Анатомия идеального кадра

«Спасти человека — это не просто зашить его раны. Это значит вернуть ему доверие к миру, укутать его душу теплом и тихим голосом доказать, что темнота вокруг больше не имеет над ним никакой власти».

Антуан де Сент-Экзюпери

Первое, что пробилось сквозь плотную, удушающую темноту ещё до того, как Авелин смогла открыть глаза, — это навязчивый, монотонный, ритмичный пищащий звук, заживо въедающийся в сознание. Он вибрировал где-то внутри черепной коробки, отмеряя секунды и не позволяя снова провалиться в забытье. С огромным трудом, будто веки были налиты жидким свинцом, Авелин приоткрыла глаза и тут же инстинктивно зажмурилась. Яркий белым свет, заливавший всё пространство вокруг, ударил по сетчатке настолько сильно, что отозвался острой, режущей болью в висках. Где-то на периферии плывущего, едва просыпающегося сознания она уловила мерное, шипящее качание аппарата над самым ухом и собственное хрипящее, рваное дыхание. Когда она всё же заставила себя разомкнуть ресницы, мир вокруг предстал размытым, стерильно-белым пятном. Авелин судорожно и быстро заморгала, пытаясь сфокусировать зрение, но в первые секунды мозг наотрез отказывался понимать, где она находится. Только спустя мгновение хаотично роящиеся мысли начали выстраиваться в логическую цепочку, донося до неё страшное осознание: всё, что она видит сквозь пелену, — это глухой больничной бокс и пугающие штативы, расставленные вокруг кровати. Едва заметно, буквально на пару миллиметров повернув голову, Авелин наткнулась взглядом на тонкие прозрачные трубки. Они змеями тянулись к её левой руке и уходили куда-то в область шеи, фиксируясь пластырем. Следом пришло ещё одно пугающее открытие — на её лицо была плотно надета прозрачная пластиковая маска. При каждом её слабом, дрожащем выдохе пластик моментально покрывался мутным конденсатом, который так же быстро исчезал перед новым, тяжёлым вдохом. Она устремила растерянный взгляд в белый потолок, и в этот момент тело накрыло волной первых физических ощущений. Горло пересохло настолько, что казалось каменным, монолитным, а губы покрылись сухими, потрескавшимися корками, которые саднили при малейшем движении. Язык ощущался чужеродным, неповоротливым куском дерева, как бы она ни пыталась сглотнуть, а во рту стоял противный, химически-горький привкус лекарств. Однако всё это отступило на задний план, стоило ей сделать первый осознанный, чуть более глубокий вдох. Нижнюю часть живота мгновенно прошила такая резкая, стягивающая и одновременно тупая боль, что Авелин судорожно зажмурилась, а из уголков глаз сами собой потекли горячие, солёные слёзы, оставляя мокрые дорожки на висках. Эта вспышка была парализующей. Из-за неё каждый кубический сантиметр воздуха давался с таким колоссальным трудом, что девушка попыталась задержать и без того прерывистое дыхание, замирая и боясь даже пошевелиться. Косясь вниз, сквозь мутную пелену она разглядела, что её живот вдоль и поперёк туго стянут белоснежными послеоперационными повязками. Попытавшись сделать едва заметное мимолётное движение, Авелин спровоцировала новую волну, которая заставила её зарыдать с ещё большей силой. Ощущение было невыносимым — будто внутренности прямо сейчас режут тупым лезвием, а сам живот казался абсолютно каменным, чужим, словно превратившимся в неподвижный кусок глины. Сломанная правая рука, как, впрочем, и остальные конечности, не слушалась от слова совсем. Обычное шевеление пальцами требовало таких усилий, будто к ним были привязаны гири. Рука ощущалась огромным, неподъёмным противовесом, намертво прибитым к постели. По всей длине плеча, зафиксированного в жёстком, тяжёлом гипсе, разливалась глухая, изматывающая пульсация. И эта физическая беспомощность, сковавшая её тело, порождала внутри одну-единственную эмоцию — абсолютную, дикую панику. Мозг соображал крайне медленно, мысли были вязкими, как кисель. Единственное, что она сейчас осознавала в полной мере, — это первобытный, леденящий ужас. В памяти зияла чёрная дыра: Авелин не помнила, как оказалась здесь, что произошло в ту ночь и что вообще с ней сделали. Её дыхание, сорвавшись, стало совсем рваным и частым. Понимая, что она заперта в собственном теле, где любое мимолётное движение приносит адские страдания, Авелин почувствовала, как внутри всё сжимается и сводит — и от физического шока, и от глухого отчаяния. Ей до безумия, до крика хотелось только одного: чтобы прямо сейчас рядом оказался папа. Чтобы его сильные руки обняли её, а знакомый голос тихо сказал, что всё уже позади, всё в порядке. Или хотя бы просто позвать кого-нибудь на помощь. Но из пересохшего, сожжённого наркозом горла вырвался лишь слабый, едва различимый сиплый стон. Однако в следующую секунду тишину реанимационного бокса разорвал резкий, громкий звук. Переведя испуганный взгляд на источник шума, Авелин увидела двух женщин в стерильной белой форме. Распахнув тяжёлую дверь, они тут же начали что-то взволнованно и громко кричать — то ли друг другу, то ли вызывая дежурного врача по коридору. Одна из них мгновенно сделала шаг назад и исчезла за дверью, а вторая стремительно бросилась к кровати Авелин. Она аккуратно склонилась над ней, её лицо оказалось совсем близко, а губы быстро задвигались, чеканя какие-то слова. Авелин честно пыталась вслушаться, но не смогла разобрать ни единого звука. Она просто стеклянным взглядом смотрела на то, как шевелятся чужие губы. Веки, набрякшие, тяжёлые и воспалённые, неумолимо тянуло вниз, а сознание стремительно ускользало, уплывая обратно в спасительную пустоту. Белый силуэт медсестры перед глазами начал размываться, теряя человеческие очертания и превращаясь в туманное пятно. Истощённый потерей крови и перегруженный болевым шоком мозг больше не мог удерживать фокус. Защитные механизмы организма сработали мгновенно, и сознание Авелин окончательно погасло, погружая её в глубокий медикаментозный сон.

***

13 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Медицинский центр Тарзана.

Когда сознание вернулось к ней во второй раз, зловещий писк реанимационных приборов и удушающее гудение аппаратов, которые так безжалостно въедались в сознание, окончательно исчезли. Первое, что увидела Авелин, с трудом разомкнув ресницы, — это чистый белоснежный потолок. Вокруг неё больше не было технического ада; напротив, в комнате стояла глухая, почти звенящая тишина, и лишь откуда-то из-за пределов палаты доносились мирные, редкие шаги и приглушённые, негромкие чужие голоса. Сделав первый осторожный вдох, Авелин с облегчением поняла, что её лицо больше не сковывает громоздкая пластиковая маска. На её месте остались лишь тонкие, почти невесомые кислородные усики в носу. Девушка даже не обратила на них особого внимания, мгновенно сконцентрировавшись на внутренних ощущениях: правая рука всё ещё изматывающе пульсировала в гипсе, а в нижней части живота при каждом рваном вдохе и выдохе отзывалась знакомая боль. Однако на этот раз она ощущалась иначе — стала более тупой, тянущей и терпимой, из-за чего Авелин впервые за всё это время смогла слабо, едва слышно выдохнуть с облегчением. Переведя скользящий, ещё сонный взгляд дальше, Авелин зацепилась за мягкий, убаюкивающий полумрак, царивший в просторной частной палате. На больших окнах были плотно задёрнуты уютные тёмные шторы, полностью отрезавшие её от внешнего мира. Скользнув глазами чуть в сторону, Авелин приметила невысокий кофейный столик напротив мягкого кожаного дивана. И стол, и диван были буквально заставлены — к своему тихому удивлению обнаружила девушка — самыми разными плюшевыми игрушками всех размеров. Рядом, заполняя стерильный больничный воздух едва уловимым сладким ароматом, стояли вазы с красивыми, яркими цветами, которые она так сильно любила. Возле них Авелин успела разглядеть ещё и несколько аккуратных стопок — возможно, книг или каких-то журналов, но полноценно сфокусировать на них зрение не получилось. Девушка почувствовала, как от этой внезапной домашней теплоты на глаза сами собой наворачиваются горячие слёзы, из-за чего весь мир снова стал расфокусированным и плывущим. Едва заметно шевельнув пальцами левой руки, лежащей на покрывале, Авелин только сейчас почувствовала чужое, надёжное и бережное тепло, крепко сжимающее её ладонь. Она резко повернула голову набок. От этого мимолётного движения сознание тут же качнулось, перед глазами поплыли серые пятна, но Авелин с замиранием сердца уставилась на человека, сидящего на приставленном стуле у самого края кровати. Это был папа. Его голова безвольно опустилась на грудь, а глаза были плотно закрыты — измученный долгим ожиданием, он заснул прямо в кресле. Даже сквозь полумрак Авелин сжавшимся сердцем заметила залегшие под его глазами тяжёлые тёмные круги. Лицо Моргана казалось пугающе осунувшимся, бледным, будто почерневшим от пережитого горя, а на лбу и в уголках рта прорезались новые, резкие складки. Он выглядел хмурым даже во сне. Дыхание отца было глубоким и ровным, но вопреки сну его пальцы продолжали намертво, судорожно удерживать хрупкую кисть светловолосой дочери, словно он боялся отпустить её хоть на секунду. Чувствуя, как слёзы крупными каплями начинают катиться по её щекам, Авелин слабо пошевелила пальцами в его ладони. Голова Моргана вскинулась в то же мгновение, будто от удара тока, и его глаза резко открылись.

Beautiful Boy (Darling Boy) — Remastered 2010

John Lennon

На несколько бесконечных секунд мужчина просто завис. Он молча, не мигая, смотрел на бледное лицо дочери, по которому, вопреки слабой, измученной улыбке на потрескавшихся губах, крупными каплями катились слёзы. В его глазах чистый, первобытный родительский страх медленно сменялся осознанием: она жива. Она действительно очнулась. Слабо, но вкладывая в это движение всю силу, на которую была способна в данный момент, Авелин сжала пальцы отца своими. Внутри неё билось лишь одно отчаянное, пульсирующее желание — порывисто обнять его, спрятаться в его защищающем тепле и навсегда забыть этот кошмар. — Папа… После этого тихого, хриплого шёпота, который мгновенно отозвался саднящей, режущей болью в иссушённом горле, Морган будто сорвался с цепи. Он резко, единым махом поднялся на ноги, но тут же, словно испугавшись собственного резкого движения, опустился обратно на край стула. Мужчина судорожно подался вперёд, прижался сухими, дрожащими губами к бледной ладони дочери, а другой рукой — трепетно, едва касаясь, будто боялся сломать её от одного прикосновения — провёл по спутанным, но всё таким же светлым и шёлковистым волосам. Авелин заметила, как сильно дрогнули его губы и как мгновенно покраснели глаза, наливаясь тяжёлыми слезами. От этого зрелища её сердце болезненно сжалось, и девушка, с трудом разлепив пересохшие губы, сипло прошептала: — Папа, не плачь… Всё хорошо. Превозмогая тупую, сковывающую боль в животе, она попыталась улыбнуться чуть шире. И тогда Морган, окончательно потеряв контроль над своими эмоциями, просто опустил голову и на несколько секунд уткнулся лбом в её хрупкую ладонь, не в силах вымолвить ни слова. Девушка видела, как крупно вздрогнули его сильные плечи, но ничего не сказала, чувствуя, как собственные слёзы подступают к горлу, мешая дышать. Тихо всхлипнув, Авелин поджала губы. Этот слабый звук заставил мужчину резко вскинуть голову. Он мгновенно подался ближе и подушечками больших пальцев бережно, мягко стёр с её бледных щек горячие дорожки слёз. — Привет, солнышко. Тише, маленькая моя, всё хорошо, — его голос звучал глухо, но в нём сквозила безграничная нежность. Морган попытался ободряюще улыбнуться, ласково поглаживая её щёку костяшками пальцев. — Всё позади. Ты как, родная? Дышать не больно? Как себя чувствуешь? Прижавшись щекой к его тёплой ладони, Авелин облегчённо выдохнула, но ответить так и не смогла. Слёзы накрыли её с новой, неудержимой силой. Уже в следующее мгновение, судорожно всхлипывая, девушка почувствовала, как в грудь заползает тот самый липкий, леденящий страх. Только теперь он был вызван не глухим непониманием, а, наоборот, внезапно вернувшимися воспоминаниями. Картинки туманной ночи, забора, блеска стали и чужого тяжёлого тела навалились на неё удушающей лавиной. Морган, непрерывно шепча что-то успокаивающее, крепче сжал её ладонь, то и дело прижимая её к своим губам. — Мне страшно… Пап, мне так страшно, — раскрыв покрасневшие от слёз глаза, просипела Авелин, устремляя умоляющий взгляд на отца. — Я… я умру? Лицо Моргана тут же стало каменным, предельно серьёзным. Он поднялся, бережно склонился над дочерью и оставил на её лбу долгий, тягучий и мягкий поцелуй, словно пытаясь этим жестом передать ей часть своей жизни. Оторвавшись, но всё так же крепко удерживая её пальцы, он аккуратно присел на самый край пышной белой больничной кровати. — Гонщица, посмотри на меня, — негромко, но с железной уверенностью попросил Морган, заглядывая ей прямо в душу и крепче сжимая её руку. — Ты в абсолютной безопасности, солнышко. И я даю тебе слово, что всё будет хорошо. Слышишь? Уже всё хорошо. Твоя единственная задача сейчас — ни о чём не волноваться, вообще ни о чём не думать и стараться почаще улыбаться мне, ладно? Он нежно, любяще щёлкнул её по кончику носа, заставляя зажмуриться, и мягко улыбнулся: — Ты сильная, гонщица. Самая сильная девочка, которую я знаю. Я буду рядом каждую секунду, а ты, пожалуйста, оставайся такой же смелой ради меня. Ради себя — в первую очередь. И для него тоже, — добавил он с тёплой, доброй усмешкой на губах, на мгновение оборачиваясь назад. Проследив за его взглядом, Авелин снова наткнулась на расставленные по всей палате букеты, плюшевых игрушек и те самые загадочные стопки книг и виниловых пластинок на столике. Сердце сделало короткий, робкий кувырок. — Я сейчас быстро схожу за дежурным врачом, отлучусь буквально на две минуты, хорошо? А потом ты сможешь полноценно отдохнуть, — Морган ещё раз ласково провёл ладонью по её щеке и поднялся с постели. Авелин, не в силах даже приподнять руку над покрывалом, лишь слабо кивнула, но в последний момент остановила отца своим тихим, совсем осипшим голосом: — Пап… Мужчина обернулся у самой двери, подошёл обратно к кровати и вопросительно, с безграничной мягкостью посмотрел на дочь. — Он… он придёт? Морган, поняв всё без лишних слов с первой же секунды, лишь тихо, понимающе усмехнулся. Он на мгновение опустил голову, пряча добрые глаза, и коротко зыркнул в сторону больничного коридора. — Обязательно, солнышко.

***

Оперевшись на мягкую белую подушку, аккуратно подложенную под спину, Авелин безучастно смотрела на небольшой экран телевизора. В нём, негромко играя, воспроизводились красочные, рисованные кадры «Пиноккио». Хоть она и знала эту сказку практически наизусть, в больничной палате, особенно когда она оставалась наедине с собой, развлечений было немного. Учитывая, что двигаться ей было практически запрещено, яркая картинка на экране служила лишь блёклым фоном для её собственных мыслей. Опустив взгляд, Авелин мягко улыбнулась. Пальцами левой руки она бережно прижимала к себе плюшевого медведя. Он был нежного бело-розового цвета, а в мягких лапах удерживал пушистое облачко с аккуратным сердечком. На нём красовалась надпись «Я люблю тебя», а чуть ниже, ровным мелким шрифтом было выведено: «Майкл». Этот медведь, пахнущий домом и его одеколоном, был её единственным осязаемым спасением в этих стерильных стенах. Вечером шестого мая у срочно доставленной в Медицинский центр Тарзана, находящийся в десяти минутах езды на запад от Энсино, Авелин был поставлен следующий клинический диагноз: множественные проникающие колото-резаные ранения брюшной полости с повреждением внутренних органов, а именно желудка, печени и кишечника, массивное внутреннее кровотечение, закрытый перелом правой плечевой кости со смещением, а также травматический и геморрагический шок третьей степени. Повреждение руки было классифицировано как закрытый косой перелом плечевой кости со смещением обломков, совмещённый с задним вывихом локтевого сустава. Это означало, что кость сломалась не ровно пополам, а треснула по спирали из-за резкого, грубого скручивания. В этой зоне проходит крупный лучевой нерв, и смещение костных фрагментов вызвало жуткий болевой шок, от которого, собственно, Авелин тогда и потеряла голос, не в силах даже закричать. Однако, поскольку крупные артерии не были порваны острыми краями кости, сильного кровотечения в самой руке удалось избежать. Расплатой за это стали огромная, багровая гематома и полный, пугающий паралич конечности, которая сейчас неподвижно покоилась в тяжёлом гипсе. Но самое страшное и критическое заключалось в другом — в ножевых ранениях. Авелин получила три проникающих удара в нижнюю часть живота, пришедшихся в правую и левую подвздошные области, а также в гипогастрий. То, что широкое лезвие осталось в ране после третьего удара, стало единственным фактором, спасшим девушке жизнь на месте преступления. Армейский нож сработал как своеобразная пробка для повреждённых сосудов. Если бы нападающий выдернул клинок в последний раз, Авелин скончалась бы от острой потери крови ещё до приезда скорой помощи, так и не добравшись до операционного стола. Каждое движение лезвия оставило внутри неё свои разрушительные следы. Благодаря первому удару нож вошёл глубоко, пробив переднюю брюшную стенку и застряв в мышцах и петлях тонкого кишечника. Для второго удара мужчина яростно выдернул клинок и вогнал его левее. В этот раз сталь задела брыжейку кишечника, где проходит плотная сеть сосудов, и насквозь повредила желудок. Из-за этого повреждения, вызвавшего мгновенное скопление крови в желудке, а также от дикого болевого спазма и шока, у Авелин лопнули сосуды в пищеводе, спровоцировав обильное, удушающее кровотечение изо рта. Последний, третий удар пришёлся в боковую часть живота, тяжело повредив край печени, но именно тогда клинок застрял в раневом канале. Внутреннее кровотечение было массивным, но запертым внутри брюшной полости. Уже в машине скорой помощи, действуя и реагируя молниеносно под вой сирен, медики прямо на ходу начали внутривенно заливать плазму и донорскую кровь, пытаясь удержать и поднять упавшее до критического минимума артериальное давление. В операционной Авелин ждала экстренная лапаротомия. Хирурги сделали глубокий разрез живота по центру, провели ушивание повреждённых органов, остановили внутреннее кровоизлияние и осуществили долгую, тщательную чистку брюшной полости, чтобы предотвратить развитие перитонита — смертельно опасного воспаления. И только после того, как жизнь девушки была окончательно отвоевана у смерти, бригада врачей занялась её сломанной правой рукой. В отделении интенсивной терапии, как оказалось, Авелин провела долгих шесть дней. Для всех её родных и близких это время растянулось в бесконечную, мучительную вечность, полную удушающего страха. За эти шесть суток врачи совершили практически невозможное: они успели стабилизировать критически низкое давление после массивной потери крови, провели сложнейшую полостную операцию, буквально по частям собрали раздробленную правую руку и наконец-то перевели девушку со стадии искусственной вентиляции лёгких на самостоятельное дыхание. После того как Авелин впервые пришла в себя и встретилась взглядом с отцом, её ещё на сутки оставили под бдительным присмотром в реанимационном боксе. И только на седьмой день, когда консилиум врачей окончательно убедился, что она способна дышать сама без кислородной маски, а угроза повторного внутреннего кровотечения миновала, Авелин разрешили перевести в обычную палату. Эта палата, расположенная в отдельном, тихом крыле госпиталя, была обустроена с максимальным комфортом. Просторная, светлая и безупречно опрятная, она была выдержана в успокаивающих, мягких пастельных тонах. Напротив широкой медицинской кровати, окружённой пищащими аппаратами контроля состояния, стоял тот самый небольшой кофейный столик и уютный диван в окружении двух прикроватных тумбочек. Чуть в стороне, на специальном настенном кронштейне, был установлен небольшой цветной телевизор, призванный хоть как-то скрасить серые больничные будни. Там практически круглые сутки крутились её любимые мультфильмы, но сейчас светловолосая девушка слушала их лишь краем уха, безучастно глядя на экран и то и дело проваливаясь в собственные тяжёлые мысли. Несмотря на то что рядом с ней постоянно дежурил отец, а палату то и дело навещали врачи и медсестры, тщательно следившие за каждым её вздохом и с которыми она даже успела неплохо поладить, Авелин почти всё время чувствовала себя откровенно плохо. Каждое утро и каждый вечер лечащий хирург лично приходил на обход для осмотра швов. Процедура смены повязок каждый раз превращалась в отдельное испытание: сухая марля неприятно тянула кожу, а прикосновения к сильно повреждённому, изрезанному животу отзывались резкой болью. Врач методично проверял, нет ли признаков воспаления и как идёт процесс затягивания тканей. Из левого бока Авелин выходила тонкая силиконовая дренажная трубка, по которой в прозрачный пластиковый мешок у кровати медленно стекала сукровица. По заверениям докторов, эту конструкцию должны были убрать только через два дня. Когда Авелин впервые опустила взгляд и увидела эту трубку внутри собственного тела, её накрыл такой пугающий, первобытный приступ паники, что медсестрам пришлось экстренно вводить успокоительное. Не меньший дискомфорт и глухую, давящую стыдливость приносил установленный мочевой катетер. Эта медицинская необходимость полностью избавляла прикованную к постели девушку от нужды вставать, но ощущалась инородно и крайне неприятно. Избавиться от него врачи разрешат только тогда, когда Авелин окрепнет настолько, чтобы сделать свои первые самостоятельные шаги по палате. Но самым мучительным и изматывающим фактором во всём этом лечении был плотный график медикаментов. Наркотические анальгетики, такие как морфий и промедол, вводились строго по часам через установленный внутривенный катетер. Без этой тяжёлой артиллерии Авелин из-за адской боли не могла сделать даже короткого вдоха. Платой за долгожданное избавление от страданий стала постоянная заторможенность: голова была тяжёлой, мысли вязкими, а саму светловолосую девушку постоянно клонило в сон. Самое страшное наступало тогда, когда действие очередного укола подходило к концу. Примерно через 4–6 часов после введения лекарства волна дикой, разрывающей боли возвращалась с новой силой, и Авелин, не в силах сдержаться, начинала тихо и беспомощно плакать, утыкаясь лицом в подушку. Антибиотики широкого спектра вводились так же регулярно. Нож, пробивший брюшную стенку, был грязным и разорвал петли кишечника, из-за чего риск развития перитонита — смертельно опасного воспаления брюшины — оставался запредельно высоким. Из-за того что её организм буквально накачивали сильнейшими противовоспалительными препаратами, во рту Авелин поселился стойкий, отвратительный горько-кислый привкус, который она успела всем сердцем возненавидеть. Помимо этого, штативы у её кровати никогда не пустовали: один за другим сменялись флаконы с физраствором и глюкозой, которые поддерживали её силы, ведь любая твёрдая еда сейчас была под строжайшим запретом. Организму позволялось принимать лишь воду — по несколько крошечных, осторожных глотков за раз. Завершали эту бесконечную систему капельниц препараты железа, необходимые для того, чтобы истощённое тело могло как можно скорее восполнить критическую потерю родной крови. Отвлёкшись от разглядывания плюшевого медведя из-за раздавшегося короткого, деликатного стука, Авелин подняла взгляд на дверь. На пороге палаты, тихонько приоткрыв массивное деревянное полотно, показался Билл. Светловолосая девушка с искренним удивлением узнала его: мужчина, сжимая в руках несколько шуршащих бумажных пакетов и одну огромную, мягкую Минни Маус в ярком платьице, осторожно прошёл вглубь комнаты. Заметив на больничной кровати бледную, но явно оживившуюся Авелин, он тепло и облегчённо улыбнулся. Окончательно осознав, кто именно пришёл её проведать, девушка инстинктивно попыталась приподняться и закопошилась в подушках, но сдвинуться с места, конечно, так и не смогла. Живот тут же отозвался резкой, скручивающей судорогой, заставив её болезненно зашипеть и замереть на месте. — Привет, маленькая чемпионка. Как ты тут? Как себя чувствуешь? — Билл аккуратно оставил все пакеты и громоздкую игрушку на кожаном диване, где та еле-еле уместилась среди других плюшевых обитателей палаты, и поспешно подошёл к кровати, присаживаясь на свободный стул. Авелин тут же изо всех сил подалась к нему навстречу — насколько ей позволяло забинтованное тело. Мужчина бережно заключил её левую ладонь в свои большие, тёплые руки, ободряюще улыбаясь ей той самой знакомой, отеческой улыбкой, которой всегда подставлял плечо в трудные минуты. — Я в порядке, Билл. Я так рада, что ты пришёл, — хрипло, со свистом отозвалась Авелин, крепко сжимая его пальцы в ответ и отчаянно пытаясь удержать на губах улыбку. — Жить точно буду, не дождутся. Она попыталась сказать это как можно легче, но Билл лишь тяжело хмыкнул, а между его густых бровей прорезалась новая глубокая складка. Шутка вышла откровенно неудачной — слишком свеж был ужас той ночи, слишком призрачной казалась грань, у которой она стояла. На самом деле Авелин было до безумия страшно, невыносимо больно и дико не по себе, даже когда палата ломилась от посетителей. Однако девушка упрямо, из последних сил выжимала из себя весь позитив, на какой только была способна её израненная душа. Она вообще всю свою жизнь, сколько себя помнила, упрямо отказывалась унывать. Что бы ни случалось, Авелин всегда старалась до последнего подбадривать окружающих, сглаживать острые углы и находить повод для улыбки — просто чтобы защитить тех, кого любила. И сейчас, когда произошло то, о чём никто из них даже помыслить не мог в самом жутком кошмаре, она продолжала цепляться за эту привычку, пытаясь разрядить гнетущую больничную атмосферу. Она ведь видела, как нечеловечески тяжело отцу. Это сквозило в каждом его движении: его голос стал непривычно тихим и глухим, а лицо казалось серым, осунувшимся и почти всё время оставалось хмурым, безжизненным маской. Морган отчаянно пытался скрыть это, пряча глаза и натягивая бодрый тон, но Авелин давно уже не была маленьким ребёнком и всё прекрасно понимала. Она видела, какой леденящий ужас за неё сковал отца, и боялась даже представить, через какой ад он прошёл, когда выбежал к воротам Роузмонт-Холла и увидел её на туманной дорожке. Что же касается самого нападения и того безумного мужчины, о котором Авелин вспоминала с удушающей тяжестью в груди и крупной дрожью во всём теле, девушка не знала ровным счётом ничего. Она честно пыталась выспрашивать — осторожно, издалека, — но Морган при любой попытке заговорить об этом упрямо молчал, словно проглотил язык. Он наотрез отказывался давать ей хоть какую-то информацию, переводя любые разговоры на отвлечённые, позитивные темы. Отец просто пытался уберечь её, ведь Авелин и без того ломало не только физически, но и морально. С её душой творилось что-то пугающее: теперь она до паники боялась темноты, в которой раньше гуляла без тени сомнения, часто и резко вздрагивала от любого громкого звука, хлопка двери или неожиданного шороха в коридоре. Её не покидало изматывающее чувство тотальной незащищённости — казалось, стоит только отцу или медсестре выйти, как из тёмного угла этой охраняемой, частной палаты бесшумно выйдет он, занесёт клинок, а она даже не сможет закричать или уползти, намертво прикованная к постели. Лечащие врачи госпиталя Тарзана успокаивали и Моргана, и саму Авелин, объясняя, что это абсолютно естественная реакция психики. После перенесённого смертельного шока у девушки развился острый посттравматический синдром. Именно этот сбой заставлял её сознание постоянно чувствовать себя в ловушке, заново прокручивать ужас туманного вечера и панически бояться одиночества. Врачи уверяли, что это поправимо. Психика человека обладает колоссальной способностью к регенерации, особенно в её пятнадцать лет. Со временем, под прикрытием мягких седативных препаратов, в окружении абсолютной заботы близких и, возможно, благодаря деликатной работе со специалистом-психотерапевтом, этот первобытный страх отпустит. Мозг поймёт, что опасность миновала, шрамы затянутся, и она снова научится спать без света и доверять тишине. Но сейчас, держась за тёплую руку Билла, Авелин знала: до этого исцеления ей предстоит пройти ещё очень долгий и тёмный путь. Переведя взгляд на сидящую на кожаном диване Минни Маус, которая была повёрнута прямо к ней, Авелин улыбнулась чуть шире, и на её бледных щеках наконец-то проступили едва заметные, милые ямочки. — Она очень красивая. Билл, спасибо тебе огромное, — её голос всё ещё звучал сипло, но в нём уже отчётливо слышалась искренняя, детская радость. Билл, проследив за её сияющим взглядом, лишь по-доброму усмехнулся. Он мягко хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся со стула, направляясь обратно к заваленному подарками дивану. — Ну, моей заслуги тут мало, — признался мужчина, принимаясь аккуратно разбирать принесённые пакеты. Склонившись над ними, он на мгновение обернулся к Авелин, глядя на неё с хитрой, понимающей улыбкой. — Майкл сам её выбирал. Он часа два таскал меня по всему магазину игрушек, перерыл кучу полок и чуть с ума меня не свёл. Сказал, что именно такая Минни тебе точно понравится. Светловолосая ничего не ответила. Она лишь смущённо опустила глаза, устремляя ласковый взгляд на лежащего рядом плюшевого мишку, и счастливо улыбнулась. Сердце в груди сделало крутой, захватывающий дух кульбит, а к щекам впервые за эту неделю прилил едва различимый, тёплый румянец. Конечно, далеко не все вещи, которыми сейчас была доверху заставлена просторная палата Авелин, принадлежали одному лишь Майклу. Добрая половина из этого вороха подарков была передана от людей, которые всем сердцем переживали за неё. Свои посылки с тёплыми пожеланиями скорейшего выздоровления прислали и Анна, и многие работники мистера Моргана — как те, с кем Авелин была прекрасно знакома с самого детства, так и те, кого она видела лишь мельком. Не остались в стороне и суровые охранники, работающие в Роузмонт-Холле уже долгие годы, и, разумеется, вся большая, шумная семья Джексонов. Малышка Джанет специально для неё нарисовала несколько больших рисунков. Они были ещё совсем детскими, немного нелепыми, забавными и яркими, но израненное сердце Авелин эти цветные карандашные штрихи согревали сильнее, чем самые роскошные и дорогие картины этого мира. Вдобавок к рисункам девочка передала ей связку красивых брелоков, несколько фарфоровых фигурок и огромного плюшевого зайца с забавными длинными ушами, который теперь преданно охранял изножье больничной койки. От парней Джексонов девушке досталась целая лавина подарков — Авелин бы сказала, пугающе много. Палата ломилась от пышных букетов самых экзотических цветов и разнообразных игрушек. Но самым трогательным подарком стали несколько распечатанных фотографий, на которых братья были запечатлены все вместе прямо во время работы на студии Мотаун. Каждая карточка была заботливо подписана с обратной стороны рукой каждого из братьев. И хотя строчки то и дело переплетали друг друга, Авелин без труда и с тихим смехом мгновенно распознавала размашистые, шутливые приписки, которые оставлял специально для неё Марлон. Старшие сёстры Джексон прислали роскошные корзины с благоухающими розами и несколько удивительно тёплых, согревающих писем. Перечитывая эти ровные строчки, полные искренней поддержки, Авелин снова и снова находила в себе силы улыбаться. Миссис Кэтрин Джексон тоже не осталась в стороне: она передала через Билла стопку ярких, интересных книг с золочёными переплётами и охапку садовых цветов. Эти цветы Кэтрин вырастила на Хейвенхёрст собственными руками — теми самыми, которыми Авелин всегда искренне восхищалась и нахваливала каждый раз, когда гостила в семейном особняке Джексонов. Вся эта колоссальная, ласковая забота безумно согревала сломленную, испуганную душу Авелин. Окружённая этими вещами, она кожей чувствовала, что не одинока в своём несчастье, и что, действительно, как и обещал отец, всё обязательно будет хорошо. У неё просто не оставалось выбора. Среди этого пёстрого великолепия подарков было кое-что, принадлежавшее исключительно Майклу — то, что лежало на отдельной тумбочке ближе всего к её изголовью. Помимо того самого зацелованного бело-розового мишки, которого она не выпускала из левой руки, Майкл умудрился передать ей частичку своей собственной, живой души. На тумбочке стоял портативный, новенький кассетный магнитофон Sony, а рядом с ним покоилась всего одна-единственная аудиокассета. На её пластиковом корпусе не было никаких заводских наклеек — лишь размашистым, до боли знакомым почерком Майкла чёрным маркером было выведено её имя: «Ави». Отец передал ей эту кассету ещё утром, мягко улыбнувшись и сказав, что Майкл просил послушать её, когда ей станет совсем одиноко или страшно. Авелин понятия не имела, что именно скрывается на этой магнитной ленте, когда и где он успел её записать, но один только вид его аккуратного почерка заставлял её сердце трепетно замирать. — Майкл просил передать тебе это лично в руки. Только с условием, если ты не будешь слишком уставшей, — добавил Билл, забавно поменяв интонацию и явно пытаясь скопировать мягкий, бережный голос своего подопечного. От этой неожиданной и точной пародии Авелин тихо, искренне рассмеялась, с живым любопытством глядя на вернувшегося на своё место мужчину. Вся её недавняя боль будто на мгновение отступила перед этим коротким проявлением домашнего тепла. Билл протянул ей тонкую, изрядно потёртую со всех сторон книгу «Питер Пэн». Девушка замерла, и её глаза удивлённо округлились — она мгновенно узнала это издание. Это была та самая, зачитанная до дыр книга, которая оставалась с Майклом ещё с самого раннего детства и которую он ценил больше любых сокровищ в мире. А сейчас этот бумажный артефакт его души оказался здесь, в больничной палате. Он действительно расстался с ней ради неё, строго наказав Биллу отдать её Авелин лично. Кинув короткий, растроганный взгляд на выжидающе смотрящего Билла, Авелин медленно протянула свободную, слабую левую руку и аккуратно приняла книгу, бережно прижимая её к своей груди, словно величайшую ценность. В другой руке мужчина сжимал длинную тонкую цепочку, на которой покачивался красивый серебряный медальон. Забрав и его, девушка поднесла украшение ближе к лицу, чтобы получше рассмотреть в полумраке палаты. Это был изящный, безупречно выполненный открывающийся кулон из благородного стерлингового серебра, сделанный в виде маленького винтажного сердца. На его гладкой лицевой стороне искусной, глубокой гравировкой переплетались две латинские буквы — «A» и «M», выведенные красивым, летящим готическим шрифтом. Они переплетались настолько тонко и причудливо, что со стороны казались единым, замысловатым узором, секрет которого был известен только им двоим. Осторожно, стараясь почти не дышать, Авелин поддела левым ногтем едва заметную боковую защёлку. Медальон с тихим, сухим щелчком раскрылся в её ладони. Внутри, на правой половинке, под крошечным защитным стёклышком была спрятана миниатюрная, очень бережно обрезанная чёрно-белая фотография. На ней Майкл — ещё совсем юный, с широкой, обезоруживающей белозубой улыбкой и своими фирменными пышными кудрями — задорно смотрел прямо на неё, слегка зажмурившись от яркого солнца. Авелин слишком хорошо помнила этот снимок. Она помнила и то, как ещё долго смеялась с этой очаровательной забавности маленького друга и его забавного выражения лица, запечатлённого на плёнке пару лет назад. Несколько секунд девушка действительно не делала ни единого вдоха, застыв на месте и заворожённо глядя на маленькое серебряное сердце, покоящееся в её пальцах. А после, когда волна нежности окончательно затопила грудь, она стиснула дрожащие пальцы вокруг кулона и подняла повлажневшие глаза на Билла. Мужчина, чуть склонившись вперёд и поджав губы, просто молча и понимающе смотрел на неё, разделяя с ней эту тихую минуту. Авелин почувствовала, как сильно и болезнечно защемило сердце сразу от целого вороха чувств. От осознания, что Майкл действительно сделал всё это сам, своими руками, специально для неё; от этой бережно вставленной фотографии, над которой она когда-то смеялась; и от внезапного, оглушительного понимания того, как же отчаянно сильно ей хочется увидеть его прямо сейчас. Ей не нужны были подарки. Ей просто нужно было уткнуться в его плечо и почувствовать, что он рядом. Билл мягко подался ближе, позволяя девушке слабо прислониться головой к его надёжному плечу, и несильно, подбадривающе сжал её здоровое плечо, тихо хмыкнув чему-то своему. Авелин вновь на мгновение опустила взгляд на медальон, а затем, с едва слышным щелчком захлопнув серебряные створки, крепко прижала его к груди, прямо поверх бьющегося сердца. Боже, как же сильно ей его не хватало.

***

Сознание, сонное, вязкое и плывущее, возвращалось к Авелин неохотно, по капле, ещё до того, как она нашла в себе силы разомкнуть тяжёлые веки. Из-за того что сейчас её израненное тело буквально жило на убойных дозах антибиотиков и сильных наркотических анальгетиках, каждое возвращение в реальный мир давалось девушке с колоссальным, изматывающим трудом. Удерживать фокус было почти невозможно. Зато проваливаться обратно в спасительное забытье получалось за долю секунды — сейчас она была подобна новорождённому ребёнку, который то и дело просыпался от внутреннего дискомфорта, а затем снова беспомощно тонул в беспамятстве. Вот только от младенца её отличало одно страшное обстоятельство: даже новорождённый мог свободно двигаться и громко, требовательно кричать, заявляя о своей боли. Она же была полностью лишена этой возможности, запертая в неподвижном, чужом теле. Когда Авелин всё же открыла глаза, её взгляд по привычке упёрся в стерильный белый потолок. Она заторможенно, медленно заморгала, прогоняя серую пелену. В палате царил приятный, мягкий полумрак, но плотные шторы на этот раз были полностью распахнуты. За огромным больничным окном властвовала густая, бархатная калифорнийская темень. Раньше Авелин до безумия любила это время суток — её завораживала ночная прохлада и щемящая, кинематографичная атмосфера Лос-Анджелеса, а ещё это всегда означало, что папа вот-вот вернётся с работы и обнимет её. Но теперь эта чернота за стеклом вызывала лишь липкий, леденящий ужас. Сердце тут же испуганно споткнулось и бешено заколотилось в груди, разгоняя по венам новую волну паники. За пределами палаты, в глухих коридорах отделения, стояла оглушающая, мёртвая тишина. Телевизор был выключен, его тёмный кинескоп тускло поблёскивал в углу, а одиноко сидящая на кожаном диване Минни Маус будто сама в испуге отвернулась от кровати, уткнувшись носом в сторону запертой двери. Не успела Авелин окончательно поддаться нарастающему страху или нащупать слабыми пальцами левой руки резиновую пульт-«грушу» экстренного вызова медсестры, как до её обострившихся чувств донеслось слабое, размеренное дыхание. Она была в палате не одна. Медленно, превозмогая головокружение, светловолосая девушка повела взглядом вбок. На приставном стуле у самого края её постели угадывался тёмный, замерший силуэт. Авелин пригляделась. Прошла одна секунда, вторая — и пелена перед глазами окончательно рассеялась, заставляя её сердце пропустить удар. Осознание того, кто именно сидит рядом, прошило её сознание уколом чистой, концентрированной радости. Сонливость моментально отступила, и Авелин, позабыв о запретах врачей, оживлённо зашевелилась, уставившись на ночного гостя во все глаза. Напротив неё, устало склонив кудрявую голову к левому плечу, спал Майкл. Его волосы, неизменно пышные, больше похожие на мягкое, невесомое облако, в некоторых местах забавно и хаотично торчали в разные стороны — видимо, он долго и нервно ерошил их пальцами перед тем, как отключиться. От этой до боли знакомой, домашней картины на бледных, потрескавшихся губах Авелин невольно расцвела робкая, нежная улыбка. Майкл сидел, широко расставив ноги; левой рукой он подпирал собственную щёку, уперев локоть в жёсткий подлокотник, а его правая рука, расслабленно покоящаяся на краю матраса, бережно и крепко сжимала её левые пальцы. Переведя взгляд на их переплетённые ладони, светловолосая девушка тихо, прерывисто выдохнула. Она чувствовала, как её сердце, наконец-то выравнивая свой сумасшедший ритм, сладко и трепетно сжимается. Но теперь это было не удушающее чувство страха или смертельной тревоги, а переполняющая всё существо волна абсолютного тепла. Сейчас, когда он был здесь, когда его ладонь делилась своим живым, подлинным теплом, весь кошмар той туманной ночи растаял. Авелин впервые за всё это время ощутила себя в полной, абсолютной безопасности. Ей казалось, что пока Майкл держит её за руку, ни одно зло в мире не посмеет к ней прикоснуться. Чувствуя, как внутри всё буквально распирает от детского восторга и нетерпения, Авелин осторожно, едва заметно пошевелила пальцами, слабо встряхивая его большую, тёплую руку. Разумеется, будить парня, который выглядел смертельно уставшим и измученным, ей было бесконечно жаль. Он спал так глубоко, что ей, наоборот, хотелось наколдовать для него самую мягкую постель, укрыть пушистым одеялом и тихо прочитать сказку на ночь или спеть колыбельную — лишь бы его сон стал ещё крепче и спокойнее. Но эгоистичное желание услышать его голос оказалось сильнее. — Майкл… Майкл, — негромко, сорванным и хриплым после сна шёпотом позвала Авелин. Она чуть настойчивее сжала его пальцы, слегка потянув его расслабленную ладонь на себя. — Просыпайся, пожалуйста. Слышишь меня? Через несколько секунд её упорных стараний парень заворочался. Майкл медленно, тяжело поднял голову, смешно зажмурился и несколько раз заторможенно проморгался, пытаясь сообразить, где находится. Наконец его глубокие, тёмные глаза сфокусировались на лице Авелин. Видя этот сонный, трогательный и совершенно недоумевающий взгляд, светловолосая девушка тепло улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается истома. — Привет, Майки, — нежно, едва слышно прошептала она, расплываясь в самой искренней улыбке, на которую только была способна. Она сама удивилась тому, насколько трепетно, сладко и беззащитно прозвучал её собственный голос в этой удушающей тишине. В то же мгновение сон с Майкла слетел подчистую, будто его окатили ледяной водой. Его глаза распахнулись, в них вспыхнуло что-то дикое, порывистое. Он резко подался всем телом вперёд, инстинктивно потянувшись к ней, чтобы заключить в объятия, но в последнюю секунду резко одёрнул себя, вспомнив про её швы и гипс. Поумерив свой пыл, он лишь судорожно, до белизны в костяшках сжал её ладонь и склонился к её лицу так близко, что Авелин ощутила кожей его частое, горячее дыхание. — Ави… Боже, ты очнулась, — его голос сорвался на глухой, прерывистый шёпот, в котором звенели слёзы. — Видит Бог, как я молился об этом… Как я рад, что ты пришла в себя. Спасибо… Спасибо тебе, что ты со мной. Майкл запричитал, не останавливаясь, его быстрый, испуганный взгляд метался по её бледному лицу, фиксируя каждую деталь, каждую чёрточку. — Как ты себя чувствуешь, Ави? Тебе очень больно? Мне нужно позвать врача? Прямо сейчас, да? Извини… Извини, я, наверное, слишком сильно сжал твою руку, — парень вдруг испуганно замер, его лицо залила краска смущения, и он начал поспешно разжимать пальцы, собираясь отстраниться обратно на стул. Но Авелин, моментально среагировав на это движение, не позволила ему уйти. Она проявила неожиданную для своего состояния прыть — перехватила его ладонь своими тонкими пальцами и мягко, но упрямо потянула обратно, заставляя остаться рядом. Поймав его растерянный, безмолвно вопрошающий взгляд, Авелин тихо, надтреснуто рассмеялась, хотя от этого смеха швы на животе снова неприятно натянулись. — Я в полном порядке, Майки. Правда, не глупи, — ласково успокоила она его, утягивая его руку ближе к себе. — Я… я просто безумно рада, что ты здесь. Рядом. Она на секунду замялась, смущённо облизала сухие, потрескавшиеся губы и отвела взгляд на покрывало. — Мне тебя очень не хватало, — добавила она совсем тихо, а затем снова аккуратно подняла глаза на замершего парня. После этих слов Майкл словно растерял весь свой словесный запас. Он глубоко, рвано вздохнул, и его лицо в одно мгновение превратилось в холст, на котором смешались самые противоречивые эмоции. Он выглядел одновременно и глубоко задумчивым, и отчаянно печальным, и безумно виноватым, и до невозможности смущённым. Авелин даже растерялась, заворожённо наблюдая за тем, как мимика на чужом лице меняется буквально каждую секунду, отражая бурю в его душе. — Прости меня, Ави… Пожалуйста, прости, что я не пришёл сразу же, как только тебя перевели из реанимации, — Майкл заговорил быстро, сбивчиво, заламывая пальцы свободной руки. — Я так хотел, ты бы знала! Я с ума сходил дома, я и Биллу прямо со студии звонил каждые полчаса, и мистеру Моргану, расспрашивал о тебе… Но Джозеф… — он резко осёкся, покачал головой, и в его глазах полыхнула непривычная, тёмная злость. Вдруг, не сдержав нахлынувшего раздражения, Майкл резко пнул носком ботинка тяжелую металлическую ножку стула. Звук получился громким, как выстрел в тихой палате. От этого резкого шума Авелин испуганно и крупно вздрогнула всем телом, инстинктивно вжимаясь спиной в подушки. Заметив её реакцию, парень моментально осекся. Его лицо побледнело, он виновато, судорожно поджал губы и с нескрываемым раскаянием ещё крепче, но максимально бережно сжал её тёплую ладонь, безмолвно умоляя о прощении за свою вспышку. — Извини, Ави… Прости, я дурак, — уже тише и гораздо увереннее произнес он, заглядывая ей прямо в душу своими огромными, оленьими глазами. — Я приехал сюда, как только смог вырваться из-под его контроля. И я даю тебе слово: я буду приезжать каждый божий вечер. Чего бы мне это ни стоило. Я так сильно волновался за тебя… Я думал, что потеряю тебя, чуть с ума не сошёл от этой мысли. В его голосе было столько подлинной, неприкрытой боли, что у Авелин перехватило дыхание. На мгновение Майкл низко опустил голову, пряча лицо, словно стесняясь своей минутной слабости. Девушка, затаив дыхание, проследила за этим надломленным движением. Её сердце заныло от сострадания. Она медленно поджала губы, а в следующий момент, аккуратно высвободив левую ладонь из его хватки, приподняла руку и запустила свои тонкие пальцы прямо в его пушистые, мягкие чёрные волосы. Осторожно, едва ощутимо она начала поглаживать его непослушные кудрявые пряди, успокаивая его так, как умела только она одна. — Не смей извиняться, Майкл. Пожалуйста, — покачав головой, легко и ласково отозвалась Авелин, заставляя его поднять взгляд. — Самое главное — это то, что прямо сейчас ты сидишь здесь, со мной. Я в абсолютном порядке, слышишь? Живая. Поэтому я очень прошу тебя: не изводи себя и не волнуйся за меня так сильно. Она слабо, но бесконечно нежно улыбнулась, глядя в его медленно поднимающиеся, блестящие от подступающих слёз глаза, и поняла, что эта ночь больше не кажется ей такой тёмной и пугающей. — Я так рад, что ты… в относительном порядке. Правда, Ави. Боже, я не мог буквально… я ничего не мог делать, пока знал, что ты… Слово «умираешь» так и осталось непроизнесённым, застряв тяжёлым, удушливым комком в его горле, но Авелин, конечно, поняла всё без лишних слов. Она видела этот невысказанный ужас в его глазах, поэтому мягко опустила ладонь обратно на покрывало, безошибочно находя его большую руку. Парень, едва почувствовав это мимолётное касание, тут же судорожно переплёг их пальцы вместе, замыкая замок. Сейчас, казалось, чтобы окончательно поверить в чудо и убедиться, что она действительно жива, дышит и пришла в себя, Майклу требовалось как можно больше физического контакта. Ему нужно было осязать её тепло, иначе объяснить то, почему он так пристально, пугающе ярко сверкая глазами и ни на секунду не отводя взгляда в сторону, смотрел на неё, девушка просто не могла. Его взгляд был буквально прикован к ней. Он медленно, почти благоговейно блуждал по её лицу, подмечая каждую деталь. Подушечка его большого пальца неспешно, ритмично поглаживала её тыльную сторону ладони, пока глаза продолжали скользить по родным чертам, будто Майкл всё ещё не мог до конца осознать, что перед ним сейчас действительно его Ави. Пускай уставшая, измождённая, пугающе бледная и едва заметно дрожащая от слабости, но всё ещё она — с теми же бездонными, сверкающими голубыми глазами, в которых теплилась жизнь. — Мама просила передать, чтобы ты меньше переживала и скорее восстанавливалась. Они завтра с братьями обязательно заедут ближе к вечеру, — нарушив эту уютную, буквально осязаемо тёплую тишину палаты, негромко произнёс Майкл, всё так же не отрывая от неё заворожённого взгляда. Авелин на его слова лишь слабо, благодарно улыбнулась, чувствуя, как глубоко в груди разливается концентрированное, щемящее тепло. Мысль о том, сколько людей сейчас думают о ней, придавала сил. — А ты… ты придешь? — чуть замявшись и робко прикусив губу, всё-таки спросила светловолосая, глядя на друга с внезапно накатившим, искренним волнением. Ей жизненно необходимо было услышать подтверждение. Парень вместо ответа лишь тихо, гортанно рассмеялся, качая головой. От этого его плечи расслабленно дрогнули, а Авелин посмотрела на него совершенно недоумевающим, слегка обиженным взглядом. — Глупая, — ласково протянул Майкл. Вскинув брови, девушка шутливо нахмурилась, с наигранным возмущением уставившись на парня. От этого её выражения лица он рассмеялся только громче — этот звук, чистый и искренний, на мгновение полностью прогнал из палаты давящую больничную атмосферу. Впрочем, Майкл тут же поспешил исправиться: он покрепче, но предельно мягко сжал её пальцы, осторожно поглаживая их, утихомиривая её напускной гнев. — Конечно, я приеду. Я же сказал, что буду приезжать каждый божий день, — улыбнувшись, шутливо добавил он, наклоняя голову набок. — Ты меня ещё выгонять отсюда будешь, вот увидишь. Скажешь: «Майкл, ты мне надоел, уходи». Девушка, забавно сложив губы уточкой, лишь громко, многострадальчески выдохнула в ответ на его дразнилку. Наткнувшись на чужой внимательный, вопросительный взгляд, она внезапно посерьёзнела. — Если бы… — уже чуть тише добавила Авелин, и её губы тронула слабая, немного грустная улыбка. — В те моменты, когда я не сплю и остаюсь совсем одна, здесь ужасно скучно. И одиноко. И шторы эти… Майкл на её слова, напротив, тут же нахмурился. Веселье мгновенно сошло с его лица, уступая место глубокой, взрослой заботе. Он понимающе и очень чутко всмотрелся в её голубые глаза, словно пытаясь забрать себе хотя бы часть той тревоги, что терзала её в одиночестве. — Я буду стараться вырываться к тебе как можно чаще, ладно? Даже если ради этого придётся сбегать через чёрный ход. Обещаю тебе, — мягко, но с абсолютной, нерушимой решимостью произнёс парень. В следующий момент, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному порыву, Майкл медленно вытянул свободную руку вперёд. Совершенно неожиданно для Авелин его длинные, изящные пальцы коснулись её лица. Он подхватил непослушную белоснежную прядь волос, выбившуюся из общей массы, и запредельно осторожным, невесомым движением заправил её за ушко стремительно краснеющей девушки. Его пальцы на секунду задержались у её виска, едва ощутимо, ласково коснувшись горячей кожи. Авелин замерла, робко глядя на него снизу вверх. Она едва заметно поджала губы, чувствуя, как её сердце мгновенно пускается в безумный, хаотичный пляс, а глубоко внутри всё приятно, сладко сжимается в тугой узел. Она была до безумия смущена — и этой внезапной, интимной близостью, и его горящим взглядом, и этим совершенно неожиданным, трепетным действием. Похоже, масштаб содеянного дошёл до Майкла только сейчас. Парень неловко, прерывисто откашлялся и поспешно выпрямился на стуле, убирая руку. Его взгляд тут же испуганно забегал по палате, начисто теряя прежнюю уверенность, а на смуглых щеках проступил едва заметный, очаровательный румянец. Тишина, вновь воцарившаяся между ними, стала совсем другой — тонкой, волнующей и наполненной чем-то гораздо большим, чем просто дружеская поддержка. Задумавшись и на секунду отведя взгляд, Авелин несильно потрясла чужую ладонь, привлекая к себе внимание, и негромко произнесла: — Майкл… Парень тут же перевёл всё своё внимание на позвавшую его девушку. Всё ещё немного смущённый после недавнего момента, он устремил свой вопросительный, слегка бегающий взгляд на светловолосую, выжидая, что она скажет. — Ты… ты знаешь что-то про то, что произошло? Про того мужчину? Папа мне не говорит вообще ничего, — вздохнув, тихо и печально проговорила Авелин, с робкой надеждой заглядывая в глаза друга. Майкл после её слов мгновенно переменился в лице и нахмурился. Его взгляд, ещё мгновение назад бывший мягким, резко заострился, а черты лица напряглись. Мужские пальцы сжали ладонь девушки заметно сильнее, чем до этого, инстинктивно, будто он пытался удержать её, защитить от самой этой темы. — Ави, ты должна сейчас отдыхать, — хрипло произнёс Майкл, пристально всматриваясь в её глаза. По одному только этому глухому, предостерегающему тону, каким он это произнёс, и по его слишком серьёзному взгляду Авелин тут же поняла без всяких сомнений — он знает абсолютно всё. Знает каждую пугающую деталь той ночи, которую от неё так тщательно скрывал отец. — Майкл… — тихо попыталась настоять светловолосая, но парень её тут же перебил, мягко, упреждающе сжимая её пальцы. — Пожалуйста, Ави. Тебе сейчас категорически нельзя волноваться. Я хочу, чтобы ты просто отдыхала, поправлялась, смотрела свои любимые мультфильмы и… — он запнулся на полуслове. Скользнув в сторону, его взгляд случайно наткнулся на серебристый медальон, который бережно лежал на тумбочке у самого изголовья кровати Авелин. Проследив за его направлением, светловолосая девушка решила всё-таки не напирать на него с расспросами — по крайней мере, пока что. Она мягко улыбнулась, переводя на Майкла свой самый тёплый, ласковый взгляд. — Спасибо тебе огромное за него. Он просто потрясающий, правда. Очень, очень красивый, — негромко, но до предела искренне произнесла девушка. Она заметила, как после этих слов из груди парня вырвался рваный, судорожный выдох облегчения. — Ты его сам сделал? — медленно склонив голову к плечу, спросила Авелин, с неподдельным любопытством разглядывая друга. Майкл, зеркально повторив её движение головой, наконец-то расслабился, и на его губах снова заиграла мягкая улыбка. — Сам, — кивнув, подтвердил он, смущённо и очень трепетно глядя на смотрящую на него девушку. Протянув левую руку, Авелин аккуратно потянулась, чтобы поднять кулон. Майкл тут же пришёл ей на помощь, бережно подхватив цепочку своими длинными пальцами, чтобы она лишний раз не напрягала мышцы и не тревожила шов на животе. Девушка уложила серебряное сердечко в ладонь и осторожно, со знакомым замиранием сердца поддела крошечную защёлку. Слабо улыбнувшись, Авелин повернула открытые створки медальона прямо к Майклу — так, чтобы он мог чётко видеть свою собственную маленькую фотографию. Заметив, как парень забавно закатывает глаза и в притворном ужасе прикрывает лицо свободной ладонью, скрывая улыбку, девушка осторожно, звонко засмеялась, изо всех сил стараясь контролировать дыхание, чтобы не заболел живот. — Ты такое чудо, Майкл, — ласково протянула светловолосая, наблюдая за тем, как парень качает головой, склоняя её всё ниже от смущения. А после, чуть вздохнув, уже совершенно спокойно и серьёзно произнесла: — Я буду его хранить. Всегда. Спасибо тебе, Майки. Она покрепче сжала его ладонь в своей, заставляя его снова поднять на неё взгляд, и мягко улыбнулась. — Поможешь надеть? Майкл отреагировал мгновенно. Он тут же поднялся со своего стула на ноги и аккуратно перехватил медальон из её пальцев. Парень плавно склонился над светловолосой, которая попыталась слегка приподнять голову над подушкой. Заметив, как ей тяжело, Майкл тут же бережно придержал её за плечи своей свободной рукой, действуя запредельно осторожно. На секунду его внимательный, сосредоточенный взгляд замер на её лице, а затем, обернув тонкую серебряную цепочку вокруг её шеи, он аккуратно застегнул крошечный замочек. Убедившись, что всё сделано правильно, Майкл плавно опустился обратно на своё место. Он уложил ладони на собственные колени и замер, не отрывая взгляда от девушки. Авелин, опустив подбородок вниз, наткнулась взглядом на всё того же маленького, широко улыбающегося Майкла под стёклышком. Она посмотрела на сидящего перед ней парня и улыбнулась ему точно так же — ярко, чисто и бесконечно искренне. Вдруг, всполошившись, Авелин встрепенулась и негромко произнесла: — Майки, а что на том магнитофоне, который ты передал мне? Я так и не успела послушать, всё время сплю из-за этих обезболивающих, — грустно улыбнувшись, произнесла Авелин, глядя на друга с живым интересом. Майкл, как-то совсем нервно вздохнув, кинул быстрый, почти испуганный взгляд на новенький прибор Sony, сиротливо лежащий у самого изголовья её кровати, а затем снова перевёл глаза на неё. — Ты… ты хочешь прямо сейчас послушать? — запнувшись, взволнованно спросил парень, торопливо поглядывая на Авелин, словно надеялся, что она передумает или отложит это на потом. Девушка, слегка сощурившись, внимательно посмотрела на явно нервничающего парня, чьё смущение сейчас можно было буквально потрогать руками. Протянув свою левую руку, Авелин осторожно перехватила его ладонь и мягко, успокаивающе сжала её в своей, ласково глядя на Майкла снизу вверх. — Очень хочу. Если можно, конечно, — лукаво добавила девушка, расплываясь в хитрой улыбке. Неловко прокашлявшись, парень нехотя поднялся с места. Авелин наблюдала за каждым его движением с высоко приподнятыми бровями и затаённым дыханием. Майкл протянул руку к тумбочке, бережно взял магнитофон и, кинув на неё быстрый, смущённый взгляд из-под своих пушистых ресниц, тяжело вздохнул. Он опустился назад на стул, трепетно притягивая к себе на колени пластиковый прибор, внутри которого уже стояла та самая заветная кассета с надписью «Ави». Авелин наблюдала за его приготовлениями с мягкой, любящей улыбкой на губах и самым искренним любопытством. Она видела, как подрагивают его длинные пальцы, занесённые над кнопкой воспроизведения, и чувствовала, как от этого распирающего её предвкушения глубоко внутри всё сладко и волнующе сжимается. Майкл опустил взгляд на магнитофон, будто собирался с духом перед самым важным выступлением в своей жизни. Его палец на секунду замер над крупной клавишей «Play». Комната, казалось, окончательно погрузилась в звенящую, запредельную тишину, в которой отчётливо слышался лишь ровный, размеренный ритм больничных мониторов. — Только… пообещай, что не будешь смеяться, ладно? — тихо, почти умоляюще попросил он, подняв на неё свои огромные, беззащитные глаза, в которых сейчас читалось крайнее, почти детское волнение. Авелин лишь сильнее сжала его пальцы и покорно кивнула, не сводя с него заворожённого, ласкового взгляда. Ей хотелось поддержать его, успокоить эту дрожь, которую она отчётливо улавливала в его ладони. Майкл шумно выдохнул и с мягким, глухим щелчком вдавил кнопку. Из небольшого динамика сначала раздалось тихое, характерное шуршание крутящейся магнитной ленты. Авелин затаила дыхание, боясь пропустить хоть один предвещающий звук. Через секунду послышался короткий, смазанный шорох — будто кто-то случайно задел микрофон, настраивая его поближе к себе, а затем раздался глубокий, рваный вздох самого Майкла на записи. И сразу за ним, мягко и объёмно, пространство палаты заполнили первые живые звуки. Это была акустическая гитара. Майкл не стал записывать сложные, быстрые переборы, к которым привыкли фанаты на студийных сессиях группы. Звучали очень простые, медленные и невероятно глубокие, обволакивающие минорные аккорды. Струны отзывались чистым, слегка глуховатым звоном под его пальцами, создавая ощущение, будто музыкант сидит в паре шагов от неё, в самом тёмном углу палаты. Музыка лилась неторопливо, бережно, словно убаюкивая, и в то же время от этой пронзительной, интимной мелодии по коже Авелин мгновенно побежали колкие, трепетные мурашки. Она почувствовала, как по телу разливается ментоловая прохлада, заставляя забыть о ноющей боли. А затем полился его голос. Он звучал совершенно не так, как на пластинках Мотаун. Там не было идеального студийного лоска, эха или громкого бэк-вокала братьев. Голос семнадцатилетнего Майкла на этой кассете был запредельно близким, мягким и каким-то обнажённым, переходящим в интимный полушёпот. Он пел так тихо, словно боялся потревожить её покой, но в каждом звуке, в каждой растянутой ноте сквозила такая колоссальная, щемящая нежность, что у Авелин тут же перехватило дыхание.

Shadows are crawling outside of your door

Мягко вывел Майкл сквозь динамик. Авелин почувствовала, как её сердце пропустило удар, а дыхание перехватило от того, насколько точно он угадал её внутренний кошмар. Настоящий Майкл, сидевший перед ней, тут же низко опустил голову. Его плечи мгновенно напряглись, он смущённо спрятал лицо под нависшими пушистыми кудрями, утыкаясь взглядом куда-то в пол, но руку её не выпустил — наоборот, судорожно, до побеления костяшек сжал её ладонь, делясь своим живым теплом.

But you don't have to look at the dark anymore

Авелин заворожённо всматривалась в его склонённую макушку, замечая, как покраснели кончики его ушей. Внутри неё всё трепетало от осознания, что этот парень, которого боготворили миллионы, сейчас сидит здесь, такой беззащитный и искренний, только ради неё одной.

Close your eyes, my beautiful star

Каждое слово Майкл пропевал с особенным, едва уловимым придыханием. Настоящий Майкл при этом лишь сильнее ссутулился, его свободная рука нервно затеребила край собственной рубашки, выдавая крайнюю степень волнения. Он буквально сгорал от неловкости, обнажая перед ней свою душу.

I’ll hold the world so it won't hurt you, no matter how far

Just hold on to me, don’t you cry

The fog will fade under the endless sky

Строчки лились плавно, переплетаясь с неторопливым, мягким плачем гитарных струн. В стиле Майкла сквозила его уникальная, врождённая магия: он чуть заметно растягивал гласные, делал едва уловимые, чисто интуитивные вздохи между словами, отчего песня казалась живым, бьющимся сердцем. В какой-то момент на плёнке было отчётливо слышно, как его голос на высокой ноте едва заметно, болезненно дрогнул — признак того, как тяжело и горько ему было петь эти слова, пока Авелин находилась в больнице, и как сильно он сдерживал рвущиеся наружу эмоции во время записи.

You are safe now, my girl, just breathe in

The morning will come, and we’re gonna win

Авелин слушала, и её глаза стремительно заволакивало горячими, крупными слезами. Они лопались на ресницах и медленно покатились по её бледным щекам, оставляя влажные дорожки. Но это не были слёзы боли от швов или страха перед ночной темнотой, которая ещё несколько минут назад казалась ей зловещей. Эта песня, созданная им специально для неё, втайне от всего мира, проникала под кожу глубже любых лекарств и анальгетиков. Она физически чувствовала, как этот нежный, родной голос, словно тёплое, невесомое одеяло, укутывает её израненную душу, вытесняя из неё остатки липкого кошмара. Страх темноты, тумана, того безумного мужчины — всё это просто растворялось, теряя свою силу перед этой абсолютной, чистой защитой, которой дышал каждый аккорд. Она повернула голову к Майклу, не пытаясь смахнуть слёзы. Парень сидел, полностью ушедший в себя, его тёмные кудри скрывали лицо, а взгляд был опущен в пол. Авелин видела, как тяжело, прерывисто вздымается его грудная клетка. Он безумно смущался своей искренности, своей уязвимости, которую только что полностью обнажил перед ней через этот пластиковый прибор, но при этом его пальцы продолжали бережно и крепко удерживать её ладонь, словно якорь. Гитара на записи сделала последний, затихающий перебор. Струны замерли, оставляя после себя долгое, вибрирующее в воздухе эхо. Музыка полностью стихла. Но кассета не выключилась сразу. Ещё пару секунд в тишине палаты из динамика раздавалось лишь его близкое, чуть прерывистое дыхание на плёнке, а затем, прямо перед самым щелчком автоматической остановки ленты, виртуальный Майкл тихо, едва слышно прошептал в микрофон: — Я рядом. Просто дыши. Раздался сухой, громкий щелчок клавиши «Stop», и палата снова погрузилась в первозданный полумрак. Авелин всхлипнула — тихо, хрипло, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Майкл от этого звука тут же испуганно вскинул голову. Его глаза, блестящие от подступающих слёз, были полны такого дикого волнения и вины, будто он сделал что-то не так, переступил черту или сделал ей больно. Его взгляд, растерянный и уязвимый, заметался по её мокрому лицу. — Ави, ну же, не плачь… Тебе больно? Боже, прости меня, я такой дурак, — в его голосе, обычно таком мягком, сейчас зазвенела чистая, неприкрытая паника. Майкл испуганно округлил свои огромные глаза. — Мистер Морган же строго-настрого запретил мне тебя волновать… Сказал, что тебе сейчас нельзя нервничать, совсем нельзя. Прости меня, Ави… Мне позвать врача? Давай я позову? Парень стал похож на испуганного, растерянного ребёнка, который безумно боится сделать что-то не так. Он поспешно, едва не выронив от волнения, отложил портативный магнитофон на край тумбочки и протянул к девушке обе руки. Его ладони беспомощно зависли в воздухе над больничным одеялом, мелко подрагивая — Майкл отчаянно хотел прикоснуться к ней, обнять, успокоить, но до удушающего ужаса боялся потревожить медицинские датчики или причинить боль её израненному телу. Он уже был готов сорваться с места, чтобы нажать на кнопку вызова дежурной медсестры, но Авелин вовремя пресекла его панику. Она лишь слабо, но бесконечно счастливо покачала головой, судорожно вытирая свободной рукой горячие, крупные слёзы, упрямо скатывающиеся по бледным щекам. Превозмогая свинцовую слабость во всём теле и резкую, ноющую боль от натянувшихся швов на животе, девушка аккуратно перехватила обе его ладони. Её тонкие пальцы крепко, насколько хватало оставшихся сил, вцепились в его тёплые руки, утягивая их на себя и заставляя парня склониться к ней ещё ближе. — Это чудесно, Майки… у меня просто слов нет, правда, — её голос сорвался на тихий, дрожащий шёпот, в котором звенела такая благоговейная, щемящая благодарность, что Майкл замер, послушно застывая прямо над её лицом и ловя каждое дыхание. — Я плачу только потому, что для меня ещё никто и никогда в жизни не делал ничего подобного. И это… это просто… Судорожно, шумно выдохнув, Авелин подняла глаза к белому потолку палаты, заторможенно моргая. Она мысленно приказывала себе успокоиться, сделать глубокий вдох и прекратить лить слёзы перед и без того дёрганым, смущённым другом. Ей меньше всего хотелось, чтобы он чувствовал себя виноватым за то, что сотворил для неё настоящее, осязаемое чудо. — Это лучшее, что я когда-либо слышала в своей жизни, Майкл. Ты даже не представляешь, в каком я сейчас восторге, у меня действительно перехватило дыхание… Я просто стала слишком сентиментальной из-за всех этих капельниц и лекарств, — тихо, хрипло посмеявшись сквозь остаточные слёзы, пролепетала Авелин и свободной ладонью стыдливо прикрыла своё заплаканное, раскрасневшееся лицо. Сейчас внутри неё бушевал, искрился и переворачивался вверх дном такой колоссальный, лавинообразный ворох чувств, что она пребывала в откровенной, оглушительной растерянности. Такого, кажется — а точнее, она была уверена в этом на все сто процентов — девушка ещё ни разу не испытывала за все свои пятнадцать лет. В её голове просто не укладывалось, как этот парень, у которого из-за изнурительных репетиций, записей и постоянного давления со стороны семьи не всегда оставалось времени даже на то, чтобы нормально поесть или поспать, сидел один, подбирал эти аккорды и писал эти строки. Писал песню для неё. Только для неё одной — не для нового сольного альбома, не для лейбла, не на продажу и не для общего прослушивания под строгим, леденящим прицелом Джозефа. Эта песня принадлежала только им двум, став их общим, невидимым щитом. И это было просто невероятно. Майкл заворожённо смотрел на неё, ловя каждую мимолётную эмоцию на её лице. Заметив, как она прячет глаза, он мягко, запредельно бережно перехватил её запястье. Своими длинными, изящные пальцами он аккуратно отнял ладонь от лица девушки, открывая её взору, и тут же переплёл их пальцы вместе, замыкая в надёжный, согревающий замок. Склонившись ещё чуть ближе, так что его пушистые кудри едва не коснулись её лба, он успокаивающе, ласково зашептал: — Не плачь, пожалуйста, Ави… Пожалуйста. Всё хорошо, слышишь? У нас осталось не так много времени. Хочешь… хочешь, я тебе почитаю? Он слабо, но так нежно и тепло улыбнулся, глядя ей прямо в душу. Авелин от этого предложения мгновенно, согласно кивнула, даже не задумываясь. Она перевела свой блестящий от слёз взгляд вбок, отыскивая глазами ту самую старую, изрядно потёртую книгу «Питер Пэн», которую раннее передал ей Билл. Майкл, безошибочно проследив за её траекторией, улыбнулся ещё шире, и на его лице отразилось искреннее, облегчённое мальчишеское ликование. — Читаешь мои мысли, — тихо, гортанно засмеявшись, произнёс он. Парень аккуратно потянулся свободной рукой к тумбочке, подхватывая знакомый бумажный переплёт, и поудобнее устроился на своём жёстком стуле, пододвигаясь вплотную к матрасу. Одной рукой он всё ещё крепко и надёжно сжимал слабые пальцы девушки, неспешно, ритмично поглаживая их большим пальцем и делясь своим успокаивающим теплом. А второй рукой Майкл бережно раскрыл тонкую книгу на первой, зачитанной до дыр странице. Авелин устало прикрыла глаза, готовая ловить каждый звук. Его мягкий, певучий голос, лишённый сейчас всякого эстрадного напряжения и звучащий непривычно глубоко, заструился в полумраке палаты, унося её далеко-далеко отсюда, в самую настоящую, безопасную сказку, где не было боли, тумана и страха: — «Все дети, кроме одного-единственного на свете, рано или поздно вырастают. Они узнают об этом довольно рано, и Венди узнала об этом вот как…» Слушая этот обволакивающий, мягкий голос и ловя его мерное, тихое дыхание в уютной полутьме больничной палаты, Авелин почувствовала, как её веки наливаются свинцовой тяжестью. Сильные наркотические анальгетиками и успокоительные, беспрерывно поступающие в её кровь через капельницу, снова начали брать своё, неумолимо утягивая сознание в сонную, вязкую дремоту. Реальность вокруг постепенно теряла свои чёткие контуры, размываясь и превращаясь в тёплое облако. Но даже сквозь эту подступающую пелену Авелин всё ещё отчётливо ощущала физическое присутствие Майкла. Парень сидел совсем рядом, почти невесомо поглаживая подушечкой большого пальца её беззащитные, тонкие пальцы. Это запредельно аккуратное, нежное прикосновение дарило такое умиротворение, какого она не чувствовала уже очень давно. Сам Майкл лишь изредка прерывал чтение, чтобы бросить на неё быстрый, украдчивый взгляд поверх потрёпанных страниц. Видя, как расслабляются черты её лица, и как лениво подрагивают её светлые ресницы, он каждый раз тепло, едва заметно улыбался одними уголками губ, а затем снова возвращался к тексту, стараясь читать ещё тише и певучее. Голос парня звучал убаюкивающе, плавно ведя её по сюжету любимой книги, пока финальные строчки романа не подошли к своему логическому концу: — «…И так будет продолжаться до тех пор, пока дети не перестанут быть весёлыми, непонимающими и бесхитростными». Майкл тихо, с едва слышным шелестом закрыл книгу, стараясь не нарушить воцарившуюся в комнате хрупкую магию. Сквозь навалившуюся глубокую дрёму Авелин уловила, как его дыхание на секунду замерло, а затем раздался его тихий, полный искреннего сожаления полушёпот, заставивший её сознание на мгновение встрепенуться: — Ави… Мне уже пора. Билл ждёт внизу. Девушка, лениво и недовольно зажмурившись, с огромным трудом разомкнула тяжёлые глаза. Пелена перед взглядом рассеялась, и она увидела Майкла, который уже стоял на ногах у её постели. Он аккуратно положил потрёпанную книгу на тумбочку, вернул на место магнитофон и теперь замер, глядя на неё сверху вниз. На его смуглом лице блуждала сложная, одновременно тёплая и щемяще-грустная улыбка. — Уже?.. — сонно, едва ворочая языком, пролепетала Авелин, и в её хриплом голосе послышались детские, капризные нотки. Ей отчаянно не хотелось отпускать его обратно в ту пугающую темноту за окном. Майкл тяжело, понимающе вздохнул и покорно кивнул, пряча руки в карманы брюк, но тут же поспешил успокоить её, заметив, как в её голубых глазах промелькнула тень тревоги: — К сожалению, да. Но ты не переживай, слышишь? Я приду завтра. И послезавтра. И после-послезавтра, и вообще каждый день, пока тебя отсюда не выпишут. И я буду сидеть здесь столько, сколько ты захочешь, и… — Я поняла, — перебивая его сбивчивую, торопливую речь, тихо и бесконечно сонно рассмеялась Авелин. Её плечи слабо дрогнули от беззлобного смешка. — Едь домой, пожалуйста, Майки. Отдыхай. Майкл от её слов мгновенно переменился в лице, и его глаза задорно блеснули в полумраке. Он тихо, гортанно рассмеялся, качая кудрявой головой, а затем картинно, наигранно-тяжело вздохнул, состроив обиженную гримасу: — Ну вот, видишь? Я же говорил. Не успела прийти в себя, а уже прогоняешь меня. Ладно, ладно, уезжаю. Авелин лишь слабо, умиротворённо улыбнулась в ответ на его шутливое ворчание, окончательно погружаясь в расслабленное, невесомое состояние. Парень, заметив этот её сонный, затуманенный взгляд, мгновенно растерял всю свою напускную весёлость. Черты его лица вновь смягчились, наполняясь безграничной, чистой нежностью. Он осторожно присел на самый край её матраса, протянул руку и в последний раз крепко, ощутимо сжал её ладонь, делясь своим живым теплом. — Отдыхай, Ави, — запредельно тихо, с особенным, глубоким чувством проговорил Майкл, всматриваясь в её бледное лицо так трепетно, словно пытался навсегда запечатлеть этот момент в памяти. Девушка лениво прикрыла глаза, её грудная клетка стала вздыматься ровно и спокойно, а дыхание постепенно выровнялось, подстраиваясь под тихий ритм больничной палаты. Она стремительно уходила в глубокий, целительный сон, где больше не было места ночным кошмарам. Но вдруг, уже в самом этом полудремотном, вязком состоянии, повинуясь какому-то подсознательному страху снова остаться одной в пустой комнате, Авелин слабо шевельнулась. Превозмогая навалившуюся тяжесть, она медленно подняла руку и аккуратно, но цепко ухватилась тонкими пальцами за рукав его хлопковой рубашки, слегка потянув ткань на себя. — Ты точно завтра придёшь?.. — едва слышно, совсем по-детски пролепетала она, приоткрыв затуманенные сном глаза и с надеждой отыскивая его силуэт в полумраке. Майкл, почувствовав это слабое натяжение ткани, замер. Он обернулся к ней, и на его губах расцвела удивительно тёплая, ласковая и какая-то бесконечно родная улыбка, от которой по телу Авелин разлилась приятная волна спокойствия. — Конечно, глупая, — мягко, с лёгким гортанным смешком выдохнул парень, покачав кудрявой головой. Он накрыл её руку своей ладонью, бережно поглаживая тыльную сторону её кисти. — И ты не выгонишь меня до самого закрытия больницы из своей палаты, даже не надейся. Я буду надоедать тебе весь вечер. Авелин едва заметно улыбнулась уголками губ, её пальцы на его рукаве расслабили хватку, и она снова начала медленно проваливаться в темноту. В следующее мгновение Майкл плавно, запредельно осторожно склонился прямо над её лицом. Авелин почувствовала тонкий, едва уловимый аромат его одеколона, смешанный со знакомым, тёплым запахом чистой одежды. Парень замер на долю секунды, а затем его тёплые, невероятно мягкие губы бережно и трепетно прижались к её горячему от лекарств лбу. Это прикосновение было настолько аккуратным и невесомым, будто он боялся повредить хрупкий фарфор, но в то же время от него исходило такое колоссальное, концентрированное тепло, что у Авелин внутри всё сладко замерло. Время в палате будто полностью остановилось, сузившись до этого одного-единственного, сокровенного и чистого момента. Чувствуя, как щёки мгновенно начинает обжигать густой, смущённый румянец, Авелин забавно зажмурилась, утыкаясь носом в край больничного одеяла, и едва разборчиво пролепетала сквозь сонную улыбку: — А как же личные границы? Майкл, всё ещё не отстраняясь до конца и продолжая едва ощутимо касаться дыханием её кожи, тихо рассмеялся в темноту. Его ладонь в последний раз нежно скользнула по её плечу, укутывая одеялом поудобнее. — Думаю, мы с ними договоримся. И этот его голос, вместе с тающим ощущением тепла на лбу, стал последним, что унесла с собой Авелин в глубокий, спокойный сон. На этот раз ей снились только бескрайнее бесконечное небо и тихий плач акустической гитары.