Анатомия идеального кадра

16 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Медицинский центр Тарзана.

— Пап, ну пожалуйста. Мне ужасно скучно и тоскливо здесь, ты ведь знаешь, — нахмурившись, умоляюще протянула Авелин. Она упрямо снизу вверх посмотрела на мужчину, сидевшего у её больничной постели. Морган лишь тяжело вздохнул. Опустив взгляд на бледное, осунувшееся лицо дочери, он ласково, но ощутимо сжал её левую, здоровую ладонь в своей широкой тёплой руке. — Солнышко, ты только-только начинаешь приходить в себя, но всё ещё засыпаешь каждые полчаса, — снисходительно и мягко произнес он, качая головой. — Я хочу, чтобы ты отдыхала. И это не моя личная прихоть, а строгий наказ мистера Каллена. Авелин возмущенно надула губы и, поддавшись слабому импульсу, несильно дернула отца за пальцы. — Мистер Каллен будет говорить так и через пять лет… — негромко пробурчала она, обиженно отводя взгляд в сторону. Морган тихо, беззлобно рассмеялся её детскому упрямству. Он бережно наклонился над кроватью, оставил на лбу дочери короткий, нежный поцелуй, но уходить не стал. Мужчина лишь поудобнее перехватил её тонкие пальцы и поправил край лёгкого больничного одеяла, устраиваясь поглубже в мягком кресле у изножья постели. Он оставался здесь, безмолвно охраняя её покой и давая понять, что она не одна. Шёл третий день с тех пор, как Авелин очнулась в реанимации и её наконец перевели в обычную палату. Первое время здесь превратилось для неё в период абсолютной, изнуряющей неподвижности. Эти вязкие часы хоть как-то скрашивали мультфильмы, без конца крутившиеся на небольшом цветном экране телевизора, и редкие визиты близких людей. Только благодаря им Авелин не сходила с ума от глухого одиночества в те редкие моменты, когда сознание не утягивало её в наркотический сон. До этого страшного мая она никогда в жизни не лежала в больницах. Проводить круглые сутки в четырёх стенах, будучи не в силах даже пошевелиться, казалось ей чем-то противоестественным и пугающе чужим. Из её жизни в один миг исчезли все привычные ритуалы, домашняя суета и, конечно, учёба, которая раньше, пусть и утомляла, но стабильно занимала большую часть её дней. И всё же прямо сейчас, крошечными шагами, в измученном теле Авелин начинались первые микро-изменения. Как и обещали доктора, утром на очередном обходе хирург извлёк силиконовую дренажную трубку из её левого бока. Сама процедура оказалась мерзкой, скользкой и острой, но после неё девушка наконец-то избавилась от того самого липкого, первобытного страха перед инородным пластиковым предметом внутри собственного тела. Появилось хрупкое, но такое важное чувство, что она медленно движется вперёд, а не просто гниёт в постели. Правда, смена повязок никуда не исчезла. Этот процесс Авелин, пожалуй, ненавидела даже сильнее, чем те страшные промежутки, когда действие промедола подходило к концу. Настоящая пытка повторялась дважды в день: сухая марля намертво приставала к изрезанной коже, и когда медсестра принималась менять повязки, живот натягивался так сильно, что на глаза Авелин против воли наворачивались жгучие, беспомощные слёзы. В эти секунды она до боли прикусывала губу, лишь бы не издать ни звука. Зато огромной радостью стало то, что врачи разрешили слегка приподнять изголовье её функциональной кровати. Совсем немного, на жалкие пару градусов, но теперь светловолосая девушка хотя бы не лежала пластом, уставившись в потолок. Разумеется, даже этот мизерный подъем сразу же отозвался дурнотой, сильным приливом крови к голове и тянущей, глубокой болью по центру живота, где алел свежий шов от лапаротомии. Но Авелин не пожаловалась. Она не произнесла ни слова, покорно терпя боль и довольствуясь этой крошечной, отвоёванной у недуга свободой. Понемногу, как и говорил отец, она возвращалась к жизни. Периоды беспамятства становились короче, и теперь она спала чуть меньше, чем в первые сутки. Вот только это пробуждение принесло с собой другую проблему, медленно сжирающую её изнутри — оглушительную, звенящую скуку. Когда палата пустела или разговоры затихали, Авелин оставалась один на один со своими мыслями, и в такие минуты даже любимые яркие мультики на экране казались блеклыми и безвкусными. Ей больше не хотелось смотреть на чужие выдуманные приключения. Авелин отчаянно, до дрожи в суставах хотелось двигаться. Бегать по коридорам особняка, смеяться, подпрыгивать и танцевать так, как она делала всегда, сколько себя помнила. С самого детства она была невероятно активной, живой, похожей на вечный двигатель, который невозможно заставить усидеть на месте. А теперь, запертая в собственном беспомощном теле, с парализованной, закованной в тяжёлый гипс правой рукой и перебинтованным животом, она чувствовала себя живым мертвецом, заживо замурованным в этой безупречно чистой, пастельной палате. — Папуль, ну я же не умоляю тебя пригласить сюда мистера Вана, чтобы мы устроили в палате дискуссионный клуб и спорили о мировой политике, — упрямо начала Авелин. Она подняла глаза на отца и покрепче сжала его большую, сухую ладонь своими тонкими пальцами. — Но если я продолжу просто лежать здесь, совершенно ничего не делая и не повторяя, то мистеру Вану или миссис де Монморанси потом будет банально не о чем со мной поговорить! — нахмурившись, с тихим возмущением воскликнула она. Морган, глядя на дочь, был абсолютно уверен: не будь она сейчас прикована к этой постели, она бы обязательно в дополнение к своим словам топнула обеими ногами и всплеснула руками, наглядно демонстрируя всё своё несогласие. — Солнышко, я думаю, что мистер Ван и миссис де Мон… Мора… Морамс… — запутавшись в сложной французской фамилии, мужчина осекся и замолчал. Авелин уже вовсю смотрела на него с торжествующей улыбкой, довольно сверкая глазами. Усмехнувшись собственному фиаско, Морган несильно хлопнул себя по коленям и шутливо махнул рукой: — В общем, они не сильно расстроятся. И вы обязательно нагоните всё упущенное. В конце концов, я плачу им за это приличные деньги каждый год, — хмыкнул он. Светловолосая девушка шутливо возмутилась и слабо шлёпнула свободной левой ладонью по его руке, заставив отца негромко рассмеяться. Вдоволь налюбовавшись этой мимолётной вспышкой её прежней, живой энергии, мужчина мягко вздохнул. Его лицо снова стало серьёзным и тёплым. — Ты очень умная девочка, родная, и я счастлив, что ты так тянешься к знаниям. Но прямо сейчас твоему телу нужен покой. Пожалуйста, — бережно сжав её ладошку в своей, тихо попросил Морган. Авелин лишь тяжело, обречённо вздохнула и послушно перевела взгляд на окно. Даже сейчас, когда Авелин то и дело приходилось удерживать ускользающее, плывущее от промедола сознание и сквозь зубы превозмогать тупую, разливающуюся по всему телу боль, её деятельная натура отчаянно протестовала против вынужденного безделья. Лежать бревном, бездумно уставившись в пастельную стену палаты, казалось ей изощрённым наказанием. Сколько она себя помнила, её жизнь всегда была неразрывно связана с книгами, языками и получением знаний. Но всё это существовало отнюдь не в классическом, обывательском понимании. Авелин не знала, что такое просыпаться по звонку будильника, натягивать унылую школьную форму и покорно сидеть за партой от звонка до звонка, дожидаясь полуденного солнца. У неё была совершенно иная, уникальная программа — гибкий, глубокий подход, который, вероятно, и взрастил в ней эту искреннюю, чистую жажду открытий. Процесс познания мира никогда не был для неё обязаловкой, навязанной извне, а потому она стремительно двигалась вперёд, даже когда оставалась один на один с учебниками. Ещё с раннего детства всё обучение Авелин было разбито на интенсивные, академически выверенные и максимально удобные блоки. Преподаватели, занимавшиеся со светловолосой девушкой на дому, не докучали ей ежедневными визитами. Они приезжали всего два или три раза в неделю, но погружали её в материал сразу на несколько часов — это были насыщенные, плотные дни гуманитарных наук. В остальное время Авелин была предоставлена самой себе. Ей выдавался солидный список первоисточников, темы для развёрнутых эссе и сложные аналитические задания, которые требовалось защитить к строго определённому числу. Моргану, как и самой девушке, всегда был важен исключительно конечный результат, глубина её понимания и качество мысли, а не количество часов, лениво просиженных в душном кабинете. Особое место в этой системе занимало языковое образование, выстроенное на принципах абсолютного, свободного билингвизма. Изучение иностранных языков проходило в формате тех самых изящных дискуссионных клубов: Авелин общалась с преподавателями-носителями исключительно на их родном наречии, поднимая самые тонкие, взрослые и многогранные темы. Разумеется, за кадром не оставались ни зубодробительная грамматика, ни стилистика, ни тонкости академического письма, однако умение свободно, бегло и аргументированно излагать свои мысли в живом диалоге всегда стояло в безусловном приоритете. Огромный пласт времени Авелин посвящала самостоятельному чтению. По приказу отца для неё находили и привозили редкие архивные издания, мемуары политических деятелей прошлого и фундаментальные философские трактаты. Вся эта литература изучалась ею в собственном, умиротворяющем и комфортном темпе, постепенно формируя прочный внутренний фундамент в области всемирной истории и классической философии. Не менее роскошной и глубокой была программа по истории искусств и мировой культуре. Наставники учили Авелин не просто запоминать даты и имена, а видеть невидимые нити, связывающие эпохи. Она училась читать полотна великих мастеров Возрождения как открытые книги, разгадывая скрытые символы и библейские аллегории, заново открывала для себя гармонию античной архитектуры и прослеживала, как каноны красоты менялись от века к веку. Театр, опера, великие музыкальные симфонии — всё это препарировалось, обсуждалось и впитывалось девушкой, утончая её восприятие и даря ей редкую эстетическую чуткость. Она училась видеть прекрасное в нюансах, в светотени, в линиях, что развивало в ней редкое внутреннее изящество. Конечно, в её расписании присутствовали и точные науки — такие как математика, базовые основы физики и естествознания. Но и здесь упор делался на прикладную логику и системное мышление. Авелин не зазубривала сухие формулы ради оценок; её учили понимать саму архитектуру чисел и законы вселенной, структуру пространства и логические взаимосвязи. Это была та необходимая, изящная база, которая развивала гибкость ума и требовалась абсолютно каждому образованному человеку для точного, ясного понимания того, как устроен этот мир. Но главное, за что Авелин так трепетно любила домашнее обучение подобного формата, — это абсолютная саморегуляция. Наблюдая за отцом, она с малых лет впитывала его подход к делам, вырастая поразительно дисциплинированной и рассудительной девочкой. Безусловно, как и любой здоровый ребёнок, она обожала весело бегать по поместью, играть и нуждалась в яркой физической активности. Однако по своей глубинной натуре Авелин оставалась на редкость спокойным, созерцательным человеком. И это внутреннее спокойствие не покидало её даже сейчас, на больничной койке. В кругу близких она позволяла себе быть тёплой, живой и эмоциональной, но её подлинная зрелость заключалась в умении виртуозно контролировать себя. Авелин никогда не ввязывалась в пустые, громкие споры, не выносила базарных криков и всегда стремилась разрешить любой конфликт тихим, веским, разумным словом. Эта железная самодисциплина окупалась сполна: зная свои задачи, она могла проснуться пораньше, за пару часов выполнить все недельные нормативы и остаться абсолютно свободной до конца дня. Поскольку её учебная программа состояла преимущественно из вдумчивого чтения, анализа и размышлений — особенно теперь, когда она становилась старше и большую часть материала осваивала автономно — её «рабочий кабинет» обладал абсолютной мобильностью. Ей не нужны были громоздкие парты. Авелин могла собрать в небольшую сумку пару нужных книг, блокнот для записей и заниматься штурмом новых знаний где угодно: будь то тихий уголок в звукозаписывающей студии или номер отеля во время масштабного мирового турне. Именно поэтому Морган безгранично доверял своей дочери. Он видел её стержень, её холодный разум в нужные минуты и её потрясающую способность оставаться верной себе в любых обстоятельствах. И именно поэтому он мог с лёгким — ну, или почти лёгким — сердцем отпускать её так далеко от родного дома. Отходя от темы учёбы, ещё с раннего детства Авелин не просто увлекалась, она буквально дышала танцами и всем, что связано с движением и пластикой человеческого тела. Как и в случае с академическим обучением, танцевальные классы долгие годы проводились для неё исключительно на дому, несколько раз в неделю. Конечно, теперь девушка вполне могла бы выстраивать свой график самостоятельно, но до этого момента всеми организационными вопросами, как и её учёбой, руководил отец. Морган оберегал её, тщательно подбирая лучших хореографов. Однако в последнее время Авелин заметно подросла, и домашнего зеркального зала ей стало мало. Перейдя тренироваться в профессиональную танцевальную студию, расположенную совсем близко, чуть западнее Энсино, она, казалось, влюбилась в это искусство с новой, неодолимой силой. Окончательным переломом в её сознании стало недавнее двухмесячное пребывание в Италии на престижных международных танцевальных сборах. Именно там, среди лучших танцоров мира, впитывая экспрессию европейских мастеров, Авелин сумела прочувствовать возможности своего тела каждой его клеточкой. Она научилась говорить на языке танца так искренне и свободно, словно движение было её истинным голосом. А теперь, не в силах пошевелить даже пальцами парализованной и закованной в тяжёлый гипс правой руки, светловолосая девушка с нарастающей тревогой думала лишь об одном: сможет ли она когда-нибудь снова вернуться в зал? Сможет ли она, как прежде, до боли знакомым, точным движением изгибаться всем телом, плавно перетекая из одной сложной позиции в другую, как делала это на протяжении долгих лет своей жизни, или её хрупкая танцевальная юность оборвалась на том операционном столе под лампами? — Ну, мистер Морган, могу с абсолютной уверенностью сказать, что сейчас мисс Авелин находится в более чем стабильном состоянии, — улыбнувшись, произнёс мужчина. Он оторвал взгляд от медицинской карты, куда только что размашистым почерком внёс показатели утреннего консилиума, и посмотрел на стоявшего напротив отца девушки. Морган переглянулся с дочерью и облегчённо, шумно выдохнул, протягивая руку статному врачу. — Спасибо вам, мистер Каллен, — искренне кивнул он, коротко сжимая крепкую ладонь хирурга обеими своими. — Бросьте, мистер Морган, для вас просто Адриан. В конце концов, нам с вами предстоит ещё долгий путь, — бархатно рассмеялся мужчина, переводя тёплый, поддерживающий взгляд на лежащую в постели Авелин. После его слов Морган задумчиво кивнул и снова опустился в глубокое кресло у постели дочери. — Адриан, возможно ли сейчас, хотя бы примерно, сказать, сколько времени займёт её полное восстановление? — негромко спросил он. Авелин, чью ладонь отец тут же отыскал и бережно сжал в своей, ощутимо напряглась. Затаив дыхание, она уставилась на своего спасителя в белом халате, ожидая вердикта. Несколько секунд мужчина молчал, переводя серьёзный взгляд с отца на дочь. Затем он придвинул стул поближе к кровати, сел напротив них и тяжело вздохнул, аккуратно отложив папку с записями на край матраса. — Если говорить откровенно, мистер Морган, характер сочетанных травм мисс Авелин требует колоссального терпения, — спокойно и грамотно начал Адриан, подбирая понятные, но профессиональные слова. — Учитывая объём проведённой лапаротомии, ушивание внутренних органов брюшной полости, а также сложный спиральный перелом плечевой кости с невропатией лучевого нерва, первичное клиническое восстановление займёт от трёх до шести месяцев. Это тот срок, который необходим, чтобы швы окончательно окрепли, костная ткань полностью консолидировалась, а повреждённый нервный ствол начал полноценно проводить импульсы к пальцам. Поджав губы, Адриан замолчал, глядя на светловолосую девушку с едва заметным, глубоким человеческим сожалением. Три месяца полной выключенности из привычной жизни для юной девушки — это огромный срок. Авелин, выслушав его, лишь слабо, понимающе улыбнулась. Она перевела взгляд на отца и чуть крепче сжала его пальцы, безмолвно показывая, что держится. Но внутри у неё всё замерло от главного, самого болезненного вопроса, который огненной иглой пульсировал в голове всё это время. — Мистер Каллен… скажите, пожалуйста, я… я смогу танцевать? После того, как полностью восстановлюсь? — с замиранием сердца и отчётливо узнаваемой надеждой в голосе тихо произнесла она, глядя на врача с неприкрытой, девичьей нервозностью. Адриан мягко вздохнул, и это минутное замешательство выдало, как непросто ему даётся ответ. Он посмотрел на её хрупкую фигуру, бережно накрыл своей ладонью их с отцом сцепленные руки и заговорил — тихо, с глубоким теплом и профессиональной честностью: — Танцевать, Авелин? Да, ты обязательно будешь танцевать. Твой молодой организм со временем справится с этим. Но я не стану тебя обманывать: это будет очень тяжёлый путь, и тебе придётся проявить всю свою стойкость. Понимаешь, когда рассечённые мышцы твоего живота окончательно срастутся, на их месте образуется плотный, глубокий рубец. Соединительная ткань шрама не умеет растягиваться и сокращаться так же легко, как здоровая мышечная ткань. Тебе придётся заново, буквально по миллиметру, через силу и дискомфорт возвращать былую гибкость и пластику, чтобы просто прогнуться в спине. Он на секунду прервался, бросив взгляд на её правую руку, безжизненно покоящуюся в гипсе. — И с рукой будет непросто. Из-за травмы нерва мышцы плеча и предплечья сейчас ослабли, им потребуется долгая, изнурительная реабилитация, чтобы к линиям твоих рук вернулась прежняя точность, баланс и лёгкость. Тело первое время не будет слушаться тебя так, как ты привыкла. Но если ты не опустишь руки и доверишься физиотерапевтам, сцена от тебя никуда не уйдёт. Просто дай себе время, хорошо? Авелин слушала его, ловя каждое слово, и хотя реальность оказалась суровой, в её глазах вопреки всему загорелся упрямый, едва заметный огонёк. Назад дороги не было — ей предстояло отвоевать своё тело у этой болезни. — Здравствуйте, мистер Морган. Переведя всё ещё задумчивый взгляд в сторону тихо и внезапно раздавшегося от двери голоса, Авелин заметила Адриана, который уверенно и крепко пожимал руку её отцу. — Авелин, здравствуй, — повернувшись к постели, мягко и ободряюще улыбнулся хирург. Он чуть склонился над светловолосой девушкой и аккуратно, стараясь не задеть капельницу и не причинить лишней боли, сжал её хрупкую, бледную ладонь в своей. Адриан Каллен в свои тридцать восемь лет являлся ведущим хирургом медицинского центра и заведовал отделением экстренной хирургии. Именно его решением консилиума официально назначили главным лечащим врачом Авелин. Этот человек, без преувеличения, подарил ей второе рождение: поздним вечером шестого мая именно Адриан несколько часов подряд самоотверженно боролся за её жизнь, стоя у операционного стола, на котором лежала истекающая кровью, едва живая девушка. Поскольку у Авелин была сложнейшая сочетанная травма — тяжёлое повреждение брюшной полости и перелом руки, повлёкший за собой временный паралич кисти, — в её лечении принимал участие целый штаб узких специалистов. Но мистер Каллен оставался непререкаемым главой этой команды, виртуозно координируя весь процесс с точностью часового механизма. Он лично вызывал в палату ортопеда для контроля фиксации гипса, приглашал лучших нейрохирургов для оценки состояния пострадавшего лучевого нерва и единолично принимал решения о том, когда наступает пора извлекать дренажи и катетеры. Но что было особенно важно в этой строго выстроенной больничной иерархии — Морган держал связь исключительно с ним. Все важнейшие врачебные консилиумы, обсуждения анализов и подробные отчёты о состоянии здоровья Авелин проходили исключительно в кабинете мистера Каллена за плотно закрытыми дверями. Если Адриан выносил вердикт «отдыхать и не нагружать себя», это решение мгновенно становилось непреложным законом как для всего медицинского персонала, так и для самого Моргана, который, разумеется, с ревностной, почти фанатичной дотошностью контролировал каждого, кто переступал порог палаты его дочери. Что же до самой Авелин — она втайне была несказанно рада, что её судьба оказалась в надёжных руках мистера Каллена. Несмотря на то, что в стенах клиники она провела всего ничего, а большую часть из этого времени и вовсе проваливалась в глубокий, тяжёлый сон, им с Адрианом поразительно быстро удалось найти общий язык. Стоит отдать хирургу должное: если с Морганом он всегда держался строго, подчёркнуто дипломатично, как безупречный профессионал и высококлассный специалист, то с Авелин его манера общения становилась совершенно иной. С ней он общался тепло, легко и непринужденно — как хороший, понимающий приятель. Именно благодаря этой душевной чуткости светловолосая девушка буквально с первых минут присутствия Адриана в палате ощущала искренний, почти домашний комфорт, позволявший ей отбросить лишний страх и свободно разговаривать обо всём, что её тревожило. Вдруг в едва успевшую закрыться дверь снова негромко постучали. Створка мягко подалась вперёд, и в проёме показалась аккуратная женская фигура. Это была Джессика. Авелин уже успела запомнить эту старшую медицинскую сестру отделения, ведь именно она последние дни неотлучно дежурила у её постели: профессионально и мягко меняла капельницы, проверяла показания мониторов, следила за стерильностью повязок и всегда угадывала, когда нужно поправить подушку под травмированной спиной. — Мистер Каллен, прошу прощения, — тихо, стараясь не нарушать умиротворяющую тишину палаты, произнесла она. — Приехал мистер Моретти-старший. Он очень хочет видеть вас. Словно в подтверждение её слов, из глубины обычно безупречно тихого, уединённого крыла клиники донеслись чьи-то стремительные, а затем и тяжёлые, рваные шаги. А следом за ними эхом раскатился чужой, невероятно эмоциональный голос, который на чистейшем итальянском, перемежая слова отборным, сочным матом, что-то громко выкрикивал на всё отделение. Этот бурный поток ругательств, доносившийся из коридора, звучал настолько экспрессивно, что с непривычки его вполне можно было принять за серьёзный скандал, хотя за плотной дверью палаты разобрать истинную причину этого шума было решительно невозможно. Авелиг удивлённо вскинула брови и переглянулась с отцом. Морган, явно не привыкший к подобным громким сценам в этой закрытой, дорогой клинике, тоже недоуменно приподнял взгляд, смотря на приоткрытую дверь. Из палаты, разумеется, ничего и никого не было видно, но этот колоритный, живой шум за стеной заставил обоих прислушаться. Адриан лишь коротко, понимающе усмехнулся, словно эта суматоха была ему до боли знакома. Качаясь на носках, он пробурчал себе под нос что-то невнятное и кивнул ожидавшей у двери медсестре. — Спасибо, Джесс. Я сейчас подойду. Женщина согласно кивнула и скользнула обратно в коридор, плотно притворив за собой матовую створку. В палате снова на мгновение воцарилась относительная тишина, и хирург с весёлой, извиняющейся улыбкой повернулся к мужчине. — Что ж, мистер Морган, я вынужден ненадолго вас покинуть, — спокойно произнёс Адриан, поправляя халат. — Мы как раз закончили изучать утренние показатели Ави. Нам нужно будет скорректировать дозировку её обезболивающих, утвердить график капельниц на вечер и подготовить её к завтрашней повторной перевязке. Все бланки назначений я заберу с собой и внесу изменения прямо сейчас, а вы пока можете побыть с ней. Главное — следите, чтобы она сейчас поменьше двигалась. Но не успел Адриан сделать и шага к выходу, как за стеной раздался оглушительный, звонкий шлепок, а в ту же секунду коридор буквально взлетел от нового, ещё более яростного и громкого кричащего мата, эхом разнесшегося по кафельным стенам. Авелин тут же крепко поджала губы, изо всех сил стараясь сдержать подступающий к горлу смех — швы на животе от любого резкого движения неприятно потягивало, но ситуация за дверью выглядела слишком комично, ярко и непривычно для этих стерильных стен. Мистер Каллен на секунду замер у самого порога, шутливо прикрыл лицо ладонью, качая головой, и, едва сдерживая улыбку, тихо шепнул: — Тео… После этого короткого шёпота Авелин растерянно посмотрела на врача, вскинув на него вопросительный, недоумевающий взгляд. Однако Адриан, сделав глубокий вдох и мгновенно вернув лицу маску строгого врачебного профессионализма, лишь заговорщически подмигнул ей. Он на секунду вернулся к постели и аккуратно, ободряюще сжал её свободную левую ладонь. — Отдыхай, Авелин. Набирайся сил. Я закончу с этими бурными дебатами в коридоре и обязательно загляну к тебе во время вечернего обхода, хорошо? Девушка слабо кивнула в ответ. Мужчина подхватил с края матраса бланк, который заполнял всего пару минут назад, и стремительно скрылся за дверью, мгновенно растворяясь в нарастающем шуме коридора. Авелин осталась лежать на подушках, задумчиво и с затаённым, искренним любопытством глядя на закрывшуюся дверь ему вслед.

***

Открыв глаза, Авелин сонно поморгала, пытаясь сфокусировать заплывший взгляд на полумраке палаты. В помещении царили густые, тяжёлые сумерки, отчего светловолосая девушка тут же боязливо поёжилась, ощутив пробежавший по спине холодок. Плотные портьеры, обычно надёжно скрывавшие её от внешнего мира, сейчас были небрежно распахнуты, являя её взору глухую, бездонную темень, плотно прижавшуюся к большому больничному окну. Вздохнув, Авелин перевела взгляд в изножие кровати, где на самом краю матраса смутно угадывался силуэт плюшевой Минни Маус, и слабо улыбнулась. Билл, который из-за своих бесконечных рабочих обязанностей не имел возможности наведываться к ней часто, вовсю компенсировал это разлуку. Каждым таким неожиданным, трогательным сюрпризом он согревал её девичье сердце, позволяя Авелин физически чувствовать его заботу и невидимое присутствие даже в абсолютно пустой комнате. Однако милая игрушка не могла разогнать подступающие ночные страхи. Чувствуя, как внутри стремительно разрастается уже знакомая, липкая тревожность, рождённая этой мёртвой, давящей тишиной и темнотой за стеклом, Авелин поспешила нарушить гнетущий покой. Осторожно, стараясь не тревожить израненный живот, она нащупала здоровой левой рукой свисающий с прикроватной консоли проводной пульт и привычно нажала на крупную кнопку включения. Экран телевизора ярко вспыхнул посреди темноты, прорезав полумрак палаты синеватым свечением кинескопа. Чуть потрещав статическими помехами, картинка стабилизировалась, и в эфире появился вечерний блок новостей телеканала CBS. Из динамика раздался солидный, безупречно поставленный и глубокий голос ведущего, который в своей авторитетной, размеренной манере знакомил страну с главными событиями: — …И к новостям американской музыкальной индустрии, где главной темой последних дней остаётся свежий номер журнала «Soul», поступивший в продажу десятого мая. Настоящую сенсацию в прессе вызвало эксклюзивное и на редкость откровенное интервью семнадцатилетнего Майкла Джексона. Юный кумир миллионов, который на глазах у всей публики превращается в зрелого, статного артиста, впервые прямо прокомментировал тектонические сдвиги в карьере своей семьи — а именно их громкий, скандальный уход с лейбла Motown Records под крыло Epic/CBS. Диктор на мгновение прервался, переводя взгляд на другую камеру, пока на экране за его плечом появилась заставка с обложкой упомянутого издания. — В этой беседе Джексон подробно рассказал о болезненных юридических спорах, из-за которых группа навсегда лишилась своего культового названия «The Jackson 5», а также поделился тем, как близкие переживают непровое решение его старшего брата Джермейна остаться в старой компании, — продолжал вещать ведущий под сменяющиеся кадры хроники. — Но, пожалуй, больше всего музыкальных критиков интригует его ответ на главный вопрос: готов ли сам Майкл в обозримом будущем запустить сольную карьеру, оставив братьев позади? Мы подготовили специальный репортаж из нашего бюро на Западном побережье… Аккуратно поёрзав на подушках, Авелин, не отрывая заинтересованного, заворожённого взгляда от экрана телевизора, медленно опустила левую руку на постель и бережно подтянула край тёплого одеяла чуть выше, к самым плечам. Под размеренный, глубокий голос диктора CBS на экране, сменяя друг друга, стали появляться эксклюзивные кадры из недавней домашней фотосессии. На этих кадрах семнадцатилетний Майкл, обладатель безупречного, пушистого и идеально уложенного афро, позировал в удивительно расслабленной, уютной обстановке. Съемка проходила на улице, прямо на заднем дворе их семейного поместья: парень стоял на фоне раскидистых зелёных деревьев, сквозь листву которых мягко пробивались лучи солнца, и открыто, невероятно искренне улыбался в объектив, начисто лишённый какой-либо сценической напыщенности. Авелин, внимательно рассматривая каждую деталь этой живой плёнки, сама не заметила, как её губы тронула нежная, тёплая улыбка. Сердце предательски затрепетало, и она непроизвольно, чисто на автомате потянулась здоровой левой рукой в изножие кровати. Пальцы нащупали того самого плюшевого медведя, и девушка аккуратно подтянула его к себе, бережно и крепко прижимая мягкую игрушку к груди. В ту же секунду внутри, где-то глубоко в грудной клетке, всё приятно и сладостно стянуло от какого-то особенного, трепетного волнения, а улыбка на лице светловолосой стала только шире. В этот момент весь остальной мир, больничные стены и даже ночная тревожная темнота за окном перестали для неё существовать. Авелин полностью отвлеклась от гнетущих мыслей, жадно следя исключительно за происходящим на мерцающем экране. В её мыслях, перебивая все отчёты врачей и сухие новости диктора, эхом пронеслось лишь одно лаконичное, но такое искреннее: «До безумия красивый…» Тряхнув головой, девушка тихо вздохнула, мысленно давая себе хорошего пинка и тут же отгоняя все подобные мысли. В последнее время их почему-то становилось всё больше, и Авелин никак не могла найти этому логичное объяснение. Это было определённо странно, особенно учитывая все те взгляды, двусмысленные слова и едва уловимые, но вполне определённые действия её друга. Она, конечно, принимала каждое его проявление внимания с огромной внутренней теплотой, но ровно с таким же сильным, щемящим смущением, упорно предпочитая списывать каждый красивый жест исключительно на дружескую заботу и поддержку. Если бы Майкл вдруг оказался на её месте, запертый в этих удушливых четырёх стенах больничной палаты, а она — на его, вынужденная ежесекундно находиться под прицелом миллионов оценивающих глаз, Авелин, наверное, просто сошла бы с ума от колоссального давления. И в том, что он порой закрывался от мира, не было абсолютно ничего удивительного. Будь она на его месте, она вела бы себя точно так же. Абсолютно. Тем временем яркая картинка на экране сменилась, и под продолжающийся, размеренный закадровый комментарий диктора стали транслироваться ошеломляющие, живые кадры с недавнего масштабного турне братьев в Маниле. Репортаж перенёс зрителя прямиком на Филиппины, демонстрируя поистине безумные, пугающие своей грандиозностью масштабы их популярности. Сначала камера выхватила хаотичные, залитые солнцем кадры у подножия высотных стен отеля, где проживали артисты. Там, сколько хватало обзора объектива, живой, колышущейся стеной стояло неимоверное, бесконечное количество людей. Казалось, будто весь многомиллионный город в одночасье стянулся к этому единственному зданию. Джексоны были буквально окружены плотным, ревущим человеческим морем со всех сторон — фанаты заворожённо тянули руки к глухо затонированным стёклам машин, плакали, размахивали плакатами и выкрикивали их имена, создавая такую плотную, живую пробку, что сквозь эту обезумевшую от восторга толпу было решительно невозможно пробиться даже усиленным отрядам местной охраны. Затем картинка сменилась ослепительными вспышками со стадиона, где проходил сам концерт, и у Авелин на мгновение перехватило дыхание от этого грандиозного зрелища. Колоссальная чаша арены была забита людьми до отказа, до самого верхнего яруса, превратившись в единый, пульсирующий в такт музыке океан. В полумраке зала тысячи лиц сливались в одну сплошную, заворожённую массу, которая, затаив дыхание, ловила каждое движение парней на сцене. То сумасшедшее, поистине космическое количество публики, которое Джексоны с невиданной лёгкостью собирали вокруг себя на другом конце света, просто не укладывалось в голове. Это была стихийная, чистая мания, сметающая на своём пути любые границы и языковые барьеры, и Авелин, не мигая, смотрела на экран, силясь осознать, каково это — быть сердцем и главным эпицентром такого всепоглощающего обожания. Иногда, заворожённо глядя на экран, Авелин ловила себя на мысли, что в её голове просто не укладывается этот очевидный факт: парень на видео уже сейчас является абсолютной звездой мирового масштаба. Ну, потому что… Это ведь был её Майкл. Её Майкл, с которым порой она умудрялась проводить гораздо больше времени, чем с собственным отцом или кем-либо ещё в этом мире. Её родной человек, с которым они ещё с самого раннего детства привыкли вместе таскать отовсюду увесистые, пахнущие старой бумагой книги. Они усаживались где-нибудь рядышком, плечом к плечу, и буквально выпадали из реальности на несколько часов, полностью растворяясь в чтении и тихих, доверительных разговорах обо всём на свете. Её Майкл, в котором — со своей стороны — она никогда не видела и не хотела видеть того самого поющего на сцене молодого кумира, который уже в свои семнадцать лет заставлял реветь огромные стадионы и собирал вокруг себя и братьев безумные, неистовствующие толпы. Для неё он всегда оставался просто Майклом — удивительно добрым, светлым, позитивным человеком с огромным, любящим сердцем и феноменальным, космическим талантом. Он был парнем, который без остатка, до последней капли отдавал всего себя другим, и из-за этого иногда — точнее, слишком уж часто — напрочь забывал про себя самого, про собственный покой и элементарный отдых. Тем временем картинка на экране плавно сменилась, и в эфире наконец замелькали те самые долгожданные кадры из недавнего интервью. Майкл сидел в глубоком, уютном плетёном кресле на территории их семейного поместья в Хейвенхёрсте, прямо на фоне сочной летней зелени и раскидистых ветвей деревьев, мягко колышущихся от тёплого калифорнийского ветра. На нём была простая, но невероятно стильная тёмная рубашка с глубоким вырезом, расстёгнутыми верхними пуговицами и широким аккуратным воротником в духе времени, которая идеально подчёркивала его повзрослевший, статный силуэт, а безупречная, круглая шапка пушистого афро мягким облаком обрамляла лицо. Рядом с ним, в точно таких же садовых креслах, расположились его братья, которые изредка включались в разговор и что-то дополняли, однако камера оператора то и дело упрямо возвращалась назад, беря крупный план именно на Майкле. В руках он бережно, почти защитно держал раскрытый экземпляр свежего майского номера журнала «Soul», развернув его глянцевой обложкой к объектину, словно этот печатный разворот служил ему привычным, надёжным щитом от излишне навязчивого внимания прессы. Он говорил очень тихо, мягко, слегка застенчиво наклоняя голову набок и бережно подбирая каждое слово. В его облике, в этих опущенных пушистых ресницах и скромных жестах сквозила поразительная, почти детская чистота, которая так удивительно, просто парадоксально контрастировала с теми мощными, взрывными кадрами с филиппинских стадионов, что транслировались на экране всего минуту назад. — Майкл, правда ли, что ваш уход связан с тем, что Берри Горди категорически не разрешал вам самим писать музыку и играть на студийных инструментах? — раздался из динамика телевизора приятный, слегка приглушённый голос Регги Брайанта. Журналист журнала «Soul», сидевший в таком же плетёном кресле прямо напротив братьев, подался чуть вперёд, внимательно наблюдая за реакцией своего юного собеседника. Этот вопрос сейчас висел в воздухе и волновал абсолютно всю музыкальную индустрию, но Регги задал его удивительно мягко, без тени дешёвой скандальности, удерживая беседу в русле дружеского разговора. Услышав имя главы Motown, Майкл на секунду опустил взгляд на глянцевые страницы у себя в руках, словно собираясь с мыслями, а затем снова посмотрел прямо на журналиста. В его тёмных глазах не было злобы или обиды — лишь глубокая, взрослая серьёзность. Он едва заметно повёл плечом и ответил своим характерным, тихим, почти гипнотическим полушёпотом, который заставил Авелин у экрана инстинктивно затаить дыхание: — Мы просто хотели расти, Регги, — мягко, но очень уверенно произнёс парень, слегка жестикулируя свободной рукой. — Внутри нас копилось слишком много собственной музыки, которой мы дышали круглые сутки. Нам было жизненно необходимо выпускать её наружу, пробовать себя в качестве авторов и продюсеров, сидеть за пультами в студии… На старом лейбле у нас, к сожалению, не было такой возможности. Но сейчас, с Epic, всё изменилось. Мы наконец-то получили долгожданную свободу. Авелин внимательно ловила каждое слово, звучащее из динамика, и губы её невольно тронула мягкая, понимающая улыбка. Наблюдая за парнем по ту сторону мерцающего экрана, она с лёгкостью считывала те едва заметные, скрытые от посторонних глаз нюансы, которые выдавали его с головой. Для всего остального мира он мог казаться спокойным и собранным, но светловолосая девушка слишком хорошо его знала, чтобы не заметить: Майкл отчаянно, до предела нервничал. Тонкие, изящные пальцы руки, которой он так активно жестикулировал в воздухе, едва уловимо подрагивали при каждом взмахе. Его нога, обутая в начищенную до зеркального блеска туфлю и вытянутая чуть вперёд, то и дело покачивалась из стороны в сторону, а временами парень и вовсе принимался непроизвольно подёргивать ею, глухо и ритмично постукивая пяткой по утоптанной калифорнийской земле. Это была его извечная, неосознанная привычка, которую Авелин видела сотни раз в моменты сильного волнения. — Что вы чувствуете после того, как Джермейн решил остаться на Motown? Разрушило ли это вашу семью? Услышав этот вопрос, Авелин тяжело, шумно выдохнула. Внутри неё мгновенно вскипело глухое раздражение, и она на секунду отвернулась от экрана, уставившись в непроглядную темень за окном палаты, лишь бы не видеть лица ведущего. И хотя Регги Брайант, судя по его мягкому тону, действительно искренне старался не наседать на юного артиста и держался вполне дружелюбно, сами вопросы, которые он озвучивал, оставались откровенным, низкосортным дерьмом, как бы красиво их ни заворачивали в глянцевую обёртку. Девушка прекрасно понимала законы этого жестокого бизнеса: прессу никогда не интересовало чистое творчество. Им были нужны чужие семейные драмы, надрывы, болезненные разрывы между братьями и любые личные секреты, которые можно было бы раздуть до масштабов вселенской сенсации. И это неудивительно, ведь сейчас, без малейшего преувеличения, за каждым вздохом семьи Джексонов пристально следили буквально из любого уголка земного шара. На экране Майкл мгновенно, почти судорожно зажался, будто от внезапного удара под дых. Его и без того хрупкие плечи напряглись, а пальцы рефлекторно вцепились в края раскрытого журнала «Soul» с такой силой, что их костяшки заметно побелели. Прежде чем выдавить из себя хоть слово, он на долю секунды потерянно и ищуще скользнул взглядом куда-то в сторону, далеко за пределы объектива камеры — туда, где в тени съёмочной площадки наверняка стояли менеджеры или строгий силуэт отца, бдительно ловящие каждый его жест. Когда Майкл наконец заговорил, его и без того тихий голос опустился до совсем хрупкого, бесцветного полушёпота, в котором сквозила тонкая, едва сдерживаемая боль: — Это… это было действительно тяжёлое время для всех нас, Регги, — Майкл на мгновение запнулся, и Авелин отчётливо увидела, как судорожно дёрнулся его кадык, когда он с трудом сглотнул подступивший к горлу комок. Парню пришлось на миг прикрыть глаза, пряча вспыхнувшую в них уязвимость за густой бахромой пушистых ресниц. — Джермейн принял своё решение. Он уже взрослый человек и сделал выбор в пользу своей… своей собственной семьи. Но это ни в коем случае не разрушило нас. Бизнес остаётся бизнесом, однако мы — прежде всего братья. Мы всё так же сильно любим друг друга, созваниваемся каждую неделю и всегда, что бы ни случилось вокруг нашей группы, будем оставаться единым целым. Авелин, уловив эту едва заметную дрожь в его голосе, бережнее прижала к себе плюшевого медведя и мягко, невероятно тепло улыбнулась мерцающему экрану. Внутри неё, перекрывая всю больничную серость и липкий ночной страх, разлилась оглушительная, щемящая гордость за этого парня. Она ведь знала, какой титанический труд и сколько душевных сил скрывалось за его внешним, благородным спокойствием. В моменты, когда весь мир требовал от него скандала и грязных откровений, он умудрялся оставаться образцом чистоты, защищая свою семью, как верный рыцарь. Сердце девушки затопила волна бескрайней нежности, возвращая её в те далёкие, уютные дни, когда они прятались от всего шумящего мира за страницами старых книг. Глядя в его полные взрослой мудрости глаза, Авелин едва заметно качнула головой и, почти не размыкая губ, ласково прошептала в пустоту палаты: — Молодец, Майки… Ты со всем справляешься. Тем временем Регги Брайант в телевизоре перелистнул страницу своего блокнота, и из динамика раздался следующий, не менее каверзный вопрос: — Каково это — больше не быть «The Jackson 5»? Не боитесь ли вы, что преданные фанаты попросту запутаются и наотрез откажутся принять новое имя группы? Услышав это, Авелин раздражённо и тихо цокнула языком, картинно закатив глаза к белому потолку. Ей уже откровенно не нравилось это интервью. Каждое слово журналиста казалось ей хождением по минному полю, и девушка могла только содрогнуться, представляя, каково тогда приходилось Майклу. Сидеть там, на виду у съёмочной группы, под удушающим прицелом десятков объективов и безжалостных осветительных приборов, зная, что каждое твоё неверное движение завтра разнесут на клочки все газеты страны — это было сродни изощрённой пытке. Однако Майкл на экране лишь понимающе и очень мягко улыбнулся, словно заранее предвидел этот выпад. Напряжение, сковавшее его плечи секунду назад, плавно отпустило артиста. Он поправил раскрытый журнал на коленях, уверенно распрямил спину и, посмотрев прямо в камеру — будто заглядывая через разделяющие их мили в саму палату к Авелин, — ответил своим удивительно певучим, спокойным голосом: — Знаешь, Регги, имя группы — это всего лишь вывеска на коробке, — парень легко повёл рукой, и в его жесте появилось привычное сценическое изящество. — Но то, что находится внутри этой коробки, осталось прежним. Наши преданные фанаты любят нас не за цифру «5» на пластинке, они любят нашу музыку, нашу энергетику и ту душу, которую мы вкладываем в каждую песню. Мы выходим на сцену всё теми же братьями Джексон, готовыми отдавать себя без остатка. И я верю, что люди, которые прошли с нами этот долгий путь от Гари до больших стадионов, пойдут за нами дальше, как бы мы ни назывались. Наша музыка скажет всё сама за себя. Авелин покачала головой, и её взгляд снова на мгновение опустился на плюшевого медведя. Сильнее прижав игрушку к груди и практически утыкаясь подбородком в её мягкую макушку, она улыбнулась ещё шире, продолжая заворожённо смотреть на друга по ту сторону экрана. Внутри неё лавиной нарастало удивительное, щемящее чувство. Рассматривая повзрослевшие черты Майкла, его уверенную осанку и то, с каким достоинством он держался под перекрёстным огнём неудобных вопросов, Авелин остро осознала, насколько сильно он вырос. Из застенчивого мальчишки, с которым они когда-то делили одну книгу на двоих, он превратился в невероятно мудрого, сильного юношу. Она до безумия гордилась им — его огромным, чистым сердцем, его удивительной способностью не озлобляться в ответ на колкости прессы и находить самые правильные, честные слова там, где любой другой сорвался бы на грубость. Он защищал свою музыку и братьев как нерушимую крепость, и эта внутренняя сила восхищала её до глубины души. Но одновременно с этой трепетной гордостью в самом потаённом уголке её сердца вдруг начало зарождаться смутное, липкое беспокойство. Стоило Майклу на экране мягко улыбнуться, как в памяти Авелин глухим, отчётливым эхом отозвались давние слова её собственного отца. Она до сих пор помнила, как тогда, разглядывая принесённый им свежий журнал с громким заголовком о триумфальной поездке Джексонов в Африку, Морган тихо и с глубокой родительской тревогой произнёс: «Главное, чтобы вся эта слава и его чистая душа потом не вылезли ему боком». Тогда, будучи совсем девчонкой, Авелин лишь непонимающе захлопала ресницами, посчитав это ворчание излишней предвзятостью взрослого человека. Но сейчас, глядя на мерцающий кинескоп, сквозь который на неё смотрел семнадцатилетний парень, скованный рамками жестокого контраста между стадионным безумием и безжалостным давлением прессы, она только сейчас, кажется, начинала по-настоящему понимать пугающее значение отцовских слов. Мир шоу-бизнеса, который она видела на экране, казался ей огромной, безжалостной машиной, готовой пережевать любого ради красивого заголовка. А Майкл… Майкл был слишком одарённым, слишком искренним и беззащитным в своей этой бесконечной доброте. Он открывал душу миллионам, дарил им свою любовь без остатка, совершенно не умея выстраивать барьеры и защищаться от чужой зависти или корысти. И эта пугающая мысль — о том, что его же собственная святая чистота и колоссальный успех могут однажды стать для него ловушкой, — тяжёлым камнем легла ей на грудь, заставляя улыбку на лице светловолосой девушки стать чуточку грустнее. — Майкл, твои сольные синглы, вроде «Ben» или «One Day In Your Life», имеют оглушительный успех. Думаешь ли ты о том, чтобы со временем полностью оставить группу и уйти в сольное плавание? Прозвучавший из динамика вопрос заставил Авелин инстинктивно подобраться. Атмосфера по ту сторону экрана сгустилась до максимума, превратившись в натянутую струну, и девушка почувствовала, как по телу пробежала волна сочувственного напряжения. Она ещё крепче стиснула в руках плюшевого медведя, практически вдавливая его в собственную грудь, и замерла, не сводя испуганного, сопереживающего взгляда с экрана. Физическая реакция Майкла на этот выпад была мгновенной и красноречивой. Вся его напускная расслабленность бесследно испарилась: плечи парня судорожно дёрнулись назад, а пальцы, до этого спокойно лежавшие на глянцевом развороте, мёртвой хваткой вцепились в плотную бумагу, слегка сминая края страниц. Вежливая, привычная полуулыбка сошла с его лица за долю секунды, обнажая неприкрытую, почти детскую растерянность. Самым пугающим для Авелин стал момент, когда Майкл на какое-то неуловимое мгновение полностью потерял контроль над взглядом — его тёмные глаза затравленно, ищуще метнулись куда-то влево, далеко за пределы кадра. Девушке не нужно было присутствовать на той съёмочной площадке в Хейвенхёрсте, чтобы безошибочно угадать, кто именно стоял там, в густой тени за спинами операторов. Джозеф. От одного только представления этого тяжёлого, давящего, свинцового взгляда мужчины у Авелин внутри всё болезненно сжалось. Она слишком хорошо знала, каков этот человек в гневе и насколько деспотично он контролировал каждый шаг своих сыновей, видя в их группе единый, нерушимый механизм, не терпящий раскола. Любой намёк на сольную карьеру, неосторожно брошенный Майклом в прямом эфире, прямо сейчас превратился бы для него в грандиозный семейный трибунал за закрытыми дверями. Парень был буквально загнан в угол, вынужденный лавировать между опасным любопытством прессы и невидимым, но осязаемым домашним тиранством. Справившись с секундным оцепенением, Майкл предпринял колоссальное усилие, чтобы вернуть лицу маску безмятежности. Он чуть глубже опустился в плетёное кресло, сглотнул подступивший к горлу ком и заговорил. Его голос, и без того тихий, теперь звучал совсем приглушённо, практически на грани слышимости, окутывая студию волной подчёркнутой, почти утрированной скромности: — О, нет, Регги, что ты… — парень едва заметно покачал головой, и на его губах снова заиграла мягкая, обезоруживающая улыбка, призванная усыпить бдительность как журналиста, так и грозного отца за камерой. — Мои сольные записи — это лишь прекрасный творческий опыт, возможность немного поэкспериментировать в свободное время. Но группа… группа братьев — это мой дом, моя незыблемая основа. Я вырос в этом коллективе, мы разделили слишком многое, чтобы я мог просто взять и уйти. Я никогда не брошу ребят. Мы остаёмся единой командой, и наше совместное творчество всегда будет для меня главным приоритетом. Слушая эти гладкие, заученные до автоматизма фразы, Авелин лишь горько поджала губы, чувствуя, как внутри разливается глухая, щемящая боль за него. Весь мир сейчас видел на экране образцового, преданного младшего брата, покорно принимающего свою судьбу, но она-то знала изнанку. Она единственная видела, что на самом деле творилось в мыслях и в самом сердце этого парня. В памяти светловолосой девушки тут же воскресли их редкие, уединённые вечера, когда они прятались от суеты в глухой тишине и Майкл наконец-то позволял себе роскошь сбросить эту удушающую, фальшивую маску. Авелин помнила каждое его слово, произнесённое лихорадочным, трепетным полушёпотом; помнила его совершенно особенные — горящие, безумные, по-настоящему живые глаза, когда он делился с ней своими сокровенными, масштабными замыслами. Ей было до слёз известно, как сильно он на самом деле жаждал открываться этому миру самостоятельно, без оглядки на чужие приказы. Он буквально задыхался в тесных рамках семейного ансамбля, страстно желая выпускать наружу свою личную музыку, создавать невиданные визуальные шоу и реализовывать то, что рождалось в его собственной голове. Парня до глубины души ранило и оскорбляло то, что критики до сих пор воспринимали его лишь как симпатичного, подрастающего мальчика из популярного бой-бэнда, послушную марионетку в руках продюсеров. Он бредил свободой, мечтая доказать всем свою автономность и состоятельность как независимого, взрослого творца. И видеть, как сейчас, под прицелом объективов и невидимым надзором Джозефа, Майкл был вынужден собственноручно душить свои амбиции, послушно отрекаясь от самого себя ради чужого спокойствия, было для Авелин невыносимо. Она уткнулась носом в пушистую макушку медведя, тихо молясь, чтобы этот тяжёлый, фальшивый репортаж поскорее подошёл к концу. — Вы только недавно вернулись из масштабного и безумного тура по Филиппинам. Каковы ваши впечатления от азиатских фанатов? Стоило Регги Брайанту озвучить этот вопрос, как тяжёлое, удушливое напряжение, царившее в кадре секунду назад, мгновенно рассеялось, уступая место чистой, неподдельной радости. Авелин заворожённо подалась вперёд, наблюдая, как разительно изменился её друг. На лице Майкла в то же мгновение расцвела его фирменная, невероятно тёплая и очаровательная улыбка, обнажившая ровный ряд белоснежных зубов, а в глубине тёмных, округлившихся глаз зажглись весёлые, живые искорки. Вся его зажатость исчезла без следа: он наконец-то расслабил плечи, перестал судорожно сжимать многострадальный журнал и восторженно качнулся всем телом вперёд, готовый делиться эмоциями, которые явно переполняли его до краёв. Следя за этой мгновенной метаморфозой, Авелин почувствовала, как её собственное тело обмякло, избавляясь от липкого страха. Она облегчённо выдохнула и сама расплылась в мягкой, нежной улыбке. Девушка опустила ласковый, полный трепета взгляд на плюшевого медведя в своих руках, бережно погладив его по искусственной шерстке — в этот момент ей казалось, будто она обнимает самого Майкла, разделяя с ним эту искреннюю, детскую радость прямо через мили разделяющего их расстояния. — О, Регги, это было что-то невероятное, просто потрясающее! — Майкл заговорил заметно быстрее, и в его тихом голосе теперь отчётливо звенел самый настоящий, бурный восторг. Он начал активно и плавно жестикулировать руками, описывая масштабы увиденного. — Знаешь, когда мы только подлетали к Маниле, мы из окон самолёта увидели, что весь аэропорт был буквально усыпан людьми. А когда мы вышли… Боже, они были повсюду! Нам казалось, что вся страна съехалась в одно место. Они такие милые, такие любящие и гостеприимные. Знаешь, они пели наши песни прямо на улицах, бежали за машинами, дарили нам цветы и традиционные сувениры. На концертах стадионы буквально ревели, и это было так громко, что мы порой не слышали музыку в мониторах! Но их энергетика… она проникала прямо под кожу. Это чистая любовь, Регги. Я до сих пор храню в сердце каждое лицо, которое успел разглядеть со сцены. Это даёт нам силы двигаться дальше, несмотря на любую усталость. Слушая этот развёрнутый, живой и такой эмоциональный монолог, Авелин тихонько, заливисто рассмеялась, умиляясь его искренности и этой бесконечной, светлой любви к своим слушателям. В её груди разлилось такое концентрированное, щемящее тепло, что дышать сразу стало намного легче. В этот благословенный момент светловолосая девушка окончательно забыла и про пугающую, глухую темноту за больничными окнами, и про недавнюю удушающую атмосферу допроса. Весь мир вокруг неё сузился до размеров этого тёплого экрана, с которого струился чистый свет её самого дорогого человека. Интервью тем временем плавно перетекло в более спокойное, размеренное русло. Острые темы сменились вопросами, касающимися личного творчества Майкла, его внутреннего мира и повседневной жизни. Регги Брайант, мягко улыбнувшись, перелистнул страницу своего блокнота и задал вопрос, который заставил сердце Авелин трепетно забиться: — Майкл, как ты проводишь те редкие дни, когда у тебя нет съёмок, студийных сессий и изнурительных репетиций? Удаётся ли тебе в этом сумасшедшем графике побыть самым обычным подростком и просто отдохнуть от всеобщего внимания? На этих словах Авелин устроилась в своей постели поудобнее, глубже увязая в подушках и подтягивая колени к груди. Окончательно расслабившись, она приготовилась слушать, ведь кому, как не ей, было знать истинный ответ на этот вопрос. Она затаила дыхание, с улыбкой предвкушая, что именно её скромный, любящий уединение Майки расскажет многомиллионной аудитории о своих маленьких радостях, скрытых от посторонних глаз. Майкл на секунду задумался, его взгляд заметно потеплел, а пальцы принялись плавно очерчивать край глянцевого журнала, словно он мысленно перенёсся из шумного Хейвенхерста в тихое, безопасное место. — О, на самом деле я ужасный домосед, Регги, — Майкл негромко рассмеялся, и этот звук прозвучал удивительно уютно, совсем по-домашнему. — Больше всего на свете в такие редкие дни я люблю тишину и книги. Я могу часами сидеть где-нибудь в тихом уголке и просто читать, полностью отключаясь от внешнего мира. Недавно я снова перечитывала «Убить пересмешника» Харпер Ли и «Старик и море» Хемингуэя — меня потрясают такие глубокие, сильные истории. А ещё… — он задорно прищурился, и в его облике промелькнуло что-то совсем мальчишеское, заставившее Авелин невольно улыбнуться экрану, — я безумно люблю комиксы! Особенно про Человека-паука. Питер Паркер — мой самый любимый супергерой, потому что он обычный парень, которому приходится справляться с огромной ответственностью. Ну и, конечно, кино. Старые диснеевские мультфильмы, классические картины, где есть магия, волшебство и чистые эмоции. Я могу смотреть их бесконечно. Это то, что помогает мне восстановить силы, почувствовать себя… ну, просто парнем своего возраста. Майкл вдруг резко запнулся на полуслове, словно едва не сорвался на какое-то очень важное, глубоко личное откровение, вовремя вспомнив о направленных на него объективах. Он глубоко, как-то по-взрослому тяжело вздохнул и на несколько секунд отвёл взгляд в сторону, полностью замолкая. На его губах застыла странная, едва уловимая улыбка — в ней сквозила смесь лёгкой светлой грусти, затаённого одиночества и какой-то щемящей недосказанности, которую обычный зритель вряд ли бы вообще заметил за общим приветливым тоном беседы. Авелин, не мигая, внимательно смотрела на экран, отчаянно пытаясь считать каждую эмоцию друга в этот короткий момент тишины. Её сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, сочувственном ритме. Она слишком хорошо знала эту его особенную улыбку и этот секундный ступор — за ними всегда пряталась его уязвимая, запертая в золотую клетку славы душа. Слушая его искренние слова про книги и комиксы, девушка почувствовала, как по венам разливается щемящая, тёплая нежность: он оставался всё тем же её Майки, который надёжно прятал внутри себя маленького, мечтательного ребёнка. Но эта его внезапная заминка и грустный взгляд заставили Авелин закусить губу. В её мыслях отчётливо проступило понимание того, какой непомерной ценой ему даётся этот статус кумира. Он открыто признавался прессе в любви к вымышленным мирам и книжным героям просто потому, что реальный мир за пределами сцены и Хейвенхёрста был для него практически закрыт. Изнутри неё снова поднялась волна той самой трепетной гордости вперемешку с тихой грустью. Прижав медведя к подбородку, Авелин мысленно пообещала себе, что когда они снова увидятся, она обязательно достанет ему новый выпуск «Человека-паука» и они обсудят его в их собственной, личной тишине, куда никогда не доберутся объективы назойливых телекамер. — Майкл, откровенно говоря, миллионы наших читателей интересует одна очень важная вещь, — Регги Брайант вдруг заговорщически подался вперёд, сменив позу. Он опустил локти на собственные колени, переплетя пальцы рук, и слегка наклонил голову набок. Его будничный, профессионально-отстранённый тон в одно мгновение сменился мягким, вкрадчивым полушёпотом умудрённого опытом журналиста, который нащупал золотую жилу. — Ты молодой, невероятно талантливый парень, без преувеличения — главный любимец всей страны. Ты чертовски красив, ты постоянно крутишься в самых блестящих, высоких кругах шоу-бизнеса, тебя круглосуточно окружают потрясающие, яркие люди… Скажи мне честно, без камерных масок: есть ли сейчас в твоей жизни тот самый особенный человек, с которым ты можешь сбросить весь этот колоссальный груз? Тот, с кем ты бываешь просто обычным парнем, а не Майклом Джексоном? Нам всем безумно интересно узнать, свободно ли твоё сердце. После этих слов Авелин буквально вцепилась пальцами в плюшевого медведя, мёртвой хваткой сжимая несчастную игрушку и со всей силы вдавливая её в собственную грудь, будто пытаясь защититься от прозвучавшего вопроса. Она замерла, уставившись на мерцающий экран широко раскрытыми, по-настоящему ошарашенными глазами. Дыхание девушки перехватило — она совершенно не ожидала, что этот вежливый интервьюер зайдёт так далеко и решится так бесцеремонно, в лоб, атаковать личные границы её друга. Однако уже в следующее мгновение, когда первый шок немного утих, Авелин прикрыла глаза и мысленно осадила саму себя. На смену глупому удивлению пришло горькое, трезвое и пугающе взрослое понимание: наивно было надеяться, что этого разговора удастся избежать. Прессе, конечно же, до безумия хотелось залезть к нему глубоко под кожу, разворошить всё самое сокровенное и выставить на всеобщее обозрение. Майклу ведь уже исполнилось семнадцать, совсем скоро, буквально через какой-то год, наступит его официальное совершеннолетие. Эта пикантная тема будоражила умы репортёров со всего света с каждым днём всё сильнее. Светловолосая девушка отчётливо вспомнила, как подобные двусмысленные намёки, каверзные вопросы и деликатные расспросы то и дело проскакивали в газетных колонках ещё с самого его раннего, тринадцатилетнего подросткового периода. Но сейчас, когда на глазах у миллионов он стремительно превращался в статного, невероятно привлекательного юношу, этот нездоровый интерес грозил перерасти в самую настоящую, неуправляемую лавину. Весь мир жаждал красивой, громкой романтической сенсации, и ради пары строчек в утренней колонке журналисты были готовы безжалостно пробить любую, даже самую прочную броню. Реакция самого Майкла на экране не заставила себя ждать, и от неё у Авелин внутри всё болезненно перевернулось и сжалось от острой жалости. Парень моментально запнулся на полуслове, так и не закончив мысль о фильмах, и буквально оцепенел в своём плетёном кресле. Его губы беспомощно дрогнули — он то приоткрывал, то снова закрывал рот, словно воздух вокруг него вмиг стал слишком густым, удушающим, и он никак не мог поймать правильные слова. Чтобы хоть как-то спасти положение и скрыть застигший его врасплох ступор, Майкл вдруг тихо, глухо рассмеялся. Но Авелин, слишком хорошо изучившая каждый микроскопический оттенок его интонаций, мгновенно распознала этот смех. Он был абсолютно нервным, сухим, защитным — парень судорожно пытался выиграть себе хотя бы несколько секунд. Ковбойское напряжение выдавали и частые, испуганные взгляды, которые он то и дело бросал куда-то влево, далеко за пределы видимости объективов, будто беззвучно умоляя стоящих там менеджеров или строгого отца прервать эту пытку. Его длинные изящные пальцы при этом начали мелко подрагивать, и он принялся хаотично теребить плотные страницы раскрытого на коленях журнала, то закрывая, то снова открывая один и тот же разворот. Заметив это колоссальное замешательство, Регги Брайант победоносно и невероятно оживился. Его глаза азартно блеснули, он задорно прищурился, издал громкий, понимающий возглас: «О-о-о!» — и с широкой, хитрой улыбкой заправского шоумена картинно повернулся корпусом прямо к объективу телекамеры, напрямую обращаясь к миллионам прильнувших к экранам зрителей: — Друзья, вы только посмотрите на него! Кажется, этого золотого парня совершенно точно кто-то очень сильно ждёт дома после репетиций! Ну же, Майкл, не скромничай, не нужно прятать глаза, нам всем до безумия интересно. Я ни за что не поверю! Ни за что на свете не поверю, что у такого потрясающего, чуткого, открытого парня, как ты, до сих пор нет той самой прекрасной музы, вдохновляющей его на сольные баллады! — журналист весело подмигнул в объектив, мастерски, по всем законам жанра подогревая интригу вокруг молодого артиста. Майкл от такого мощного напора смутился окончательно, до самых кончиков ушей. Он мгновенно вспыхнул, краска залила его скулы, и он на несколько секунд полностью спрятал лицо в ладони. Из-под его тонких, закрывающих глаза пальцев снова раздался этот тихий, заливистый, но теперь уже совершенно застенчивый, смущённый смех. Парень весь сжался, чуть ли не с головой вжимаясь в спинку кресла и прячась за объёмным облаком своего пышного афро. Свободной рукой он судорожно, нервно перебирал воротник своей узорчатой рубашки, отчаянно пытаясь восстановить дыхание и вернуть контроль над собственными взбудораженными эмоциями. Наконец, сделав глубокий, медленный вдох, Майкл медленно опустил ладонь от лица и посмотрел прямо в объектив камеры. В его потеплевших тёмных глазах прыгали забавные, лукавые чёртики, но общая интонация ответа, которую он из себя выдавил, вышла поразительно глубокой, взвешенной и… невероятно таинственной. Он заговорил в своём излюбленном, совершенно неуловимом стиле — кружил вокруг темы, мягко намекал, но не давал ни единой чёткой зацепки, умудряясь одновременно сказать слишком многое для тех, кто понимал, и не сказать абсолютно ничего конкретного для жёлтой прессы: — Знаешь, Регги… в нашем мире, на самом деле, порой бывает очень и очень сложно найти настоящую, чистую искренность, — Майкл заговорил заметно тише, бережно, почти осязаемо взвешивая каждое произносимое слово, а его голос снова обрёл ту самую завораживающую, бархатную певучесть. — Большинство людей, которых я встречаю каждый день на студиях, телешоу или светских приёмах, видят во мне исключительно артиста. Они смотрят на яркие сценические костюмы, на золото наших пластинок, на Майкла Джексона с глянцевой обложки… И это нормально, я не виню их, это неотъемлемая часть моей работы, того, что я делаю на сцене. Но за всем этим громким блеском всегда остаётся самый обычный человек, которому, как и любому другому на этой планете, жизненно необходимо, чтобы его ценили и любили просто за то, какой он есть на самом деле, там, глубоко внутри. И… я могу сказать, что мне в этом плане очень, очень повезло. В моей жизни есть те редкие крупицы истинного тепла, та благословенная тишина, которая оберегает меня от безумия славы. Есть люди… есть тот, с кем мне абсолютно не нужно притворяться, держать спину и соответствовать чьим-то завышенным ожиданиям. Это очень хрупкое, сокровенное и дорогое для меня чувство, Регги. И я думаю, будет правильно, если эта маленькая, чистая магия так и останется навсегда скрытой от ярких, безжалостных софитов… прямо здесь, в моём сердце. Парень загадочно, невероятно нежно улыбнулся, слегка склонив голову набок и смотря прямо перед собой. Этот его мягкий, пронзительный взгляд сквозь толщу телевизионного стекла заставил Авелин умилённо, шумно выдохнуть. Она почувствовала, как внутри неё окончательно, до самого основания растаяли все остатки недавних страхов и тревог, уступая место безграничной, всеобъемлющей и горячей нежности к этому удивительному человеку. Журналист на секунду замер, а затем, закинув голову назад, от души, громогласно рассмеялся, оценив изящный и дипломатичный уход артиста от прямого ответа. Сидящий напротив в плетёном кресле Майкл от этого раскатистого смеха лишь сильнее смутился: он снова спрятал лицо в ладонях, и из-под его длинных пальцев послышался тихий, совершенно мальчишеский смешок, смешанный с искренней застенчивостью. Брайант, не теряя драгоценного экранного времени, вновь по-хозяйски придвинулся ближе к объективу телекамеры и, заговорщически понизив голос, обратился к зрителям: — Друзья, вы слышали это? Боюсь, прямо сейчас миллионы девушек по всей стране разочарованно вздохнули, а все те, кто всерьёз претендовал на сердце этого парня, отныне могут лишь гадать, кто же является той самой таинственной хранительницей его души! Мужчина обернулся обратно к Майклу, на лице которого всё ещё играл яркий румянец, и его глаза хитро блеснули. Журналист закинул ногу на ногу и, мягко подтолкнув беседу к самой горячей сплетне последних недель, заговорил вновь, искусно удерживая микрофон: — И всё же, Майкл… Наши репортёры несколько раз видели на твоих изнурительных репетициях и там, за кулисами съёмочных павильонов CBS, одну и ту же прекрасную девушку. В кулуарах поговаривают, что она происходит из очень уважаемой и влиятельной семьи, да и в самом Хейвенхёрсте её замечают завидным постоянством. Скажи нам, неужели эта загадочная леди и есть твоя прекрасная муза? — Регги на секунду повернул сияющее лицо к камере, удерживая идеальную интригу, а затем снова перевёл пристальный взгляд на юношу, пододвигая микрофон чуть ближе к его губам. — Нам стоит ждать громких, сенсационных новостей с твоего личного фронта в ближайшее время, мм? По ту сторону экрана у Авелин в это же мгновение перехватило дыхание. Сердце испуганной птицей заколотилось о рёбра, готовое буквально выпрыгнуть из груди от того бешеного, оглушительного ритма, который внезапно затопил всё её существо. Тело сковал ступор, пальцы мёртвой хваткой впились в плюшевую шерсть медведя, а к горлу подступил липкий, горячий ком. Её мысли путались, сменяя друг друга с быстротой калейдоскопа и противореча сами себе: с одной стороны, внутри всё сжималось от дикого, почти панического страха, что их глубоко личный, закрытый от чужих глаз мир сейчас безжалостно растопчут на глазах у миллионов зрителей, превратив в дешёвую газетную утку. Но с другой… в самой потаённой, глухой глубине её девичьей души на долю секунды затрепетала безумная, эгоистичная и сладкая надежда: а что, если он сейчас возьмёт и признается? Что, если он не побоится этих софитов? Пока Авелин сгорала от внутренних противоречий, Майкл на экране окончательно потерял всякое словесное равновесие. От такого прямого захода прессы он сильно замялся, его плечи смешно приподнялись, а пальцы рефлекторно смяли воротник рубашки. — О, Боже… Ну за что ты так со мной, Регги? Зачем ты задаёшь такие вопросы прямо в эфире? — жалобно, изнемогая от смущения, протянул Майкл. Он со стоном закрыл лицо обеими ладонями, полностью прячась от безжалостной камеры, и со смехом откинулся назад, практически утопая в глубокой спинке плетёного кресла. Брайант, искренне наслаждаясь реакцией золотого мальчика Америки, снова добродушно забасил, подливая масла в огонь: — Майкл, я лишь выполняю свой долг! Все наши зрители, абсолютно все разобщённые девичьи сердца по всей стране сейчас затаили дыхание и требуют подробностей! Мы имеем право знать! Наконец, Майкл медленно отнял ладони от пылающего лица, всё ещё продолжая тихо и нервно посмеиваться. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы унять дрожь в руках и вернуть голосу относительное спокойствие. Когда он заговорил, его ответ вновь превратился в шедевр скрытности — он изящно балансировал на грани, создавая красивую иллюзию откровенности, но не подставляя под удар ни единого реального факта: — Знаешь, Регги… мне кажется, музыка — это такая удивительная вещь, которая рождается из самых разных чувств, — Майкл мягко, с лёгкой, застенчивой улыбкой качнул головой, и его взгляд стал глубже, словно он смотрел не в объектив, а сквозь него, прямо на Авелин. — Нас вдохновляют книги, картины, добрые слова и, конечно, люди, которые появляются в нашей жизни. Мой дом, Хейвенхёрст, всегда открыт для друзей, а за кулисами CBS работает огромная, замечательная команда. В моей жизни действительно есть близкие, дорогие сердцу люди, чьё присутствие на репетициях дарит мне колоссальную поддержку и силы двигаться дальше. Но шоу-бизнес… он похож на огромный карнавал, где всё слишком яркое, громкое и стремительное. И если репортёры видят кого-то рядом со мной, они сразу пытаются найти в этом скрытый подтекст, придумать какую-то сенсационную историю для заголовков. Но настоящие чувства, Регги… истинное вдохновение и та самая глубинная связь, о которой ты говоришь — это очень хрупкие, почти священные вещи. Они расцветают только в абсолютной тишине, вдали от чужих глаз. Если вынести их на свет софитов, магия просто исчезнет. Поэтому я всегда стараюсь оберегать то, что мне дорого. Моё сердце… в нём всегда есть место для любви, для тех, кто мне близок, но пусть его самые сокровенные тайны звучат только в моих песнях. Громкие новости пускай касаться альбомов и сцены, а всё личное… пускай просто тихо живёт внутри. Так что никаких сенсаций на сегодня, Регги. Только музыка и капелька волшебства. Он обезоруживающе, невероятно нежно улыбнулся, склонив голову набок и давая понять и журналисту, и режиссёрам трансляции, что эта тема закрыта окончательно и больше они из него не вытянут ни слова. Не успела Авелин облегчённо выдохнуть или хоть как-то осмыслить услышанное, как со стороны больничного порога, где была едва заметно приоткрыта дверь, раздался тихий шорох трения одежды. Вслед за этим в полумраке палаты прозвучал глубокий, бархатистый голос, который заставил девушку испуганно подскочить на постели и содрогнуться всем телом: — Ну и жуть. Эти журналисты… надеюсь, они будут гореть в аду после смерти. А ещё лучше — прямо сейчас. Резко повернув голову на звук, Авелин устремила свой ошарашенный взгляд на нежданного гостя. В дверном проёме, небрежно привалившись плечом к косяку и подпирая спиной стену, стоял высокий темноволосый юноша. Его насмешливый, искрящийся живым умом взгляд был неотрывно устремлен на мерцающий экран телевизора, где всё ещё крутился финал интервью. Острые, хищные черты лица, глубокие тёмные глаза, крепкое, атлетически сложенное тело и внушительный разворот плеч — в его облике бросалось в глаза абсолютно всё и сразу, источая скрытую, уверенную силу. Непослушные антрацитовые волосы, спадающие на лоб крупными кольцами, забавно завивались, придавая его резкому профилю долю юношеского бунтарства. Опустив растерянный взгляд чуть ниже, светловолосая девушка заметила, что незнакомец удерживает равновесие, опираясь на массивные деревянные костыли с мягкими подмышечными валиками — те самые, громоздкие и неуклюжие, со светлыми лакированными перекладинами, какие обычно выдавали в госпиталях. Однако даже эта вынужденная деталь ничуть не умаляла его стати. — Вы кто? Нет… что вы здесь делаете? Почему вы вообще здесь находитесь?! Вы видели, который час? Уже безумно поздно! — судорожно, запинаясь от неожиданности и с каждым словом повышая голос от накатившей паники, забросала его вопросами Авелин. Пытаясь вернуть себе хоть какой-то контроль над ситуацией, она судорожно оперлась на свою здоровую руку и предприняла слабую, неуклюжую попытку приподняться повыше на постели, чтобы не чувствовать себя такой уязвимой перед этим внезапным гостем. Незнакомец, переведя всё тот же уверенный, искрящийся насмешкой взгляд с экрана на взбудораженную девушку, негромко и протяжно просвистел. Он без тени смущения или неловкости окинул светловолосую беглым, изучающим взглядом с ног до головы, задерживаясь на гипсе и повязках. — Потрепало тебя, конечно, как я посмотрю… — сочувственно, но с явной, открытой усмешкой покачал он головой. Затем, ловко подтянув к себе костыли, он крепко упёрся на них всем телом и медленно, с характерным тяжёлым перестуком деревянных опор проковылял вглубь палаты. Проходя мимо двери, он точным, небрежным пинком ноги захлокнул за собой плотную створку, окончательно отрезая их от больничного коридора. По-хозяйски оглядев просторную, дорогую обстановку, парень удовлетворительно хмыкнул: — Да, негусто у тебя здесь гостей для таких хором. Ты что, знаменитость какая-то? Лицо вроде незнакомое, на обложках журналов тебя не видел. Или родители из больших богачей? Хотя, в этом крыле у всех, кто лежит, предки при деньгах и связях, — продолжал рассуждать вслух парень, совершенно не заботясь о том, как его слова звучат со стороны. Не дожидаясь приглашения, он с глухим вздохом облегчения плюхнулся на стоящий у стены просторный кожаный диван. Прислонив костыли к подлокотнику, незнакомец расслабленно и широко распластался на мягких подушках, закинув руки на спинку и чувствуя себя как дома. Приоткрыв рот от подобной феноменальной, запредельной наглости, Авелин замерла. Она отчётливо чувствовала, как от возмущения у неё начинает мелко дёргаться глаз, и просто в упор смотрела на этого пришельца, тщетно пытаясь осознать, что вообще происходит в её комнате. Ещё секунду назад она с замиранием сердца, затаив дыхание, ловила каждое слово Майкла на экране, готовая расплакаться от нахлынувших чувств, а сейчас в её личной палате, развалившись на диване, лежит какой-то незнакомый парень. И ладно бы просто лежал, но он смотрел на неё таким самодовольным, уверенным взглядом, словно это она без спроса ворвалась на его территорию — ну, в её случае, приползла бы — и теперь задаёт какие-то абсолютные, наивные глупости. Заметив её ошарашенный вид, парень весело хмыкнул и заговорил, растягивая слова: — У тебя сейчас такое лицо, будто ты… — Почему ты… вы… Почему ты вообще пришёл сюда?! Именно в мою палату? Что здесь происходит? — нахмурившись, в полном недоумении прошипела девушка, резко перебивая его и бросая быстрый, полный тревоги взгляд на закрытую дверь, опасаясь, что их разборки привлекут строгих дежурных медсестёр. Парень на её гневную, шипящую тираду только негромко, хрипло рассмеялся, ничуть не испугавшись её ледяного тона. Переменив позу, он ещё удобнее устроился на диване, слегка склонил голову к плечу и принялся внимательно, с явным азартом разглядывать светловолосую девушку. — А ты забавная, — усмехнулся он. У Авелин в буквальном смысле этого слова глаза полезли на лоб от такой поразительной, непробиваемой беспардонности. Она молча, тяжело дыша, наблюдала за тем, как его широкая улыбка становится всё более дерзкой, а сам незнакомец снова тихо смеётся, даже запрокинув голову назад от её искренней злости. — Ещё скажи мне, что ты с огромным удовольствием и по собственной воле проводишь время в этой унылой, пустой палате, — окинув девушку быстрым взглядом, он мимолётно скользнул им в сторону работающего телевизора и забавно вскинул густые брови. — Хотя, судя по всему, у тебя и выбора-то особого нет. Ножки твои тебя сейчас далеко отсюда не унесут. Да и ты тут, я смотрю, не скучаешь в одиночестве, звёздные эфиры по ночам крутишь, — рассмеялся парень, кивая на экран, где только что выступал Майкл, и смотря на неё с широкой, открытой улыбкой. Авелин от подобного выпада «выпала» окончательно, потеряв последние крупицы самообладания. Она тупо уставилась на парня, не находя слов. Его колкие слова, эта самоуверенная, ослепительная улыбка, абсолютно непринуждённая, вальяжная поза… Что он вообще себе позволяет? — Слушай, я не знаю, кто ты, как тебя зовут и что конкретно тебе здесь нужно, — обретя наконец дар речи, ледяным, дрожащим от гнева тоном отчеканила Авелин, пытаясь придать своему голосу максимальную строгость. — Но это моя частная, индивидуальная палата. По всем больничным правилам внутреннего распорядка здесь имею право находиться исключительно я как пациент и медицинский персонал, который меня лечит. Любые посещения в этом блоке строго регламентированы, и они, к твоему сведению, заканчиваются ровно в десять часов вечера, а не глубокой ночью! Поэтому будь добр, возьми свои костыли и покинь это помещение. Незнакомец, внимательно выслушав её пламенную речь с картинным, напускным почтением и высоко приподнятыми бровями, несильно оттолкнулся от спинки дивана. Упёршись локтями в собственные колени, он подался всем корпусом вперёд, сокращая расстояние, и обезоруживающе, мягко улыбнулся: — Солнышко, спокойнее, чего ты кипишуешь-то так сразу? Сбавь обороты. Я Теодоро, лежу в этом же самом крыле, буквально через три двери от тебя. Так что никакие правила посещения я технически не нарушаю — я ведь не посторонний с улицы пришёл, я здешний законный обитатель. Просто совершаю свой обязательный вечерний променад перед сном, — усмехнувшись, мастерски парировал он её выпад. Авелин только скептически, крайне недоверчиво вскинула брови, продолжая сверлить парня тяжёлым взглядом. На его весомые аргументы у неё был свой, самый очевидный и логичный ответ. — Ты уже их нарушаешь, — резонно и твёрдо отрезала она. Однако, понимая, что выставить этого упрямого, крупного парня на костылях своими силами из палаты она сейчас физически не сможет, девушка тяжело, обречённо вздохнула. Она ещё раз внимательно посмотрела на Теодоро, который также во все глаза, с нескрываемым, живым интересом продолжал разглядывать её в ответ, и уже заметно спокойнее произнесла: — Я Авелин. — Вот и ладненько, — звонко хлопнув себя ладонями по коленям, подытожил Теодоро. От этого резкого, характерного звука Авелин непроизвольно вздрогнула и снова недовольно насупилась, смерив гостя самым колючим взглядом, на какой только была способна. Парень же, проигнорировав её безмолвный протест, вальяжно откинулся на спинку дивана и принялся неторопливо рассматривать палату. Скользнув глазами по стерильным стенам, тумбочкам и медицинским штативам, он, словно не найдя вокруг совершенно ничего интересного для себя, вновь сфокусировал всё своё внимание на девушке, которая продолжала сидеть на постели с плотно поджатыми губами. — И чего мы недовольные такие, а? Не хмурься, солнышко, а то так и будешь с ранними морщинами ходить. Пластические операции нынче дорого обходятся, кошелёк твоих богатых родителей спасибо не скажет, — усмехнулся Теодоро, откровенно забавляясь её реакцией. Авелин лишь натужно, измученно вздохнула и на несколько секунд полностью закрыла лицо свободной ладонью. Она отчётливо чувствовала, как от этого непрекращающегося, дерзкого чужого лепета её уши потихоньку начинают сворачиваться в трубочку. Этот парень обладал просто феноменальной способностью утомлять своей болтовнёй. — А вообще, тебе улыбка гораздо больше подходит, — вдруг совершенно другим, более мягким тоном добавил он. Замерев, Авелин медленно отняла ладонь от лица и шокированно, с нескрываемым подозрением уставилась на парня. Теодоро, вопреки её ожиданиям, сейчас ни капли не паясничал. Напротив, он смотрел на неё на удивление внимательно, цепко, словно прямо в этот момент сканировал её внешность и мысленно раскладывал по полочкам какие-то свои чертежи, абсолютно не замечая чужого ошарашенного вида. — У тебя потрясающая архитектура лица, — со знанием дела, чисто профессионально протянул он, слегка прищурив левый глаз, словно выстраивал кадр. — Очень правильные, точёные черты, идеальная симметрия. Логика теней на скулах просто сумасшедшая, особенно при этом дурацком полумраке от телевизора. Знаешь, если поймать правильный ракурс, выставить свет под углом сорок пять градусов и слегка развернуть тебя к… — Ты что, следил за мной? — резко перебила его Авелин, окончательно растерявшись от такого странного напора. Она ещё сильнее нахмурилась, в упор глядя на темноволосого парня и пытаясь понять, откуда в его голове берутся эти детальные разборы её внешности. Теодоро моментально замолчал на полуслове. Его губы снова тронула эта неизменная усмешка — Авелин к этому моменту уже всерьёз начала подозревать, что мимические мышцы на его лице вообще не умеют выражать другие эмоции. Он смотрел на светловолосую девушку всё с теми же озорными, искрящимися чёртиками в глубине тёмных глаз. — Чисто теоретически — нет, — хмыкнул он, расслабленно пожав плечами. — Просто мои глаза привыкли подмечать такие вещи. Понимаешь, я фотограф. И мой мозг автоматически оценивает каждого человека как потенциальный кадр. Так что это не слежка, а профессиональная деформация. И улыбка, кстати, тебе действительно больше идёт — она полностью меняет геометрию лица, делает линии мягче, а взгляд — живым. Теодоро закончил свою мысль уже заметно спокойнее, без прежнего пафоса. Он продолжал внимательно смотреть на девушку, но теперь на его лице играла едва заметная, мягкая и на удивление тёплая улыбка. Авелин, вопреки распирающему её внутреннему недовольству и даже вполне обоснованному раздражению, поначалу так и не нашлась, что ответить. Она лишь молча, во все глаза глядела на этого несносного парня, безуспешно пытаясь совладать с собственными мыслями. Почему-то его внезапные, уверенные слова об архитектуре её лица — и нет, вовсе не потому, что этот брюнет был чертовски симпатичен и так открыто, без обиняков заявлял о её «правильных чертах» — зацепили её за живое. Они одним точным махом перечеркнули все противоречивые чувства девушки, напрочь откинув в сторону и панику, и недавнюю настороженность. В палате повисла короткая, но осязаемая пауза. — Что, неужели заинтересовал? — мгновенно заметив чужую запинку и этот долгий, изучающий взгляд на себе, задорно подмигнул Теодоро. На эту очередную порцию его самоуверенности Авелин, хоть и картинно, обречённо закатила глаза, но всё же не сдержалась и слабо, едва заметно улыбнулась уголками губ. В мыслях у неё в это мгновение чётко, бегущей строкой пронеслось короткое: «Придурок». Но пронеслось уже без былой колкой злобы, без того леденящего страха, который сковывал её ещё пару минут назад во время телевизионного эфира. — Ну вот, я же говорил, что улыбка тебе к лицу! Совсем другое дело, — довольно констатировал парень. Он расслабленно махнул крупной ладонью в воздухе и добавил с долей мечтательного сожаления: — Эх, мне бы сейчас только фотик в руки дать… Сказав это, он окончательно раскис на кожаном диване, с глухим выдохом укладываясь затылком прямо на его мягкую спинку и устремляя взгляд в потолок. Фотограф. Да, девушку действительно зацепило и заинтересовало то, что он сейчас озвучил. И снова — нет, её привлёк вовсе не этот наглый, до жути уверенный в себе парень с кудрявой копной волос, а именно его род деятельности. Само это слово эхом отозвалось где-то глубоко в груди. Сколько себя светловолосая помнила — она всегда до беспамятства любила искусство. Её непреодолимо тянуло ко всему, что было с ним связано, но особенную, ни с чем не сравнимую слабость она питала именно к красивым, застывшим во времени кадрам. И неважно, что именно на этих снимках было запечатлено: будь то случайный прохожий с глубоким взглядом, залитый предзакатным солнцем городской пейзаж или просто какая-то незамысловатая, обыденная вещь, сфотографированная под таким углом, что обычный предмет превращался в истинную поэзию. В памяти Авелин тут же ожили тёплые воспоминания из прошлого. Несколько раз ей доводилось затаив дыхание брать в руки старый, заметно потёртый, но всё ещё прекрасный мамин фотоаппарат. Она помнила эту приятную тяжесть металлического корпуса, тихий щелчок затвора и то, как бережно приходилось крутить кольцо фокусировки. Морган тогда, внимательно рассматривая её первые проявленные карточки, с искренней гордостью говорил, что у неё получались действительно красивые, объёмные кадры. Но главное заключалось даже не в похвале мужчины, а в том, что сама светловолосая ловила колоссальное, ни на что не похожее наслаждение от самого процесса, растворяясь в нём без остатка. Сейчас, став старше, Авелин всё чаще и чаще ловила себя на том, что её взгляд подолгу задерживался на профессиональных снимках. Она с каким-то особым, трепетным вниманием разглядывала сложные видеокамеры на съёмочных площадках, изучала витрины с новенькими фотоаппаратами и часами могла перелистывать глянцевые страницы модных журналов, где красовались сложные, концептуальные снимки моделей с последних фотосессий. Её завораживала игра теней, геометрия поз и то, как с помощью одного щелчка можно передать целую историю. В этот момент, глядя на развалившегося перед ней Теодоро, Авелин отчётливо, как никогда прежде, почувствовала только одно жгучее, осознанное желание — ей безумно, до дрожи хотелось попробовать самой. Снова взять в руки объектив и научиться ловить этот ускользающий мир. — Почему ты здесь? Что случилось? — неожиданно, даже не ожидая от самой себя подобного проявления интереса, с искренним любопытством спросила Авелин. Она устремила внимательный, открытый взгляд на парня, который от такого внезапного вопроса со стороны своей колючей собеседницы даже немного удивился. — Неужто я действительно тебя заинтересовал? — мгновенно подобравшись и подавшись вперёд, хитро усмехнулся он. Но, заметив, как в ту же секунду полыхнул хмурый, буквально испепеляющий взгляд светловолосой, Теодоро тут же поспешил исправиться. С тихим смешком он приложил указательный палец к губам, без слов транслируя: «Всё-всё, молчу». — На репетиции неудачно приземлился во время прыжка. И вот, вуаля, — подтянув к себе один из костылей и несильно, шутливо помахав им в воздухе, хмыкнул Теодоро, после чего снова откинул корпус на спинку дивана. — Ты танцуешь? — удивлённо вскинув аккуратные брови, переспросила Авелин, чувствуя, как внутренний интерес к этому странному гостю разгорается с новой силой. Ладно, возможно, он всё-таки не такой уж и безнадёжный, самодовольный идиот, коим она уже успела мысленно окрестить его в своей голове несколько добрых раз за последние десять минут. — Золотой призёр престижного танцевального конкурса в Риме, солнышко, — усмехнувшись, явно довольный произведённым эффектом, представился Теодоро. Он снова расслабленно склонил голову к плечу, не сводя с неё глаз. — Ну а ты? Где тебя так сильно… — заметив, как вмиг потемнел и нахмурился взгляд девушки, парень картинно, с размаху хлопнул себя ладонью по губам. — Пардон. Что с вами случилось, мисс? Авелин лишь тяжело, обречённо вздохнула, собираясь с мыслями. Теодоро в свои семнадцать лет, будучи родом из жаркой, солнечной Италии, уже успел заявить о себе на всю Европу. Он не просто взял золото на римском конкурсе, но и успел станцевать на священных подмостках знаменитого театра Ла Скала. Ведущие европейские журналы об искусстве писали о нём как о восходящей звезде неоклассики и современного экспрессивного балета — стиля, который требовал не хрупкой утончённости, а именно такого крупного, мощного, рельефного телосложения, атлетической силы и сумасшедшей выносливости. Парень крутился на профессиональной сцене с самого раннего детства, он привык к свету софитов, к громким овациям, к обожанию публики и, самое главное, к абсолютной, безусловной свободе собственного тела. Танцы для него были таким же необходимым кислородом и чистым глотком воздуха, как музыка для Майкла или то, что сейчас так жестоко и в один момент перекрылось для самой Авелин. Та роковая репетиция проходила ещё в Милане. Теодоро действительно пошёл на сложнейший, высокий прыжок, но приземление вышло катастрофически неудачным: опорная нога в момент касания пола предательски ушла в сторону, и голень буквально скрутило под воздействием бешеной инерции и веса его собственного крепкого тела. На данный момент самое страшное, казалось бы, было позади — парень перенёс сложную экстренную операцию, во время которой миланские хирурги буквально по кусочкам собрали его кость, скрепив её титановой пластиной и массивными медицинскими болтами. Сейчас кости уже срослись, однако долгие месяцы вынужденной, абсолютной неподвижности в гипсе принесли свои страшные последствия: его суставы и мышцы намертво «заржавели». В клинике в Энсино Теодоро лежал уже около трёх недель — его перевезли в Штаты в специализированный реабилитационный центр сразу после того, как в Милане завершился первый острый этап. Неделю назад американские врачи наконец-то сняли с его ноги швы и жёсткий шёлковый лонгет. Плотная костная мозоль благополучно сформировалась, но из-за специфики сложного винтового перелома и колоссальных танцевальных нагрузок в прошлом у парня развился сильнейший посттравматический контрактурный синдром, усугублённый вялотекущим воспалением сухожилия. Голеностопный и коленный суставы правой ноги заклинило так, что они практически не сгибались, а сама конечность из-за сильной атрофии мышц сейчас выглядела заметно, болезненно тоньше левой. И это, пожалуй, было для молодого танцора самым тяжёлым испытанием. На данный момент Теодоро передвигался исключительно благодаря костылям, едва-едва касаясь больничного линолеума носком правой ноги. Каждый шаг давался ему через такое дикое, тягучее сопротивление связок и глухую боль в голеностопе, что эта ходьба была больше похожа на изощрённую пытку. Но парень упрямо переставлял опоры, не позволяя себе кривиться. Как оказалось чуть позже из его же ленивого рассказа, главный светила клиники, мистер Каллен, курировал и случай Теодоро. В этот момент в голове у Авелин наконец-то окончательно сложился пазл: она вспомнила переполох в отделении, беготню медсестёр и взволнованный шёпот Джессики о том, что «экстренно приехал сам мистер Моретти-старший». Теперь всё встало на свои места. По словам Теодоро, их семья и без того вот-вот собиралась перебираться из Италии в Штаты, сюда, в вечно солнечный Лос-Анджелес. Его мать, синьора Кьяра Моретти, была крупной и весьма влиятельной в Европе галеристкой. Буквально на днях на Родео-Драйв состоялось грандиозное открытие её собственной элитной галереи. Туда из Старого Света везли чистейший, дефицитный европейский авангард, редкие полотна итальянских экспрессионистов и дорогущие концептуальные скульптуры. Именно этот масштабный бизнес-проект и стал причиной запланированного переезда, а внезапная тяжёлая травма Теодоро лишь заставила семью сорваться с места в срочном порядке, чтобы доверить реабилитацию наследника лучшим американским хирургам. Кьяра Моретти мастерски крутилась в высшем американском свете, с лёгкостью устраивая закрытые выставки и аукционы для капризных звёзд Голливуда, продюсеров и местных миллионеров, жаждущих приобщиться к высокой культуре. Отец Теодоро, дон Маттео Моретти, был фигурой не менее монументальной и значимой в творческих кругах. Он на протяжении многих лет успешно продюсировал громкие, кассовые европейские фильмы, завоевавшие признание на международных фестивалях, и по праву считался одним из самых крупных и влиятельных кинопродюсеров Италии. А теперь, перебравшись на американские холмы и желая окончательно расширить границы своего влияния, Маттео горел амбициозной идеей — открыть масштабный, независимый звукозаписывающий лейбл прямо в самом сердце Голливуда. Теодоро, когда рассказывал об этих грандиозных планах, говорил о своём отце с такой непоколебимой, твёрдой уверенностью и отчётливо прослеживающейся в голосе сыновьей гордостью, что у Авелин не возникло ни малейшего сомнения. Глядя на этого кудрявого парня, она была абсолютно, на все сто процентов уверена: да, этот человек своего точно не упустит, и в ближайшее время его собственный музыкальный лейбл действительно прогремит на все Штаты. Теодоро, вопреки первому и весьма обманчивому впечатлению, оказался действительно потрясающим парнем. Время в его компании летело незаметно, и уже через какой-то час, окончательно расслабившись и позабыв о недавней панике, Авелин ловила себя на том, что искренне, во весь голос смеётся над его шутками. Она наконец перестала обращать внимание на собственное уязвленное, беспомощное положение в этой больничной постели. Телевизор на стене уже давно был выключен, его экран больше не мерцал в полумраке, а разговоры между ними всё никак не стихали, плавно перетекая из одной темы в другую. Авелин с удивлением обнаружила, что у них невероятно много общего: она поделилась, что тоже до беспамятства любит танцы и отдаёт им всю себя, а также рассказала о своей недавней поездке в Италию. Эти откровения сблизили их с поразительной быстротой. Осознание того, что они оба сейчас, по сути, заперты в четырёх стенах и переживают одну и ту же личную драму, подарило светловолосой девушке давно забытое чувство абсолютного комфорта и спокойствия. Но что самое главное — она наконец-то почувствовала себя по-настоящему понятой. Теодоро, сидящий напротив неё, сейчас разделял её боль, страхи и надежды так, как не смог бы понять ни один здоровый человек в мире. Конечно, в процессе разговора Авелин доверилась ему и рассказала, что на самом деле произошло с ней и как она здесь оказалась. Реакция итальянца оказалась настолько бурной, эмоциональной и яркой, что у девушки больше не осталось ни единого сомнения: суматошный переполох в больничном коридоре и грозный визит мистера Моретти действительно были вызваны выходками этого неугомонного парня. Теодоро яростно жестикулировал, возмущался несправедливостью судьбы и так забавно кривился, что Авелин едва удерживала новый приступ смеха. Однако его излишне громкая и живая реакция в глухой ночи привлекла внимание не только развеселившейся Авелин, но и кое-кого другого. А точнее — медицинский персонал отделения. Дверь палаты резко, но тихо распахнулась, и заглянувшая внутрь Джессика мгновенно замерла на пороге. Заметив вальяжно развалившегося на диване Теодоро, медсестра всплеснула руками и коршуном бросилась в атаку. Она принялась активно выставлять парня вон, выглядя при этом настолько решительно, будто была готова донести этого двухметрового упрямца до его палаты буквально на собственной спине. Джессика без умолку отчитывала его, раздражённо шепча под нос про «неугомонного Моретти», «ходячую катастрофу» и тихо причитая: — И когда тебя уже наконец выпишут из нашего отделения, а? Наказание какое-то! Дал бы хоть Авелин спокойно отдохнуть, ей восстанавливаться нужно, а не твои басни посреди ночи слушать! Теодоро, которого женщина уже целенаправленно конвоировала к выходу, даже в этой ситуации ни капли не растерялся. Уже стоя в дверном проёме, он, как и всё время до этого, лишь дерзко усмехнулся, лукаво подмигивая то ли кипящей от возмущения Джессике, то ли забавляющейся Авелин, которая с улыбкой наблюдала за этой уморительной сценой. — Не переживай ты так, Джесс, — шутливо протянул он, ловко балансируя на одной ноге. — Наше солнышко явно была совсем не против моей скромной компании. Опершись на один костыль, он картинно и свободно отсалютовал Авелин двумя пальцами от самого виска, пока Джессика буквально упиралась ладонями ему в лопатки, выталкивая в коридор. — Доброй ночи! — выкрикнул он напоследок. Когда в сужающемся дверном проёме виднелась уже одна лишь его кудрявая голова, Теодоро круто закинул её назад, ослепительно улыбнулся и добавил: — Я завтра обязательно заскочу, не скучай тут без меня сильно, красотка! Джессика, аккуратно, но весьма настойчиво подталкивая его в спину и окончательно выставляя за порог, тут же грозно отозвалась: — Я тебе сейчас так заскочу, что больше вообще из палаты не выскочишь до самой выписки! Марш к себе, Моретти! Тяжёлая дверь за ними наконец тихо и плотно захлопнулась. Палата в то же мгновение вновь погрузилась в привычную, умиротворяющую тишину, которую теперь лишь изредка нарушали далёкие, затихающие голоса и приглушённые шаги в глубине больничного коридора. Авелин осталась одна, но на её губах всё ещё играла мягкая, тёплая улыбка.

***

Уже позже, глубокой ночью, когда убаюканная тишиной и удобно устроившаяся среди мягких подушек Авелин стала медленно погружаться в сон, упрямо цепляясь за последние ускользающие остатки трезвого ума, произошло непредвиденное. Сонную, окончательно разомлевшую девушку заставил резко вздрогнуть и подскочить на месте громкий, дребезжащий и резкий металлический звон, ворвавшийся в чуткую тишину палаты. Дабы не наводить лишнего шума и снова не тревожить строгую Джессику, которая, к слову, ещё очень долго и отчётливо возмущалась где-то там, в глубине больничного коридора, буквально таща за собой в палату неугомонного Теодора, Авелин судорожно поторопилась. Она поспешно протянула свою здоровую руку к стоящей у самого изголовья прикроватной тумбочке, где покоился классический дисковый аппарат из увесистого бежевого пластика, и поспешно сняла с рычагов тяжелую трубку, обрывая назойливую трель на полуслове. — Да? — сонно, едва слышно проговорила Авелин, свободной ладонью слегка протирая глаза и отчаянно борясь со слипающимися веками и плывущим сознанием, которое всё ещё настойчиво утягивало светловолосую в тёплое царство Морфея. — Ави? Услышав этот до боли знакомый, мягкий мужской голос, отозвавшийся в её мыслях каким-то невероятным, оглушительным эхом, девушка в ту же секунду окончательно встрепенулась. Сон как рукой сняло. На мгновение она зачем-то даже слегка отстранила от уха массивную пластиковую трубку, ошарашенно глядя на неё, будто таким хитрым образом могла прямо сейчас сквозь мили телефонных проводов увидеть его перед собой. — Извини… я разбудил тебя, да? — так и не дождавшись мгновенного ответа от замершей Авелин, снова донёсся из динамика всё тот же голос, но теперь в нём зазвучали виноватые, менее уверенные нотки. Девушка тут же поспешила исправить ситуацию: — Нет-нет, что ты! Майки, привет! — её голос сорвался на восторженный, радостный шёпот. — Ты чего так поздно не спишь? У тебя что-то случилось? Всё в порядке? Она тут же засыпала его тревожными вопросами, но в ответ из телефонной трубки донеслось лишь хриплое, тихое и такое бесконечно родное посмеивание, отзвук которого заставил светловолосую мгновенно успокоиться. Сердце затопило щемящее тепло. Она поудобнее перехватила трубку пальцами, покрепче прижимая её к уху, словно пытаясь стать ещё ближе к источнику этого звука. — Всё хорошо, Ави, правда, — послышался по ту сторону провода бархатистый мужской голос, и по его особенной, тёплой интонации, даже не видя лица парня, Авелин безошибочно поняла, что он сейчас открыто и нежно улыбается. От этого осознания она неосознанно сама расплылась в мягкой, счастливой улыбке, рассеянно наматывая на указательный палец длинный витой шнур угольно-чёрного цвета, тянувшийся от аппарата. — Просто… просто я вдруг так отчётливо почувствовал, что обязан позвонить тебе прямо сейчас. Ни о чём другом думать не мог. Как в воду глядел, оказывается. — Я так рада, что ты позвонил, Майки… ты даже не представляешь, — негромко, убаюкивающе произнесла Авелин, бросая мимолётный, ласковый взгляд в сторону тёмного экрана выключенного телевизора. — Я ведь смотрела сегодня ваше интервью с Регги. Ты такой молодец, правда. Я тобой так сильно горжусь! Там были такие сложные, каверзные вопросы… Я бы, наверное, на твоём месте совсем растерялась, не смогла бы вымолвить ни слова и так бы и сидела молча, — эмоционально, переполняемая трепетом, поделилась светловолосая. Под конец она тихо, задорно рассмеялась прямо в пушистый край больничного одеяла, чтобы строгая Джессика или кто-то другой из ночного персонала вдруг не услышал её полуночные разговоры и не прибежал в палату насильно укладывать спать. На несколько секунд на том конце провода воцарилось абсолютное, глубокое молчание. В трубке слышалось лишь едва уловимое, мерное шуршание далёких телефонных узлов, из-за чего девушка, раскомкав одеяло, растерянно посмотрела на бежевую пластиковую трубку в своей руке, испугавшись, что связь между Энсино и Хейвенхёрстом внезапно прервалась. Но в следующее мгновение из динамика снова раздался его голос — невероятно тёплый, согревающий каждую клеточку её тела одним своим мягким звучанием: — Спасибо, Ангел… — затаив дыхание, Авелин до предела прижала трубку к себе, сжимая её здоровой рукой до побеления костяшек, боясь пропустить хоть единый звук. По изменившейся, ставшей вдруг очень серьёзной интонации Майкла она остро почувствовала — это далеко не всё, что он собирался ей сказать. — Я… Если честно, Ави, когда я сидел там, в этом кресле под прицелом камер, и давал это интервью… все мои мысли, абсолютно все до единой были только о тебе. Я мысленно молился лишь об одном: чтобы ты оказалась в порядке, чтобы ты поскорее очнулась и тебе стало легче. Чтобы этот кошмар закончился, я мог наконец приехать, увидеть тебя и… коснуться, — закончил он уже почти неразличимым, трепетным шёпотом, от которого по коже Авелин пробежала лавина крупных мурашек. Но каждое, абсолютно каждое его слово, наполненное чистой, концентрированной искренностью, она услышала и осознала слишком отчётливо — они гулким, щемящим эхом отдавались в самом её сердце. Счастливая улыбка озарила лицо девушки. На мгновение крепко зажмурившись, светловолосая шумно, прерывисто выдохнула в подушку. В этот полуночный миг ей больше всего на свете, до ломоты в груди хотелось только одного — чтобы этот удивительный парень прямо сейчас сидел на краю её кровати. И, пожалуй, даже не одного, а сразу нескольких вещей: чтобы он был рядом, держал её за руку и ласково касался её волос, прогоняя прочь все больничные страхи. — Я в порядке, когда ты рядом, — негромко, почти неосознанно произнесла девушка. Она чувствовала себя по-настоящему окрылённой тем невероятно тёплым, ласковым чувством, которое прямо сейчас до краёв распирало её грудную клетку. Она произнесла это так легко, на одном дыхании, и лишь мгновение спустя до неё с опозданием дошёл истинный, слишком откровенный смысл собственных слов. Авелин испуганно замерла. В трубке в ту же секунду воцарилось оглушительное, звенящее молчание, от которого у неё перехватило дыхание. Щёки мгновенно обожгло густым румянцем. Судорожно выдохнув и до боли прикусив нижнюю губу, Авелин поспешила — или, по крайней мере, отчаянно попыталась — перевести тему, молясь про себя, чтобы её голос звучал максимально естественно и непринуждённо: — Ты… ты завтра приедешь? Но ответа не последовало. По ту сторону телефонного провода звенела всё та же абсолютная, пугающая тишина. Не было слышно даже привычных посторонних шорохов, шума далёких машин или прерывистого дыхания, из-за чего Авелин испуганно сжала трубку ещё сильнее. Её сердце взволнованной, раненой птицей затрепетало в груди, совершая сумасшедшие кульбиты от страха, что она сказала что-то не то, как-то выдала себя или испугала его своей внезапной прямотой. Она уже была готова проклясть себя за эту длинную минуту молчания, как вдруг динамик ожил. — Я всегда рядом с тобой, Ави. И сердцем, и мысленно. Даже сейчас. Этот мягкий, бархатистый шёпот, казалось, зазвучал не из динамика, а где-то внутри её собственного сознания, утонув в уютном полумраке палаты только между ними двоими. У Авелин по телу разлилась сладостная, расслабляющая слабость. Она неконтролируемо, бесконечно счастливо улыбнулась, зарываясь носом в пушистый край одеяла и судорожно раздумывая, что же ей ответить на это признание, пока тихий голос по ту сторону вдруг мягко не перебил все её путающиеся размышления: — Ты ещё не собираешься спать? Секунду помолчав и пытаясь справиться с глупой, восторженной дрожью в голосе, растерянная Авелин негромко ответила: — Да, наверное… Доктора говорят, что завтра нужно проснуться пораньше на процедуры. Она покрепче обхватила пальцами тяжелую пластиковую трубку, замирая в трепетном ожидании следующих слов парня. Авелин медленно опустила взгляд на лежащего у неё под боком плюшевого медведя, бездумно очерчивая кончиками пальцев его круглые уши. — Хочешь… хочешь, я побуду на трубке, пока ты не уснёшь? — неожиданно, с какой-то особенной, робкой нежностью предложил ей родной голос. Авелин, так и замерев с рукой на плюшевом медведе, затаила дыхание, медленно переваривая услышанное. Её обдало новой волной щемящей благодарности. — Сейчас я, конечно, физически не могу быть там, с тобой, — продолжал тихо, с лёгким вздохом рассуждать Майкл, словно боясь, что его предложение покажется ей навязчивым. — Но я знаю, как может быть страшно и тоскливо одной в незнакомом месте, особенно ночью. Поэтому, если ты хочешь, я никуда не уйду. Выдохнув скопившийся в лёгких воздух, светловолосая девушка поспешила перебить парня, боясь, что он передумает. Она крепко прижала трубку к щеке, закрывая глаза: — Конечно, хочу. Очень хочу, Майки… Пожалуйста. Парень на её горячий, искренний ответ только — как ей отчётливо показалось по звуку — облегчённо и очень тепло рассмеялся. На том конце провода послышалось какое-то тихое, шуршащее копошилово: судя по всему, Майкл поудобнее устраивался в своём домашнем кресле или прямо на полу у телефона, подтягивая к себе подушки. — Тогда укладывайся поудобнее и засыпай, Ави, — мягко добавил он, и в его голосе послышалась бесконечная забота. — Не думай ни о чём плохом. Я буду здесь. Я буду рядом. Глубоко вздохнув, Авелин со счастливой, умиротворённой улыбкой на губах аккуратно опустила трубку на большую, мягкую подушку прямо рядом со своим ухом, так, чтобы идеально слышать его размеренное дыхание. Свободной рукой она бережно, крепко прижала к себе плюшевого медведя и наконец прикрыла отяжелевшие веки. Напряжение, державшее её в тисках весь этот сумасшедший день, окончательно растаяло. — Спасибо, Майки… Доброй ночи, — едва слышно, сонно пролепетала она, окончательно расслабляясь всем телом. Ей больше не было страшно в этой огромной, чужой палате. Навалившийся сон больше не пугал её, ведь теперь она точно знала и всем существом чувствовала: он рядом. Пусть не физически, пусть между ними были мили дорог и запретов, но его присутствие осязаемо баюкало её через этот витой телефонный шнур. Сердцем и мысленно.