Анатомия идеального кадра

19 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Медицинский центр Тарзана.

«Самое честное в человеческих отношениях всегда происходит на границе выдоха и тишины. Когда слова обрываются на полуслове, когда губы напряжённо сжимаются, а взгляд упрямо косится на чужую вещь, оставленную на тумбочке — именно тогда калибруются настоящие чувства. Это невысказанное, эгоистичное притяжение, которое невозможно облечь в предложения. Оно существует в пальцах, которые сжимают твою руку чуть сильнее обычного, упрямо доказывая право на эту ночь».

Франсуаза Саган

— Я не могу больше смеяться, прошу, прекрати! Авелин едва осязаемо прижала ладонь здоровой левой руки к туго наложенному на живот бандажу, пытаясь сдержать новый приступ хохота, который отзывался в теле тянущей ломотой. Пальцами этой же руки она судорожно вытирала катящиеся по порозовевшим щекам слёзы, на мгновение отрываясь от повреждённого бока. Но теперь, впервые за всё это бесконечное, мрачное время, эти прозрачные капли были признаком не удушающего страха или невыносимой боли, а самого настоящего, чистого веселья. И, возможно, даже капельки робкого, подзабытого счастья. — Ни за что, — лукаво покачав головой, тут же отозвался сидящий на кожаном диване парень. Он смотрел на смеющуюся девушку, и в его тёмных глазах плясали искры, а на губах играла его фирменная хитрая усмешка. Он явно упивался производимым эффектом. — Ты разве не слышала, что сказал доктор Каллен? Скоро тебя ждёт разработка мышц. И я, конечно же, не могу не быть рядом и не помочь в этом. Всё для тебя, солнышко, — подмигнув, совершенно серьёзным тоном добавил он. Авелин лишь шутливо закатила глаза и обречённо покачала головой, стараясь лишний раз не тревожить закованную в тяжёлый гипс правую руку, которая неподвижно покоилась на подушке. Сдержать слабую, бесконечно уставшую, но такую искреннюю улыбку она так и не сумела. В палате, вопреки стерильным стенам, наконец-то стало дышаться легче. С момента её экстренной госпитализации поздним вечером шестого мая прошло уже одиннадцать долгих, мучительных дней. Позади остались самые страшные сутки неизвестности, когда её жизнь висела на волоске, и те пять дней, что тянулись с двенадцатого мая, когда она впервые открыла глаза и медленно, по крупицам возвращалась из глухой темноты комы. К этому времени первый оглушительный шок от пробуждения и осознания случившегося постепенно утих, уступив место суровой, монотонной, но жизненно необходимой для девушки госпитальной рутине. Острая угроза для жизни, к величайшему облегчению всех, кто молился за неё за пределами этих стен, окончательно миновала. Медицинские мониторы больше не пищали тревожно, фиксируя опасные скачки, и все жизненные показатели стабилизировались. Однако тело Авелин по-прежнему оставалось пугающе слабым и истощённым до абсолютного предела. За дни полной, вынужденной неподвижности мышцы частично атрофировались, отказываясь слушаться даже при малейшей нагрузке. Она заметно, болезненно похудела — ключицы остро очерчивали ворот ночной сорочки, а черты лица заострились. Вдобавок к основным, скрытым под одеялом тяжёлым повреждениям внутренних органов, многочисленные гематомы, ссадины и ушибы на её теле сейчас находились на той самой стадии заживления, когда кожа «расцветала» причудливыми, багрово-жёлтыми и зеленоватыми пятнами, напоминая о перенесённом кошмаре. Заживление шло медленно, но оно шло — шаг за шагом, день за днём. И, к своему собственному удивлению — а Авелин бы даже сказала, к какому-то немыслимому чуду, — во всей этой серой госпитальной рутине она неожиданно для себя смогла обрести того, кто своими частыми, пожалуй, даже слишком, визитами скрашивал неприятные, а порой и по-настоящему страшные моменты. Ему удавалось разгонять больничную тоску всего лишь одним своим присутствием. За те три дня, что они провели бок о бок с Теодором Моретти, Авелин выяснила для себя всего несколько, но действительно важных вещей. Во-первых, каким бы пустоголовым, наглым и, возможно, излишне надоедливым своей несмолкающей болтовнёй этот парень ни казался ей в самую первую встречу, Теодор был по-настоящему классным. Классным — именно в том чистом, первозданном понимании этого слова. Авелин, если быть до конца честной, назвала бы его просто очень хорошим человеком. Оказалось, что у них двоих довольно много общего. Но даже если в чём-то они кардинально не сходились во мнениях, то спорить с ним было совсем не раздражающе, как это бывало поначалу, а скорее даже увлекательно. Теодор говорил действительно много. Очень много. Порой его словесный поток было просто невозможно остановить, поэтому Джессика, заходя в палату к Авелин на плановый осмотр или очередные процедуры, каждый раз заставала одну и ту же картину. Видя развалившегося на кожаном диване парня, медсестра лишь всплескивала руками и недовольно качала головой. — Ну вот, опять ты здесь, — Джессика всплеснула руками, едва переступив порог палаты для планового осмотра. Наткнувшись взглядом на парня, который по-хозяйски развалился на кожаном диване, она лишь укоризненно покачала головой. — Скажи на милость, Теодор, когда ты наконец оставишь в покое эту бедную девочку и дашь ей отдохнуть? Тебя ведь из её палаты даже шваброй не выставишь! Медсестра бросила строгий взгляд на Моретти, но того чужое напускное недовольство, кажется, не задевало ни капельки. Он лишь расплылся в своей самой обезоруживающей улыбке. — Интересно, твой отец в курсе, что ты вместо того, чтобы восстанавливаться у себя, всё время проводишь здесь и изводишь своими разговорами пациентку, которую видишь едва ли третий день в жизни? — продолжала ласково ворчать женщина, склоняясь над постелью Авелин. — Из-за тебя в коридоре столько шума, что мистер Каллен только и делает, что грозится выписать тебе личный штраф за нарушение тишины. Авелин в это время лишь тихонько переглядывалась с подмигивающим ей Теодором. Она прятала улыбку, смущённо опуская глаза и чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от этой шутливой перепалки. — Уверяю вас, Джессика, мой отец будет только рад узнать, что я наконец-то занят делом, так что не переживайте, — легкомысленно отозвался Теодор. Он вальяжно откинулся на спинку дивана, глядя на медсестру с весёлой искоркой в глазах. — И вообще, попрошу без этих ваших «незнакомых девочек». Это звучит ужасно несправедливо и чертовски оскорбительно. Подобные слова ранят и меня, и солнышко в самое сердце. Для пущей убедительности он картинно, с невыносимой мукой на лице прижал ладонь к груди и надломленно вздохнул, комично прикрыв глаза, будто действительно едва держался на ногах от душевной раны. Джессика, обернувшись на этот театральный жест, лишь обречённо махнула на него медицинской картой: — Дурачок ты, Моретти. Во-вторых, Теодор оказался на редкость образован и чертовски умён. Авелин, которая сама обладала глубокими знаниями во многих областях и легко ориентировалась в самых разных темах — от углублённой математики до тонкостей политики и искусства, наконец-то обрела человека, с которым ей было о чём, а главное — невероятно интересно поговорить. Разумеется, они не сидели часами, чопорно обсуждая мировые политические кризисы или законы квантовой физики. Их беседы текли легко и непринуждённо. И всё же то, как парень мгновенно подхватывал любую, даже самую деликатную тему и мог рассказать о ней в два, а то и в три раза больше, чем она сама знала до этого, приятно впечатляло Авелин. Более того — она чувствовала, что ей хочется продолжать этот диалог, делясь мыслями и находя всё новые и новые темы для разговоров. А когда Теодор случайно узнал, что особой страстью Авелин является изучение иностранных языков, его глаза понимающе блеснули. Он тут же заговорщически предложил ей свою помощь в освоении итальянского. Сейчас, разумеется, всё ограничивалось лишь первыми, самыми короткими и неспешными шагами. И всё же, заворожённо слушая, как парень мягко произносит бархатные иностранные слова, Авелин ловила себя на мысли, до чего же этот язык в его исполнении звучит красиво. Разумеется, устоять перед этим и не загореться новой искренней заинтересованностью она просто не могла. В-третьих, за напускной маской легкомыслия скрывался совершенно другой человек. Теодор вовсе не был тем «весёлым, ни о чём не переживающим дурачком из богатой семьи», каким мог показаться на первый взгляд. За этим ярким фасадом Авелин разглядела глубокого, самостоятельного парня со своими скрытыми шрамами, личными причалами и мечтами, о которых он не распространялся первому встречному. Даже за те немногие дни, что они провели в четырёх стенах палаты, Авелин чутко уловила едва заметную, но острую натянутость в его отношениях с семьёй. Внутренние разногласия в доме Моретти явно были далеки от банальных мелких ссор, и глубина этой трещины порой проскальзывала в его случайных жестах и интонациях. Разница в его отношении к родителям бросалась в глаза. Если о матери — синьоре Кьяре — Теодор рассказывал с неизменной, очень тёплой улыбкой и искренней гордостью, то и дело вспоминая её успехи, то при упоминании отца его голос мгновенно менялся. В нём больше не было той мягкости. Парень никогда не отзывался о главе семейства с лестью — напротив, он виртуозно, с натренированной лёгкостью уводил разговор в сторону, стоило теме коснуться старшего Моретти, и на мгновение замыкался в себе. Авелин замечала эти секундные перемены, этот едва уловимый холод, сквозивший в его взгляде, и лишь понимающе поджимала губы. Разумеется, она молчала. Они всё ещё оставались друг для друга почти чужими людьми, едва перешагнувшими порог знакомства, и лезть в чужую душу с деликатными расспросами было не в её правилах. Но была и ещё одна, куда более веская причина: эта глухая, гнетущая тема семейного разлада была Авелин слишком хорошо знакома. Майкл. Если признаться самой себе в абсолютной, граничащей с откровением честности, именно он во всей этой стерильной, застывшей рутине четырёх стен скрашивал её однотипные, тягучие будни сильнее, чем кто-либо другой. И сколько бы людей ни переступало порог её палаты, именно визитам этого человека Авелин всегда была рада больше всего на свете. Без обид для маленькой, невероятно чуткой Джанет, без обид для остальных братьев Джексон и даже для папы — это было совсем другое. Родное, необходимое, как глоток чистого воздуха. Майкл, верный своему когда-то данному слову, приезжал к ней почти каждый вечер. Обычно его тихий силуэт возникал в дверях тогда, когда официальные часы посещений уже давно подходили к концу, а больничные коридоры погружались в сонную тишину. Но в этом и заключалась какая-то особая, негласная магия: если ты Майкл Джексон, для тебя не существовало запертых дверей и жёстких графиков. Ты мог мягкой тенью скользнуть в палату хоть в одиннадцать часов вечера. Авелин понятия не имела, каких усилий стоило ему или его окружению договариваться с администрацией клиники о таких поздних визитах, но, судя по мечтательным улыбкам и заговорщическому молчанию медсестёр, никто в этом крыле не был против. «Почти» — потому что в этой идеальной цепочке вечеров всё же случались болезненные разрывы. Дни, когда Майкл физически не успевал до неё добраться. В такие моменты он перезванивал ей уже глубокой ночью, когда город за окном засыпал. Авелин, разумеется, никогда не обижалась, хотя внутри каждый раз что-то сиротливо сжималось от разочарования — она просто понимала, что не имеет ни малейшего права требовать от него невозможного. И пусть сам Майкл никогда не вдавался в тяжёлые подробности, бесконечно извиняясь за опоздание, за поздний звонок и сотни раз обещая, что завтра обязательно будет рядом, Авелин и без слов знала обо всём. Знала, какая изматывающая буря бушует сейчас вокруг него. Но что она видела ещё отчётливее и от чего её собственное сердце сжималось в глухой тревоге — с самим Майклом происходило что-то по-настоящему пугающее. Он таял на глазах. Всякий раз, присаживаясь на край её постели, он неизменно дарил ей свою самую нежную, тёплую улыбку, но Авелин видела, какой изломанной и бесконечно усталой она была. Порой парень находился на грани глубокого обморочного сна прямо посреди разговора. Под его глазами залегли тяжёлые, серые тени, которые он тщетно пытался перекрыть плотным слоем грима, а его плечи время от времени едва заметно, мелко подрагивали от нервного перенапряжения. Он тратил последние крохи своих душевных и физических сил, чтобы убаюкать её страхи, подставить своё плечо и оставаться рядом ровно столько, сколько вообще было подвластно человеку, а иногда и вопреки этому. Он спасал её, бережно вытаскивал к свету, в то время как его собственный мир, казалось, медленно и безжалостно рушился на куски. — Майки… — едва слышно, трепетно прошептала Авелин. Преодолевая слабость, она медленно двинула своей здоровой левой рукой по прохладной больничной простыне и мягко, едва ощутимо накрыла его ладонь своими тонкими пальцами. Это короткое, робкое прикосновение заставило Майкла вздрогнуть. Его взгляд, до этого момента увлечённо и глубоко блуждавший по ровным строчкам раскрытой толстой книги, мгновенно замер. Парень оторвался от чтения и медленно, словно возвращаясь из какого-то своего далёкого мира, перевёл глаза на сонную, растрепанную девушку, бледное лицо которой едва виднелось среди подушек. — У тебя всё хорошо? — в её тихом голосе проскользнула такая искренняя, щемящая тревога, что Майкл озадаченно нахмурился, а в его глазах отразилось замешательство. Видя эту его реакцию, Авелин на секунду замялась. Под этим пристальным, внимательным взглядом тёмных глаз мысли начали путаться, а нужные, правильные слова никак не хотели складываться в точные фразы. В конце концов она просто обречённо выдохнула, оставив попытки подобрать идеальные выражения, и принялась взволнованно бегать глазами по его осунувшемуся, уставшему лицу, подмечая каждую новую чёрточку чужой боли. — Ты сам не свой, Майки, я ведь всё вижу, как бы ты ни прятался, — продолжила она, и её голос дрогнул от подступающих эмоций. — Ты ужасно похудел за эти дни, у тебя глаза закрываются, ты засыпаешь почти всё время, пока сидишь у моей кровати… Что-то происходит дома, да? Что-то случилось на студии? Пожалуйста, не молчи. Может быть, если тебе сейчас так жизненно необходим отдых, ты будешь больше времени уделять себе и своему… Договорить эту слабую, отчаянную тираду заботы она так и не успела — парень мягко, но решительно прервал её на полуслове, не дав закончить мысль. Майкл с неизъяснимой нежностью перехватил её бледную кисть. Он аккуратно сжал её хрупкие, тонкие пальцы в своих тёплых, надёжных ладонях, словно пытаясь спрятать их от всего мира и согреть. Его большой палец принялся размеренно, убаюкивающе поглаживать её бархатную кожу, прогоняя любые зарождающиеся страхи и тревоги из этой стерильной палаты. И в тот же миг он подарил девушке свою неизменную, мягкую и бесконечно тёплую улыбку — ту самую, которая обладала удивительной способностью мгновенно топить любой лёд и бережно согревать её измученное сердце. — Не переживай обо мне, Ави. Правда, со мной всё в полном порядке, — его голос звучал как тихая, убаюкивающая мелодия. Заметив, как девушка упрямо размыкает искусанные губы, собираясь высказать всё, что думает по поводу его «в порядке», Майкл тут же, действуя на опережение, снова мягко перебил её. Он чуть сильнее, но очень трепетно сжал её ладонь, призывая просто выслушать его. — Пожалуйста, Ави. Это всё, о чём я сейчас так отчаянно прошу тебя — не забивай свою голову лишними мыслями, вообще ни о чём не волнуйся и просто набирайся сил. Твоя единственная задача сейчас — отдыхать и выздоравливать. Наверное, именно этого он всегда и хотел больше всего на свете — стать для неё тем самым единственным и незыблемым островком спокойствия во всей вселенной. Майклу было жизненно необходимо знать, что в его присутствии она может наконец-то отпустить все свои страхи, расслабиться и почувствовать себя в абсолютной, безусловной безопасности, укрывшись за его широкой спиной, словно за глухой каменной стеной, которую не способны разрушить никакие жизненные бури. И ведь всё так оно и было на самом деле. Когда Майкл находился рядом, присаживаясь на край её больничной койки, девушка, пожалуй, физически не могла отыскать в своей голове подходящих, достаточно веских и точных слов, которые сумели бы во всех красках описать её внутреннее состояние. Человеческий язык казался слишком блёклым и бедным для того, чтобы передать ту гамму чувств, что затапливала её грудную клетку. Если же попытаться изложить всё проще, отбросив витиеватые метафоры и оставив лишь самые доступные, но оттого не менее глубокие понятия, это были бы именно они — тепло, умиротворяющее спокойствие и абсолютная, осязаемая безопасность. Надёжность. Уверенность. Любовь. Конечно, Авелин любила Майкла. Она осознала и приняла этот факт уже очень, очень давно, ведь Майкл был её лучшим, самым близким и преданным человеком во всём мире. Практически всё то время, что они знали друг друга, они оставались буквально неразлучны, деля на двоих любые радости, глупые детские секреты и взрослые тревоги. Эта связь являлась главным стержнем её существования. Но особую, ни с чем не сравнимую ценность его присутствие обрело именно сейчас, когда её хрупкая жизнь едва не оборвалась, зависнув где-то на тонкой, прозрачной грани между реальностью и безвозвратной смертью, а самой Авелин было невыносимо, до глухого крика тяжело — как физически, из-за изломанного, слабого тела, так и морально, из-за давящей госпитальной тоски. Но теперь, оставаясь наедине со своими мыслями в звенящей тишине палаты и по крупицам анализируя каждый их совместный вечер, она почему-то ловила себя на странном, пугающем и совершенно новом ощущении. Всё внутри неё отчаянно бунтовало, переворачивалось с ног на голову и ощущалось совсем не так, как в прежние беззаботные времена. Это было до безумия странно, даже дико — чётко знать и понимать, что ты любишь своего лучшего друга чистой, привычной и понятной дружеской любовью, как оно и полагается по всем законам их многолетней привязанности, но при этом чувствовать себя рядом с ним так, будто… будто в этой безупречной, отлаженной годами формуле что-то безвозвратно изменилось. Появился какой-то новый, неведомый доселе элемент, ломающий все прежние надёжные устои и заставляющий её сердце глупо замирать. Авелин, если быть до конца честной с самой собой перед зеркалом собственной души, теперь неохотно, но отчётливо понимала: от некоторых его самых простых и привычных действий её бросало в самый настоящий, удушающий жар. Когда его большая, тёплая ладонь неизменно сжимала её бледные пальцы, аккуратно переплетая их в замок и согревая своим теплом; когда его мягкие губы всего на мимолётное, невесомое мгновение касались её кожи на прощание, оставляя едва заметный след перед тем, как он покинет больничную палату; или когда его глубокие, тёмные глаза с такой пронзительной, щемящей и какой-то слишком бережной нежностью просто смотрели на неё в течение долгого времени — она смущалась. По-настоящему, до покалывания в кончиках пальцев и дрожи во всём теле смущалась. Её сердце в такие секунды пускалось в такой сумасшедший, галопирующий ритм, что казалось, оно вполне способно пробить грудную клетку и выскочить наружу, заполнив своим бешеным стуком всю комнату. Мысли путались в тугой, нераспутаваемый клубок, лишая возможности здраво рассуждать. И хотя внешне Авелин отчаянно пыталась сохранять маску абсолютной невозмутимости — по крайней мере, она искренне надеялась, что со стороны это выглядело как обычная сонная слабость, — внутри неё бушевал шторм. Девушка не могла связать и пары слов, судорожно запиналась на самых простых фразах, путала окончания и в итоге просто глупо замолкала, молясь лишь о том, чтобы Майкл не заметил её внезапного косноязычия и не догадался о причине. И, разумеется, этот внутренний тектонический сдвиг заставил её обращать куда большее внимание на те вещи, которые раньше казались ей абсолютно естественным фоном и ни капли не беспокоили. Например, те же глупые, порой излишне колкие, но всегда сопровождающие их шуточки Марлона. Конечно, Авелин упрямо пыталась убедить себя, что это были всего лишь безобидные подколы, которыми парень неизменно фонтанировал с самого их глубокого детства, привычно и беззлобно поддразнивая их с Майклом по любому поводу. Однако теперь, сквозь призму её собственных новых, непонятных и пугающих ощущений, его многозначительные, долгие взгляды, двусмысленные слова и тихие, хитрые смешки казались ей какими-то… не такими. Странными. Особенными. Будто Марлон со стороны видел и знал гораздо больше, чем они сами, и его бесконечные намёки обретали под собой реальную, пугающую почву. От этой мысли Авелин становилось не по себе, и она испуганно прятала глаза, боясь, что её тайные сумбурные думы уже давно стали для окружающих очевидной истиной. — Сестрёнка, если бы я только мог, я бы обнял тебя сейчас так крепко, что ты бы наверняка услышала, как хрустят твои кости, — лениво раскинувшись на мягком кожаном диване, вальяжно протянул Марлон. Он подпёр голову рукой и посмотрел на лежащую в постели девушку с самым беззаботным прищуром и лёгкой, неизменной усмешкой на губах, в которой так и сквозило привычное желание немного разрядить больничную обстановку. Майкл, сидевший на стуле вплотную к кровати Авелин, от этих слов тут же внутренне подобрался. Он бросил на брата невероятно серьёзный, хмурый и предостерегающий взгляд, в котором читалось явное обещание расправиться с ним позже. Его тёплая ладонь при этом инстинктивно, но поразительно бережно и аккуратно сжала бледные, хрупкие пальцы девушки, словно он пытался защитить её даже от этих шутливых Марлоновских угроз. — Оставь её в покое, — покачав головой, как-то совсем тихо, устало и обречённо попросил Майкл. Он искренне надеялся перевести тему и заставить брата замолчать, но, разумеется, добился совершенно противоположного эффекта. Марлон, чья интуиция на подобные вещи работала безотказно, мгновенно зацепился за эту реплику. Его глаза победно полыхнули неподдельным азартом, и он резко выпрямился на диване. В его хитром взгляде заплясали весёлые чертята, когда он принялся со всем возможным предвкушением переводить взор с притихшего брата на Авелин и обратно, явно смакуя момент. Джермейн, сидевший на том же диване по правую руку от младшего брата, страдальчески прикрыл лицо ладонью. Он лишь обречённо покачал головой из стороны в сторону, тихо и укоризненно пробормотав: — Лучше бы ты промолчал, Майки… Марлон, не обратив на это совершенно справедливое замечание абсолютно никакого внимания, упёрся локтями в собственные колени и подался всем телом вперёд. Скрывать своё искреннее, мальчишеское удовольствие он даже не думал. Сфокусировав всё своё внимание на паре, которая по-прежнему продолжала крепко и надёжно держаться за руки, он заговорщически, растягивая слова, протянул: — Так, ладно, давайте начистоту, ребята. Вы определённо либо что-то очень тщательно от нас скрываете и партизаните, либо Майкл, к моему огромному и глубокому сожалению, просто какой-то непроходимый, космический тормоз. Авелин, совершенно ошарашенная таким внезапным и напористым переходом на личные темы, бросила быстрый, растерянный взгляд на Майкла. Она непонимающе и удивлённо вскиновула брови, безмолвно прося у него хоть какой-то поддержки или объяснений. Парень же, сидевший рядом с ней, кажется, в ту же секунду осознал всю масштабность назревающей катастрофы. Он тихо, донельзя сокрушённо и обречённо застонал, а затем наглухо закрыл лицо свободной ладонью, всем своим видом демонстрируя, что прямо сейчас мечтает либо провалиться сквозь землю, либо как минимум никогда больше в жизни не видеть собственного брата. — Да заткнись ты, ради бога! — вмешался Тито, сидевший на диване с другого бока. Он несильно, но весьма ощутимо толкнул локтем в плечо окончательно развеселившегося Марлона. А после, комично перегнувшись через его спину, негромко и с лёгким раздражением обратился к старшему брату: — Вот зачем он вообще открыл рот? Ну сидели же нормально, тихо, мирно. Джермейн, который, скрестив руки на груди, с мягкой и понимающей улыбкой наблюдал за всей этой классической семейной сценой, лишь невозмутимо пожал плечами. Ему, которому после болезненного и тяжёлого разрыва с группой доводилось видеть родных братьев и вообще собираться всем вместе крайне редко, сейчас было до безумия приятно находиться здесь. В этой стерильной больничной палате, вопреки всем обстоятельствам, разливалось такое родное, уютное домашнее тепло, и Джермейн искренне наслаждался этой минутой спокойствия, пусть даже главным нарушителем тишины выступал неугомонный, фонтанирующий идеями Марлон. — Нет, ну а чего вы все сразу на меня накинулись, а? — не унимался Марлон, комично вскидывая руки вверх в притворном возмущении и оглядывая братьев. — Что я такого криминального сказал? Что за секреты? Мы же тут все свои, считай, одна большая, дружная семья! В его глазах, ярко искрящихся в мягком свете больничных ламп, плясало самое чистое, искреннее и неподдельное любопытство вперемешку с доброй братской насмешкой. Конечно, он, как и все остальные Джексоны, уже очень давно подметил то совершенно особенное, трепетное и бережное отношение Майкла к этой светловолосой девушке. Это сочилось буквально из каждого его случайного взгляда, сквозило в интонациях голоса, проявлялось в поступках. Из-за этой щемящей, взрослой заботы Майкл уже сейчас, в свои семнадцать лет, рядом с Авелин вёл себя как самый надёжный, крепкий мужчина, готовый закрыть её собой от любой беды. — Марлон, ты сейчас вообще о чём говоришь? — тут же подала голос маленькая Джанет, сидевшая прямо на полу, на мягком пушистом ковре посреди палаты. Она строго, с явным детективным прищуром посмотрела на старшего брата, мгновенно отвлекаясь от своего важного дела. Малышка, как и всегда, стоило парням только заикнуться о том, что они собираются навестить Авелин в клинике, молниеносно собиралась, надевала всё самое лучшее и упрямо ехала вместе с ними, категорически отказываясь оставаться дома. Каждый раз перед своим уходом она оставляла для девушки сразу несколько своих новых, больших и невероятно красочных рисунков, которыми Авелин потом бережно украшала магнитную доску прямо над изголовьем своей кровати. — Джанет, солнышко моё, — тут же ласково проворковал Марлон, невероятно обрадовавшись, что мелкая наконец-то отвлеклась от своих карандашей и включилась в игру. Он послушно наклонился к ней пониже, заговорщически понижая голос до таинственного шёпота: — Вот смотри и слушай внимательно. Авелин ведь наша сестрёнка, верно? Как ты думаешь со своей девичьей точки зрения, Авелин нравится Майклу? Ты ведь сама меня об этом как-то раз секретно спрашивала дома, помнишь? Сидящие на диване братья, переглянувшись между собой, больше не могли сдерживаться. Они прыснули и тихо затрещали от смеха, с огромным интересом наблюдая за тем, с каким важным, деловым и сосредоточенным видом Марлон ведёт это импровизированное следствие прямо на глазах у «подозреваемых». Майкл же, почувствовав, куда именно дует этот опасный семейный ветер, лишь ещё сильнее, до побеления костяшек сжал ладонь Авелин в своей руке. Он что-то нечленораздельно, сердито и очень забавно пробурчал себе под нос, окончательно отворачиваясь в сторону окна и изо всех сил вжимая ладонь в собственное лицо, надеясь стать невидимкой. Авелин, робко и смущённо улыбаясь, краем глаза внезапно заметила, как у парня отчаянно и ярко вспыхнули, наливаясь густым пунцовым цветом, кончики ушей. Этот трогательный и безумно милый момент заставил её улыбнуться ещё шире, что, разумеется, тут же зафиксировал чуткий радар Марлона. Он победно вскинул указательный палец, легонько разворачивая Джанет за плечи в сторону подростков: — Вот, смотри-ка, Джанет! Видишь, как она на него сейчас смотрит? И улыбается во весь рот, счастливая. Это, по-твоему, что сейчас в переводе на наш язык значит? Джанет задумчиво замерла всего на пару мгновений, смешно наморщив маленький носик и переводя взгляд с одного на другую. А затем её лицо буквально просияло такой чистой радостью, точно старший брат только что открыл ей величайшую и самую прекрасную тайну всей вселенной. — Это значит, что они любят друг друга! — звонко, восторженно и на всю палату объявила девочка, заставив братьев снова прыснуть. — Авелин любит Майкла, а Майкл любит Авелин! — Под нарастающий, грохочущий хохот парней малышка поднялась с ковра, отряхнула платьице и подошла ближе к кровати, любопытно и с надеждой переведя свои чистые, огромные глаза с пунцового брата на растерянную девушку: — А вы скоро поженитесь? На несколько секунд в больничной палате воцарилась оглушительная, звенящая и донельзя комичная тишина, прерываемая лишь прерывистым, судорожным дыханием Майкла. А затем комната буквально взорвалась. Переглянувшись, парни дружно, в один голос расхохотались на полную мощность, хватаясь за животы, утирая слёзы и едва не скатываясь с кожаного дивана от накатившей истерики. Хохот стоял такой искренний и громкий, что, казалось, стерильные стены клиники слегка подрагивали от этого веселья. Майкл, ещё ниже опустив голову, так и остался сидеть неподвижной, пунцовой статуей. Его рука всё так же плотно закрывала лицо от этого безжалостного мира, пряча смущённую улыбку, и он лишь медленно, сокрушённо покачивал головой, упорно отказываясь смотреть на своих несносных, умирающих от смеха братьев. — Солнышко, я, конечно, безумно польщён таким пристальным вниманием к своей скромной персоне, но если ты и дальше продолжишь так на меня смотреть, я могу ненароком подумать, что ты в меня влюбилась, — вальяжно протянул Теодор, нарушая воцарившуюся в палате тишину. Он поудобнее устроился на диване и посмотрел на девушку со своей неизменной, чертовски обаятельной усмешкой, а в его глазах заплясали весёлые искорки. Вынырнув из глубокого омута собственных мыслей, Авелин медленно перевела затуманенный, всё ещё задумчивый взгляд на парня. Покачав головой, светловолосая лишь лениво отмахнулась от него свободной рукой, мол, много на себя берёшь. Теодор от такого пренебрежительного жеста комично вскинул брови и картинно надулся, всем своим видом демонстрируя глубочайшее оскорбление лучших чувств. — Больно надо, сдался ты мне, — тихо фыркнула Авелин, но, заметив этот притворный шок и вселенскую обиду, застывшие на его лице, не выдержала. Она слабо, искренне рассмеялась, продолжая качать головой. — Ладно-ладно, угомони свой пыл. Ты моя родственная душа, и всё, что я только что сказала — наглая ложь. Так лучше? Теодор, услышав столь желанное признание, тут же расправил плечи и победоносно вскинул подбородок, явно довольный произведённым эффектом. Авелин, наблюдая за этой великолепной актёрской игрой, просто не могла перестать тепло улыбаться. Внутри неё в который раз промелькнула мысль о том, в какую беспросветную скуку превратились бы её больничные будни, если бы не этот определённо классный, неугомонный придурок в её палате. — Вот, другое дело. Уже гораздо ближе к истине, — снисходительно кивнул он, одобряя её слова. Однако спустя пару мгновений его лицо вдруг стало чуть более серьёзным, а взгляд сделался задумчивым. Теодор ненадолго замолчал, словно взвешивая что-то в голове, а затем неожиданно произнёс: — Ты упоминала, что очень хочешь всерьёз заняться искусством фотографии. Как насчёт того, чтобы я стал твоим личным наставником? Заметив, как удивлённо округлились глаза Авелин и как ошарашенно она на него уставилась, Теодор усмехнулся ещё шире. Он слегка подался вперёд, упираясь локтями в колени: — Я имею в виду теорию, разумеется. Пока ты здесь заперта, беспомощная моя, — с обезоруживающей, лукавой улыбкой добавил парень. За это последнее замечание Авелин тут же наградила его самым убийственным, суровым взглядом, на какой только была способна в своём нынешнем положении, мысленно пообещав себе припомнить ему эту фразу. — Дай мне только немного времени, Моретти, я встану с этой кровати, и мы ещё посмотрим, кто из нас двоих беспомощный. На костылях тут, между прочим, прыгаешь ты, а не я, — парировала девушка. Теодор от такой внезапной и колкой словесной подачи удивлённо вскинул брови и восхищённо присвистнул, покачав головой: — Ого, какие мы зубастые. Я определённо плохо на тебя влияю, солнышко. Порчу твой ангельский характер на глазах. Лежа тут, в стерильной больничной палате, и проводя долгие, бесконечные часы в кровати, Авелин имела более чем достаточно времени для того, чтобы остаться наедине со своей головой. Когда монотонный шум приборов и больничная тишина становились совсем невыносимыми, она закрывала глаза, позволяя мыслям уносить её далеко за пределы этих блёклых стен. Она думала сразу обо всём и обо всех, но большую часть её размышлений в последние дни, когда разум окончательно прояснился, занимало именно искусство фотографии. Это не было просто мимолётным увлечением или попыткой занять себя от скуки — внутри Авелин жила настоящая, глубокая страсть к сохранению ускользающих мгновений. Ей безумно хотелось научиться смотреть на мир через объектив, но не просто делать сухие, статичные снимки, а ловить саму жизнь, запечатлевать её тончайшие вибрации. Больше всего её воображение будоражила идея съёмки движения. Она мечтала профессионально фотографировать людей в динамике: застывших на долю секунды в воздухе танцоров, экспрессивные взмахи рук, летящие ткани костюмов, капли пота, срывающиеся в бешеном ритме танца, и живые, неподдельные эмоции на лицах исполнителей. Ей хотелось научиться управлять выдержкой и светом так, чтобы передавать на плоском листе бумаги весь объём, всю страсть и ту невероятную энергетику, которую человек выплёскивает во время движения. Она буквально кожей чувствовала, как это могло бы быть красиво, если соединить правильный ракурс, пластику тела и её собственное видение кадра. Внутри неё, за этой хрупкой оболочкой травмированного тела, бился целый океан невыплеснутых чувств. Когда Авелин закрывала глаза, она физически ощущала этот трепет — как у неё внутри всё замирало от одной только мысли, что она может стать проводником чужой красоты. Фотография казалась ей единственным способом выразить то, что так долго копилось на душе: её собственную уязвимость, нежность, страх и безумную жажду жизни. В своих мечтах она не просто нажимала на кнопку затвора — она проживала каждый кадр вместе со своими моделями. Ей хотелось улавливать те секундные, мимолётные искры в глазах людей, когда они забывают о камере и остаются полностью обнажёнными в своих эмоциях: чистая радость, глухая грусть, секундная слабость или, напротив, невероятная, дикая сила. Быть фотографом для неё значило обладать суперсилой — останавливать время, делать вечным то, что обречено исчезнуть уже через мгновение. От этого предвкушения по коже разливалось приятное, покалывающее тепло, а сердце начинало биться в каком-то новом, чистом ритме, временно заглушая больничную реальность. Каждый раз, думая об этом, Авелин мысленно возвращалась домой. Перед её глазами оживало воспоминание о старом, но удивительно хорошем, качественном плёночном фотоаппарате, который когда-то принадлежал её маме. Тяжёлый, с потёртым кожаным ремешком и металлическим корпусом, он до сих пор хранил тепло маминых рук и какую-то особую, винтажную магию. Авелин помнила, как бережно перебирала его настройки, как замирало сердце от глухого, сочного щелчка затвора. Она помнила, как ещё до этого страшного происшествия, делясь своими сокровенными планами и первыми творческими задумками с отцом, сидела с ним на кухне и взахлёб рассказывала о том, как хочет видеть этот мир через призму кадра. Папа тогда слушал её очень внимательно, с той самой тёплой, гордой отцовской улыбкой, которая всегда придавала ей сил. Он мягко обнимал её за плечи и уверенно обещал, что как только она сделает свои первые уверенные шаги в этом направлении, у неё обязательно всё будет самое лучшее — лучшая современная оптика, профессиональные объективы и любые студии, какие она только пожелает. Он верил в её талант так сильно, что Авелин и сама начинала верить, будто её мечтам суждено сбыться. Она уже детально, до мельчайших подробностей представляла свою будущую первую фотолабораторию — тайную обитель, скрытую от посторонних глаз. Авелин грезила о том, как обустроит комнату, где под приглушённым, магическим неоновым светом станут оживать её снимки. Ей безумно хотелось освоить именно классический, почти сакральный процесс проявления плёнки вручную: вдыхать специфический запах реагентов, аккуратно опускать глянцевую бумагу в ванночки с проявителем и затаив дыхание наблюдать, как на абсолютно чистом белом листе сквозь прозрачную воду медленно, словно из ниоткуда, проступают первые очертания человеческих силуэтов и лиц. В этом ручном труде ей виделось какое-то особое таинство, осязаемая связь между её внутренним миром и реальностью. У неё даже был свой маленький секрет — потрёпанный блокнот в тканевой обложке, который сейчас лежал дома на прикроватной тумбочке. В него Авелин задолго до больницы начала бережно записывать свои самые смелые идеи для будущих фотосессий. Там, среди неровных строчек, таились зарисовки концептуальных кадров: игра резких контрастных теней на кирпичных стенах, отражения уличных фонарей в ночных дождевых лужах, сквозь которые пробивается чей-то силуэт, и целые серии портретов, передающих внутренний хаос и покой человека. Она планировала не просто ловить случайные моменты, а режиссировать маленькие немые истории, где каждая деталь — от направления взгляда до случайной складки на одежде — говорила бы больше, чем любые слова. Одним из её главных, заветных планов на будущее было создание собственной фотовыставки. Она не мечтала о громкой всемирной славе, нет — ей хотелось организовать уютное, атмосферное пространство, где на стенах висели бы её чёрно-белые работы, запечатлевшие искренность человеческой пластики. Авелин представляла, как люди будут подолгу стоять у её кадров, всматриваться в застывшее движение танцоров и находить в этих снимках утешение, вдохновение или ответы на свои собственные вопросы. Эта цель грела её изнутри, становясь мощным стимулом как можно скорее пройти через все больничные испытания. Однако сквозь эту яркую, согревающую душу пелену мечтаний о камере неизменно пробивалось и другое, куда более острое, болезненное и щемящее чувство, от которого у Авелин перехватывало дыхание. Наряду с фотографией всё её существо до самого края заполняла безумная, отчаянная любовь к танцу — искусству, которое она знала, боготворила и чувствовала каждой мельчайшей клеточкой своего тела. Для неё это никогда не было просто красивым хобби, спортом или набором идеальных, заученных перед зеркалом движений. Танец был её вторым языком, её подлинным, самым честным голосом и единственным доступным способом существовать в абсолютной гармонии с этим безумным миром. Она безумно, до физической боли в груди и тайных слёз по ночам скучала по тому неповторимому чувству полёта, когда ты полностью растворяешься в первых аккордах музыки. По тому моменту, когда весь остальной мир вокруг просто перестаёт существовать, проблемы блекнут, а ты позволяешь своему телу беспрекословно подчиняться бешеному ритму, рассекая воздух, чувствуя колоссальную силу в ногах и упиваясь этой пьянящей, безграничной свободой. Теперь же, будучи намертво прикованной к госпитальной постели, подмятая подмятым тяжестью гипсовых повязок и глухой болью, она переживала эту потерю особенно остро. Внутри неё кричала ментальная пустота. Авелин чувствовала себя пойманной птицей, которой посреди самого красивого, высокого виража безжалостно и грубо подрезали крылья, заставив камнем упасть на холодную землю. Ей казалось, что у неё отобрали часть души, лишив возможности выплескивать наружу то, что бушевало внутри. И именно в эти минуты, когда отчаяние готово было захлестнуть её с головой, перед ней живым, ярким примером возникал Теодор. Смотря на этого парня, тихонько переговаривающегося с ней или забавно подшучивающего с дивана, Авелин ловила себя на горьком, но глубоком, щемящем понимании их странного, трагического сходства. Сердце сжималось от сочувствия, смешанного с преклонением. Ведь Теодор в свои юные семнадцать лет уже успел добиться таких колоссальных, невероятных высот в своём деле, о которых многие взрослые танцоры только смели грезить на протяжении всей жизни. Он не просто занимался творчеством — он искренне, до фанатизма, до безумного блеска в глазах горел им, отдавая сцене всего себя без остатка, до последней капли пота. Авелин слишком хорошо знала эту священную искру одержимости; она видела её отголоски в его жестах, в том, как он даже сидя на месте непроизвольно отбивал пальцами такт. Эта преданность делу вызывала у неё колоссальное, безмерное восхищение. Но жестокая, насмешливая ирония судьбы заключалась в том, что теперь этот невероятно талантливый, сильный, привыкший к постоянной динамике парень, точно также, как и она сама, оказался заперт в этих удушающих, пропитанных запахом лекарств стенах. Его бьющая через край энергия, его грандиозные планы, грядущие выступления и сумасшедшие амбиции — всё это в один несчастный, роковой миг было поставлено на мучительную, неопределённую паузу. Весь его огромный мир сжался до размеров этой серой больничной палаты и пары бездушных алюминиевых костылей, сиротливо прислонённых к стене. Видеть, как человек, рождённый для стремительного движения, света софитов и покорения танцевальных вершин, вынужден покорно делить с ней эту унылую госпитальную рутину, было невыносимо грустно, до комка в горле. Авелин смотрела на него, и её собственная боль на секунду отступала, уступая место глубокому уважению. Эта общая трагедия парадоксальным, удивительным образом сближала их, связывая невидимой, но прочнейшей нитью взаимного понимания. Им не нужно было жаловаться друг другу или плакать в плечо — они смотрели друг другу в глаза и без единого слова читали в них ту самую общую, глухую тоску по сцене и ту же самую отчаянную, яростную надежду вопреки всему однажды вернуть себе свои крылья. — …А теперь смотри сюда, солнышко. Самое важное в динамике — это не просто нажать на кнопку, когда кто-то прыгает. Тебе нужно поймать так называемый «пик движения», то мгновение, когда танцор на долю секунды замирает в высшей точке своего прыжка перед тем, как сила тяжести потянет его вниз. Именно в этот миг в кадре рождается магия — иллюзия невесомости. Теодор сидел на стуле прямо у самого края её кровати, подвинувшись так близко, насколько это вообще было возможно. Склонившись к Авелин всем своим подтянутым корпусом, он бережно придерживал здоровой рукой большой блокнот, расположив его на её коленях, чтобы девушке всё было идеально видно и удобно. Быстрыми, уверенными штрихами карандаша он чертил на белом листе схематичные линии, обозначающие оси тела при вращении, стрелками указывая направление падения света и то, как именно должны ложиться тени, чтобы снимок не казался плоским. Авелин, чей сосредоточенный взгляд был устремлен в исписанный лист бумаги, внимательно слушала и вникала в абсолютно каждое слово парня, даже не отвлекаясь на шум и чужие голоса, доносящиеся из коридора за плотно закрытыми дверьми палаты. Для неё сейчас существовал только этот лист, мягкий шуршащий звук грифеля и увлечённый, бархатный голос её новоиспечённого наставника. — Понимаешь, если ты выставишь слишком короткую выдержку, например, одну тысячную секунды, ты намертво «заморозишь» кадр. Это хорошо для резкости, но так ты убьёшь всю жизнь, весь воздух, — продолжал увлечённо объяснять Теодор. Параллельно с этими словами он плавно повернул голову к Авелин, оказавшись лицом к лицу с ней. Их разделяли считанные сантиметры, и парень, заглянув прямо в её огромные, внимательные глаза, мягко улыбнулся. — Иногда нужно позволить краям одежды или кончикам пальцев слегка размыться в шлейфе. Сделай выдержку чуть длиннее, веди камеру вслед за корпусом танцора — это называется съёмка с проводкой. Тогда задний план превратится в красивую световую полосу, а сам человек останется чётким. Понимаешь, о чём я? Ты должна чувствовать этот ритм аппаратом так же, как чувствуешь его ногами на паркете. Задумчиво кивая в такт его неторопливой речи, Авелин на мгновение отвлеклась и бросила беглый взгляд в сторону большого, чистого окна. За незашторенным стеклом уже около часа властвовал густой, бархатный майский вечер, принёсший с собой долгожданное весеннее тепло. Сумерки плотно окутали городские улицы, и лишь высокие фонарные столбы яркими янтарными островками разрезали эту темноту, отбрасывая мягкие дрожащие блики на подоконник палаты. В самой комнате в эти поздние часы всегда воцарялся особенный, умиротворяющий полумрак, искусно сглаживающий строгую медицинскую геометрию. Острые углы мебели растворялись в мягких тенях, а резкий, въедливый госпитальный запах почти полностью уступал место тонкому, сладкому аромату живых цветов. Огромный букет свежих весенних пионов и тюльпанов, бережно поставленный в стеклянную вазу на прикроватной тумбочке, казался сейчас единственным ярким, живым пятном в этой сонной тишине. Чуть поодаль, на кожаном диване, в окружении стопок глянцевых журналов гордо восседала огромная плюшевая Минни Маус в забавном пышном платье — тот самый подарок от Майкла, который мгновенно стал неофициальным хозяином палаты и главной деталью интерьера. Вспомнив эту игрушку, Авелин едва сдержала смешок. Дело в том, что Теодор, стоило ему вознамериться присесть или устроиться поудобнее, устраивал с этой мышью целое представление. Он с самым капризным и недовольным видом принимался отодвигать её к самому краю, ворча на всю комнату: «Слушай, мадам, прояви уважение, подвинься наконец! Заняла тут самый центр, ни сесть, ни лечь из-за тебя невозможно, вообще никакой совести у игрушек не осталось». От этих его картинных возмущений и бесконечных споров с неодушевлённой мышью Авелин каждый раз принималась безудержно, в голос хохотать. Это неизменно приводило к тому, что Джессика принималась строго, но с явной затаённой заботой бурчать на неугомонного парня, отчитывая его за то, что своими глупыми шуточками он заставляет Авелин буквально надрывать ещё такой слабый, изрезанный хирургами живот, которому требовался абсолютный покой. Теодор в такие моменты комично опускал глаза и клялся, что больше ни единым словом не потревожит покой пациентки, но стоило медсестре отвернуться, как его взгляд снова загорался лукавым азартом. Сейчас, в сонной полутьме, Минни Маус мирно дремала на своём привычном месте, едва заметная в углу дивана. Сама палата, несмотря на неизменные штативы для капельниц и пугающую белизну простыней, благодаря этому тихому шуршанию карандаша и присутствию Теодора казалась Авелин их собственным, надёжно спрятанным от посторонних глаз миром, где больше не было места страху и одиночеству. — Смотри, если ты хочешь, чтобы твой снимок буквально дышал, передавал характер и заставлял зрителя замереть, навсегда забудь про центральную композицию. Никогда не ставь человека ровно посередине кадра — это самая частая ошибка новичков, которая делает любую картинку скучной, плоской и мёртвой, — Теодор увлечённо постучал обратной стороной карандаша по плотному листу блокнота, привлекая её внимание к свежему наброску. Своим аккуратным почерком он разделил нарисованный прямоугольник на несколько секторов. — Дели кадр мысленно на три равные части по горизонтали и по вертикали. Твой главный объект, та самая фокусная точка, должен располагаться строго на пересечении этих линий. Это называется правилом третей, запомни. Именно там человеческий глаз интуитивно ищет смысл. Авелин, стараясь уловить и мысленно зафиксировать каждую деталь, внимательно всматривалась в переплетение карандашных линий. Она тихо, задумчиво спросила, озвучивая то, что её по-настоящему волновало: — А если я снимаю танцора в прыжке? Движение ведь секундное. Как мне рассчитать, куда именно он приземлится или где окажется в следующую долю секунды? Я ведь могу случайно обрезать ему ноги или кисти рук в кадре… Теодор мягко усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый профессиональный, немного безумный азарт, который всегда появлялся, стоило заговорить об искусстве. Вместо долгого словесного ответа он перестал чертить, отложил карандаш прямо на простынь и плавным движением откинул полы своей широкой, расстёгнутой спортивной кофты. Затем парень аккуратно снял со своего плеча плотный тканевый ремень. Всё это время увесистый прибор, надёжно спрятанный от чужих глаз, висел у него на боку, согретый теплом его тела. Металлические части аппарата, искусно обтянутого чёрной рифлёной кожей, тускло и невероятно благородно блеснули в уютном полумраке палаты. — А для этого, солнышко, тебе нужно научиться не просто смотреть, а предугадывать траекторию. Это чистая интуиция и часы практики, — парень бережно, словно величайшую ценность, опустил аппарат на её колени, прямо поверх раскрытого блокнота, но при этом продолжал надёжно удерживать ремешок в своих пальцах, чтобы тяжёлая вещь случайно не соскользнула. Это была настоящая легенда — новенький, зеркальный фотоаппарат Asahi Pentax K2, выпущенный совсем недавно, в 1975-м. О такой технике в 1976 году обычные фотографы не могли даже мечтать. Теодор привёз этот шедевр инженерной мысли прямиком из самого сердца Италии, из Милана, где его отец выкупил новинку у коллекционеров за безумные, баснословные деньги. Полностью механический, пахнущий качественным кастомным маслом, дорогой сборкой и лаком, он казался в этой стерильной палате чем-то абсолютно инопланетным. Непонятно, какими путями и какими правдами-неправдами Теодор вообще умудрился протащить это сокровище с собой в больницу при госпитализации, наотрез отказавшись оставлять его дома без присмотра, но факт оставался фактом — парень упрямо скрывал его под одеждой от строгого взгляда главврача и медсестёр. — Ну же, возьми его, почувствуй, — ласково подтолкнул Теодор, заметив её благоговейную нерешительность. Авелин аккуратно протянула свою единственную свободную руку, осторожно обхватывая пальцами прохладный металлический корпус сбоку. Приподнять такую массивную технику одной рукой оказалось задачей не из лёгких — камера весила действительно прилично, приятно наливая ладонь ощутимой, весомой тяжестью профессионального оборудования. Девушка бережно зафиксировала тонкие пальцы на рифлёной коже корпуса, чувствуя подушечками каждый миллиметр текстуры, рельефное колечко переключения выдержки и металлический рычаг взвода затвора. Теодор тут же пришёл на помощь: он не стал выпускать тканевый ремешок из своих рук, слегка натянул его и придержал сверху, чтобы полностью разгрузить её слабое запястье и помочь удержать объектив в правильном направлении — в сторону тёмного, подсвеченного уличными фонарями окна. — Чувствуешь вес? — тихо, почти заговорщическим шёпотом спросил Тео, склонившись к ней ещё ближе, так что она могла уловить тонкий запах его парфюма. — Это тебе не дешёвая пластиковая мыльница, которая рассыплется от одного удара. Настоящий титан, чистейшая оптика. Я, кстати, времени тут зря не терял, пока валялся в своей кровати. Когда Джессика уходила на пост или отвлекалась на бумажную волокиту, я исподтишка фотографировал нашу больничную жизнь. Прямо через приоткрытую дверь. Авелин удивлённо округлила глаза, стараясь не шевелить рукой, в которой лежал тяжёлый Пентакс, и затаив дыхание перевела взгляд на парня: — Кого? Ты серьёзно снимал врачей? Прямо здесь, в отделении? — И врачей на утреннем обходе — у них вечно лица такие, будто они тут тайны вселенной разгадывают, — Теодор довольно зажмурился, и на его губах заиграла привычная лукавая усмешка. — И санитаров в коридоре поймал, и даже саму Джессику! Особенно круто получился кадр, где она с самым грозным видом тащит мне эту гадкую овсянку. Представь: хрупкая женщина и такое убийственное лицо. Контраст просто бешеный. Жаль, проявить плёнку прямо в раковине не выйдет — условия не те, да и реактивы вонять будут на всё отделение. Так что отснятые катушки — они мелкие, куда угодно влезут — я прячу на самом дне сумки, как контрабанду. Он на секунду замолчал, мечтательно уставившись в потолок, а затем добавил с тихим предвкушением: — Скорей бы выбраться отсюда. Запрусь в тёмной комнате под красной лампой, опущу бумагу в проявитель… Представляешь, какие кадры выдут? Живая хроника нашего заключения. Будет просто шедевр, вот увидишь. Авелин не выдержала и тихонько рассмеялась, сразу же придержав рукой живот, чтобы не потревожить швы после операции. Её пальцы продолжали бережно гладить прохладный металлический корпус Пентакса, а внутри стало как-то очень тепло и легко. Рядом с этим невыносимым, хвастливым, но таким увлечённым парнем даже обычные больничные будни уже не казались такими серыми и тоскливыми. В тот момент, когда Теодор, чей фотоаппарат так и остался лежать на коленях Авелин, поддерживаемый его же собственной тёплой ладонью, наклонился к девушке ещё ближе, их уединение казалось абсолютно нерушимым. Парень снова устремил взгляд на новый, чистый лист бумаги, готовый набросать очередную схему выдержки, но фокус внимания то и дело смещался. Время от времени его глаза, как и внимательный взгляд светловолосой Авелин, синхронно скользили в сторону небольшого телевизора, закрепленного на настенном кронштейне в углу палаты. Там, на слегка мерцающем экране, как раз крутили «Американскую эстраду». Молодые, стильные ребята в расклешённых брюках динамично двигались под зажигательный фанковый ритм, создавая ощущение бьющей через край жизни прямо посреди этой сонной лечебной тишины. Наблюдая за происходящим на экране, подростки негромко переговаривались и то и дело взрывались тихим смехом. Как минимум Авелин точно не могла сдержать улыбки, слушая весь этот бесконечный, забавный трёп парня, который умудрялся с самым серьёзным видом критиковать технику телевизионных танцоров. Но эту уютную, наполненную шуршанием карандаша и тихой музыкой атмосферу внезапно нарушил короткий, вежливый стук. В следующую же секунду тяжёлая дверь палаты плавно распахнулась, впуская в помещение вместе с неожиданными посетителями прохладный, пахнущий свежестью больничный воздух из коридора. — Нет, ты видишь, как он корпусом заваливается? Это же… — Теодор, до этого момента так же низко склонившийся к Авелин и весело смеющийся над очередным кадром на экране, прервался на полуслове. Он мгновенно осёкся и, выпрямившись, устремил свой взгляд в сторону дверного проёма. Авелин, затаив дыхание, повернула голову туда же. Прошедшая вглубь комнаты Джессика, едва заметив слишком близко склонившегося к кровати девушки парня, тут же всплеснула руками, картинно покачав головой. Медсестра на мгновение обернулась назад, уступая дорогу тем, кто шёл следом за ней. И в этот миг у Авелин буквально перехватило дыхание, а глаза округлились от искреннего, шокового удивления. За спиной Джессики, мягко улыбаясь, стоял её отец, мистер Морган. Но пришёл он далеко не один. Прямо за ним в палату чинно проходило почти всё знаменитое семейство Джексонов. Авелин быстрым взглядом сосчитала присутствующих, подмечая, что среди гостей не было только строгого главы семейства Джозефа с его женой Кэтрин, трёх сестёр и Джермейна. Все остальные — весёлые, шумные и невероятно стильные братья во главе с Майклом — заполнили собой скромное больничное пространство. — Добрый вечер, ми… О-о-о, — так и не договорив приветствие, Теодор, чей цепкий взгляд фотографа скользнул дальше плеча мистера Моргана и наткнулся на легендарных музыкантов, негромко, восхищённо присвистнул. За эту вольность Авелин тут же наградила его предупреждающим, наигранно хмурым взглядом и, несильно стукнув парня по плечу, выразительно мотнула головой, призывая к порядку. Теодор, повернувшись к ней, лишь комично поднял руки вверх, беззвучно говоря «сдаюсь», а после, ловко встав со своего стула, расплылся в искренней, широкой улыбке. — Здравствуйте, мистер Морган. Очень рад вас видеть, — Теодор сделал шаг вперёд и тут же протянул руку взрослому мужчине. Отец Авелин, вместо сухого официального приветствия, коротко, по-отцовски приобнял парня за плечи и крепко пожал ему руку, ободряюще похлопав. На его уставшем лице сияла по-настоящему тёплая, приветливая улыбка. Как оказалось, мистер Морган и Теодор успели сойтись и крепко подружиться ещё в те самые тяжёлые, тёмные дни, когда Авелин лежала в глубокой коме, а её жизнь висела на волоске. Отец девушки часами просиживал в коридорах реанимации, разбитый горем, и именно Теодор, который сам шёл на поправку после своей травмы, часто ковылял к нему на костылях, садился рядом и заводил простые, отвлекающие разговоры. Парень упрямо, с присущим ему оптимизмом уверял мужчину, что Авелин — невероятно сильная и обязательно выкарабкается. Более того, выяснилось, что мистер Морган был прекрасно знаком и с отцом Теодора через общие деловые и творческие круги. Узнав, чей именно это сын, Морган окончательно проникся к парню глубоким уважением. Он искренне считал Теодора потрясающим, открытым и невероятно воспитанным парнем — из тех редких людей, которые не бросают в беде и умеют поддержать, когда весь мир вокруг рушится. Для отца Авелин Теодор стал настоящим лучиком света в тот жуткий период, и теперь видеть, как этот парень сидит у постели его дочери и учит её фотографии, было для мистера Моргана огромной, ни с чем не сравнимой радостью. — И куда это мы таким дружным составом? — отстранившись от мистера Моргана и уложив руки на бока, с явным весельем протянул Теодор. Он забавно сощурился, окинув взглядом замерших у порога гостей, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Джессика, стоявшая прямо у него за спиной, терпеть это пижонство не стала. Она тут же с размаху полоснула парня по плечу тяжёлой медицинской картой, заставляя Теодора картинно отскочить в сторону и болезненно, театрально зашипеть, потирая ушибленное место. — Нет, ну вы посмотрите, он снова тут! Девять вечера почти, а он всё пасётся у кровати! — запричитала женщина на всю палату, активно размахивая руками и указывая на притихшего парня, как на главного нарушителя больничного спокойствия. — Каждый раз, как ни зайду, сидит у неё, и выгнать невозможно просто! Настоящее наказание! Дай же ты бедной девочке отдохнуть наконец, она уже сто процентов устала от твоего бесконечного трёпа! Авелин, внимательно наблюдавшая за реакцией братьев Джексонов, почувствовала, как к щекам мгновенно прилил густой румянец. Музыканты сейчас стояли с настолько широко распахнутыми глазами и удивлённо открытыми ртами, что выглядели невероятно комично. Девушка тихо, обречённо выдохнула и медленно прикрыла лицо ладонью, мечтая в этот миг провалиться сквозь землю от неловкости. Она меньше всего на свете ожидала, что братья или отец придут именно в тот момент, когда Теодор будет сидеть вот так близко, увлечённо воркуя над блокнотом. Но Джессика, судя по ошарашенным лицам парней и тем многозначительным, жгучим взглядам, которые они теперь просто не отрывали от Теодора, своей тирадой разом и безжалостно спалила всю контору. В палате повисла секундная, оглушительная тишина, нарушаемая только тихим фанковым мотивом из телевизора, и Авелин поняла: оправдываться теперь перед этой весёлой толпой будет чертовски трудно. — Джессика, прошу простить мою грубость. Джентльмены, — Теодор на мгновение повернулся к застывшим посреди палаты артистам и коротко, с истинно итальянским шармом поклонился, изящно взмахнув рукой. Авелин, всё ещё прятавшая пылающее лицо, не сдержалась и тихо прыснула, подглядывая за этим представлением через узкие щёлочки между пальцами. Парень тем временем мягко уложил ладони на плечи грозной медсестры, театрально, обезоруживающе улыбнулся и заговорщически подмигнул ей: — Всё под контролем. Сто процентов, — закончил он уже с абсолютно серьёзным лицом, преданно глядя женщине в глаза. Джессика, обречённо пробормотав себе под нос что-то вроде «наглец харизматичный», лишь махнула на него рукой и направилась к выходу. Мистер Морган, который перед этим успел подойти ближе к кровати и трепетно склониться к дочери, чтобы оставить дежурный, согревающий и такой родной поцелуй в её светлых волосах, тихо удалился вслед за медсестрой, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дверь. На несколько мгновений в палате воцарилась оглушительная, почти осязаемая тишина. Братья Джексоны всё ещё стояли неподвижной стеной, пытаясь переварить увиденное. И эту паузу, конечно же — ну а кто, если не он? — самым бескомпромиссным образом прервал Теодор. — Солнышко, ты не говорила, что у тебя настолько большая семья, — усмехнувшись, весело и непринуждённо проговорил парень. Он окинул мимолётным, цепким взглядом застывших музыкантов и как ни в чём не бывало вернулся на свой стул, снова устраиваясь поудобнее у края постели Авелин. Парни, синхронно переглянувшись, выглядели настолько глубоко шокированными, что Авелин всерьёз начала беспокоиться. Смущение внутри неё уступило место лёгкой панике, и она наградила сидящего рядом парня очень недовольным, предупреждающим взглядом, беззвучно умоляя его помолчать. Но было уже поздно. — «Солнышко»?! — воскликнул Марлон, будто только что очнувшись от гипноза. Он сделал шаг вперёд, окидывая уже вольготно сидящего около кровати девушки Теодора невероятно внимательным, подозрительным взглядом. — Ты вообще кто такой? Парень, ничуть не смутившись такого напора, лишь лениво откинулся на спинку своего стула, уверенным жестом скрестил руки на груди и дежурно, вежливо улыбнулся. В его позе не было ни капли страха перед толпой звёздных братьев — только чистое, азартное любопытство. — Теодор Моретти, — спокойно представился он, слегка склонив голову набок. На его губах заиграла едва заметная, фирменная ухмылка. — А вас, джентльмены, я вроде как знаю. Наслышан. — Господи, Теодор, замолчи, пожалуйста, — обречённо, негромко прошептала Авелин предусмотрительно склонившемуся к её лицу парню, грозно, насколько она вообще сейчас была способна, глядя в его лукавые глаза. Теодор в ответ лишь усмехнулся. Он на несколько мгновений замер, почти касаясь её лица, будто сознательно играя с девушкой в гляделки — хотя, зная его невыносимый характер, это наверняка так и было. Именно поэтому Авелин принципиально ни на секунду не уводила взгляд, упрямо и сердито глядя в ответ, пытаясь силой воли заставить его замолчать. — Слушайте, мы вам тут вообще не мешаем? Что здесь происходит? — явно возмущённый такой беспардонной сценой, громко проговорил Марлон, шумно падая на кожаный диван и едва не придавив несчастную Минни Маус. Авелин, последний раз хмуро зыркнув на Теодора, прошептала одними губами: «Молчи», поймав его ответную, донельзя довольную усмешку. После этого она наконец обернулась к гостям и виновато, извиняюще улыбнулась: — Извините, пожалуйста. Проходите, присаживайтесь, — она кивнула остальным парням, которые так и продолжали замертво стоять у порога, явно пребывая в глубоком культурном шоке. Затем девушка метнула короткий, красноречивый взгляд в сторону парня. — Теодор как раз уже уходит. Так ведь? Теодор картинно округлил глаза и, повернувшись к ней всем корпусом, состроил самую обиженную мину, на которую был способен. — Вот так, да? Вы посмотрите на неё, просто берёт и выгоняет меня средь бела дня! Точнее, тёплого майского вечера. А я ведь трачу на тебя свои лучшие годы и делюсь бесценными секретами мастерства! — наигранно запричитал он, приложив руку к сердцу. Авелин на этот поток драматизма только молча смотрела, плотно поджав губы и буквально метая в него невидимые молнии. Теодор, звонко хлопнув себя ладонями по коленям, со смешком поднялся со своего стула. — Ладно, ладно, солнышко, сдаюсь! Ты сейчас просто взлетишь на воздух, если будешь так на меня смотреть, — он весело поднял руки, шагая назад, а затем повернулся к застывшим братьям. — Был искренне рад познакомиться, джентльмены. Посмотреть на живых легенд, так сказать, вживую — сейчас это такая редкость. Коротко усмехнувшись и шутливо отсалютовав парням двумя пальцами от виска, он развернулся и уверенно направился к выходу. — Эй! А фотоаппарат? И лист? — нахмурившись, негромко окликнула его Авелин, указывая здоровой рукой на блокнот и массивную технику, которые всё ещё покоились у неё на ногах. Теодор притормозил у самой двери, лениво обернулся через плечо и лукаво прищурился: — Оставляю это тебе. Ты же у нас ответственная девочка, Авелин, сохранишь в целости и сохранности. Девушка, решив полностью проигнорировать его очередную издёвку, на мгновение растерялась. Она посмотрела на дорогущий, редкий Пентакс, затем снова на парня и тихо, с искренним недоумением спросила: — Ты… правда оставляешь его мне? Здесь? Теодор лишь непринуждённо пожал плечами, на секунду став непривычно серьёзным и мягким. — Я же тебе говорю: всё для тебя, солнышко. Учись, — он потянул за ручку и приоткрыл дверь в коридор. Авелин перевела быстрый взгляд на фотоаппарат, ощущая его приятную, надёжную тяжесть на своих коленях, а затем снова подняла глаза на парня. Вся её напускная строгость мгновенно испарилась. — Спасибо, Тео, — тихо произнесла она, и на её лице расцвела действительно мягкая, искренняя и очень тёплая улыбка. Теодор, заметив эту перемену, довольно улыбнулся в ответ, задорно подмигнул ей на прощание и окончательно скрылся за дверью, тихо щёлкнув замком. На несколько бесконечно долгих минут в палате воцарилась звенящая, густая, буквально осязаемая тишина. По крайней мере, именно так её ощущала Авелин, у которой от этого внезапного безмолвия перехватило дыхание. Стоило ей перевести взгляд с только что закрывшейся за Теодором двери на братьев, как сердце её болезнечно сжалось: на неё со всех сторон смотрели недоумевающие, требовательные и откровенно хмурые лица. Особенно сильно это недовольство читалось в позе Марлона. Парень сидел, скрестив на крепкой груди мускулистые руки, и едва ли не фыркал от возмущения, буравя светловолосую девушку тяжёлым, недовольным взглядом. Остатки мягкой, тёплой улыбки, оставшейся после разговора с Теодором, мгновенно сползли с лица Авелин. Почувствовав себя невероятно неловко под этим безмолвным перекрёстным допросом, она принялась растерянно переводить взгляд с одного лица на другое, пока её глаза наконец не наткнулись на Майкла, замершего у кожаного дивана. И в этот момент внутри неё всё похолодело. Она вдруг отчётливо осознала: Майкл был единственным во всей этой шумной компании, кто за всё время их бурного появления не проронил ни единого слова, храня абсолютное, пугающее молчание. От него не исходило ни привычной, согревающей душу мягкой улыбки, ни радостных, звонких восклицаний, которыми он обычно заполнял любое пространство, ни тёплых приветствий. И, что ранило сильнее всего, он даже не сделал шага навстречу, чтобы подарить ей свои привычные, бережные и такие нужные сейчас объятия. Только глухая, ледяная тишина и подчёркнуто отведённый в сторону взгляд. Майкл выделялся на фоне братьев не только своим молчанием — он оказался единственным, кто упорно, принципиально не смотрел в её сторону. Застыв подобно безупречно высеченной мраморной статуе, он упрямо и отрешённо всматривался куда-то вдаль, за незашторенное тёмное окно, словно огни ночного города интересовали его сейчас больше всего на свете. Авелин озадаченно нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Она попыталась получше разглядеть выражение его лица, поймать хотя бы мимолётный отблеск его карих глаз, но Марлон, неожиданно подскочивший с дивана ближе к её постели, заставил её отвлечься: — Это ещё что за напыщенный индюк? И что это за «солнышко» вообще, я не понял?! Джеки, устроившийся на краю дивана, лишь многозначительно переглянулся с Тито. Тот в ответ понимающе покачал головой, пряча в уголках губ лёгкую, едва заметную усмешку: братья прекрасно видели, какая буря сейчас разыгрывается в этой комнате. — Его зовут Теодор… — неуверенно, почти шёпотом произнесла Авелин. Её голос слегка дрогнул, а мысли окончательно спутались. На подсознательном уровне она продолжала косить глазами в сторону Майкла. Видя его сейчас таким — пугающе отстранённым, закрытым на все замки и демонстративно игнорирующим само её существование, — девушка просто не могла ни на чём сосредоточиться. Каждое слово давалось ей с трудом. — Да имя-то мы услышали, — недовольно фыркнул Марлон, с шумом падая на стул, который ещё минуту назад занимал Теодор, и резко поворачиваясь к Авелин всем корпусом, требуя нормальных объяснений. — Он лежит в этом же отделении, буквально через несколько палат от меня, — предприняла ещё одну попытку оправдаться Авелин, судорожно сжимая пальцами прохлатный корпус оставленного Пентакса. — Мы познакомились, когда… Но договорить ей было не суждено. Совершенно неожиданно, словно от резкого толчка изнутри, Майкл буквально рванул с места к выходу. Его резкий, непривычно сухой и глухой голос безжалостно перебил её на полуслове: — Я спущусь вниз, к Биллу. Прежде чем кто-либо успел хоть как-то среагировать, задать вопрос или хотя бы удивлённо повернуть голову в его сторону, тяжёлая дверь палаты с глухим стуком захлопнулась прямо за его спиной. Из тёмного больничного коридора до Авелин донеслись лишь быстрые, тяжёлые и стремительно отдаляющиеся шаги, которые с каждым хлопком его подошв о линолеум словно уносили с собой весь воздух из палаты. На несколько долгих, тягучих секунд, которые показались замершей на постели Авелин целой вечностью, в палате воцарилось мёртвое молчание. Братья Джексоны растерянно переглядывались между собой, не зная, что сказать. Теперь на их лицах, полностью перекрывая прежнее недоумение и праздное любопытство, поселилось настоящее, глубокое удивление. Наверное, ещё никто и никогда из них не видел Майкла… таким. Абсолютно неуправляемым в своей внезапной, глухой отстранённости. Авелин точно не видела его таким никогда. И поэтому сейчас, безмолвно уставившись на закрывшуюся дверь и всё также судорожно, до побелевших костяшек сжимая тонкими пальцами прохладный металлический корпус оставленного на её коленях Пентакса, она отчаянно пыталась осмыслить то, что только что произошло прямо у неё на глазах. А произошло нечто из ряда вон выходящее. Для неё — почти пугающее, ломающее всю её привычную картину мира. Майкл. Её добрый, чуткий Майкл даже не поздоровался с ней, когда вошёл. Он не подошёл ближе, не подарил ей те самые тёплые, бережные объятия, в которых она так нуждалась все эти дни, и даже ни разу не посмотрел на неё. Он словно сознательно отказывался это делать, упрямо увлечённый видом за тёмным стеклом. А теперь, не дав ей толком договорить и оправдаться, спустя всего несколько жалких минут после своего появления, он буквально вылетел из палаты, словно у него там что-то подгорало. И ведь уходя, он даже не умудрился кинуть на неё хотя бы один, пускай самый мимолётный, случайный взгляд. Просто стёр её присутствие в этой комнате. Чувствуя, как внутри стремительно, едкой волной разрастается глухая, неприятная обида, тугим узлом стягивающая грудь, девушка судорожно поджала губы. Она опустила голову, пряча глаза от парней, и вцепилась в рифлёную кожу фотоаппарата ещё сильнее, ища в холодном металле хоть какую-то опору. В горле встал горький, мешающий дышать комок. — Слушайте, я же не один сейчас это видел, да? — первым нарушил тишину растерянный, напрочь лишённый прежней спеси голос Марлона. Он, как и все остальные братья, продолжал заворожённо сверлить взглядом дверь, которую Майкл закрыл с такой силой, что, казалось, задрожали стены. — Он что, побежал того индюка догонять, что ли? Разбираться пошёл? Раньше Авелин обязательно поправила бы его, упрямо защищая Теодора и говоря, что тот вовсе не напыщенный индюк. Но сейчас ей было абсолютно всё равно. Ей даже не хотелось открывать рот. Глядя на свои мелко подрагивающие пальцы, лежащие на дорогом объективе, девушка до боли в висках хотела только одного — чтобы эта проклятая дверь снова открылась, Майкл вернулся назад и наконец-то хотя бы просто посмотрел на неё. Все последующие разговоры, мгновенно вспыхнувшие в палате после оглушительного ухода Майкла, Авелин воспринимала словно сквозь плотную толщу ледяной воды. Голоса братьев — громкие, взволнованные, перебивающие друг друга — слились для неё в один сплошной, давящий на барабанные перепонки гул. Марлон что-то бурно доказывал, активно размахивая руками и то и дело указывая в сторону коридора, Тито глухо ему отвечал, качая головой, а вся эта привычная семейная суета, которая ещё десять минут назад показалась бы ей весёлой и родной, теперь ощущалась как неподъёмная, чужая тяжесть. Парни спорили, строили догадки, бурно обсуждали внезапную вспышку брата, но Авелин полностью, абсолютно пропустила всё это мимо ушей, не в силах вычленить из их речи ни единого осмысленного слова. Она сидела неподвижно, словно её тело сковал внезапный, парализующий холод, и невидящим, остекленевшим взглядом смотрела в одну-единственную точку на белом больничном одеяле. Чуть заметная рельефная складка на ткани между её коленями вдруг стала центром её вселенной, единственным, за что цеплялось зрение, пока сознание судорожно пыталось переварить случившееся. Внутри неё в этот момент происходило настоящее, тихое крушение. Сердце, до этого глухо и ровно стучавшее в груди, теперь словно налилось свинцом, с трудом совершая каждый удар и болезненно отдаваясь в ушах. Обида — острая, колючая, внезапная — вонзилась куда-то глубоко под рёбра, мешая сделать полноценный, глубокий вдох. С каждым коротким, прерывистым вздохом израненный после операции живот слабо, предупреждающе ныл, но эта физическая боль сейчас была ничтожной, почти неощутимой по сравнению с тем, как сильно горели её изнутри растерянность и шок. Почему он так поступил? Почему даже не попытался просто побыть рядом? Эти вопросы крутились в её голове безумным, хаотичным вихрем, сменяя друг друга, но ни на один из них у неё не было ответа. Авелин чувствовала себя бесконечно хрупкой, растерянной и беззащитной перед этим внезапным, необъяснимым холодом человека, который до этого момента ассоциировался у неё исключительно с абсолютным теплом и уютом. Майкл, её нежный, чуткий Майкл, который всегда умел улавливать малейшие изменения в её настроении по одному только движению ресниц, сейчас просто выставил перед ней глухую, непробиваемую стену. Он не просто покинул палату — он ушёл настолько демонстративно, резко и стремительно, оставив после себя лишь звенящую пустоту, неловкость перед его братьями и этот удушливый ком, застрявший поперек горла. Его отведённый в сторону взгляд, этот равнодушный, подчёркнуто застывший профиль у окна до сих пор стоял перед её глазами, словно выжженный на сетчатке. То, как он упрямо игнорировал её присутствие, пока Теодор прощался и балагурил, ранило Авелин сильнее любых резких слов. Ей было до безумия обидно от этой несправедливости. Ведь она так ждала их прихода, так хотела увидеть именно его, ощутить ту самую привычную, нерушимую поддержку, которая помогала ей держаться всё это время. А вместо этого получила глухое молчание и поспешное бегство, в котором сквозило явное нежелание даже оставаться с ней в одном помещении. Пальцы Авелин, всё ещё покоящиеся на тяжёлом металлическом корпусе фотоаппарата, мелко и дрожаще перебирали рифлёную кожу. Камера, оставленная Теодором, уже успела нагреться от тепла её ладони, но согреть её саму этот кусок металла, конечно, не мог. Ей было холодно. Настолько холодно, что хотелось сжаться в комок, спрятаться под одеялом от чужих любопытных глаз и просто дождаться, пока этот день наконец закончится. Губы девушки судорожно подрагивали, и она с силой прикусила нижнюю, чувствуя солоноватый привкус, лишь бы сдержать подступающие к глазам жгучие, непрошеные слёзы. Расплакаться сейчас, при всех братьях, которые и без того были взбудоражены, означало бы выдать свою уязвимость, а этого её гордость допустить не могла. Постепенно, сквозь плотную пелену собственных гнетущих мыслей, Авелин начала чисто кожей ощущать, что чужой гомон вокруг неё немного изменил свой тон. Шум никуда не делся, Марлон всё так же продолжал возмущаться на заднем плане, но появилось отчётливое чувство, будто кто-то один пристально, неотрывно наблюдает за ней, выбиваясь из общей массы взволнованных парней. Его внимание не было давящим или требующим ответов, оно ощущалось мягким, почти осязаемым коконом. Преодолевая жуткое, свинцовое сопротивление собственного тела, Авелин медленно, с огромным трудом оторвала взгляд от несчастной складки на одеяле и подняла голову. Её затуманенные, слегка повлажневшие глаза медленно скользнули по пространству палаты и внезапно наткнулись на Джеки. Старший брат сидел чуть поодаль от остальных, устроившись на самом краю кожаного дивана. И Авелин вдруг с удивлением осознала, что он, в отличие от Марлона и Тито, за всё это время действительно не произнёс ни единого слова. Он хранил абсолютное, уважительное и глубокое молчание, полностью отстранившись от глупых расспросов, эмоциональных споров и громких восклицаний братьев. Джеки смотрел прямо на неё, не отводя глаз ни на секунду. И в его глубоких, тёмных глазах не было ни капли того дурацкого недоумения, подозрительности или скрытого любопытства, которыми её только что мысленно бомбардировали остальные. Напротив, он созерцал её с какой-то удивительной, бесконечно мягкой, едва заметной и понимающей улыбкой, затаившейся в уголках губ. В этой его тихой улыбке, в чуть склонённой набок голове и расслабленной позе читалось такое колоссальное, зрелое сочувствие и спокойное знание человеческой природы, что Авелин на мгновение показалось, будто он видит её душу насквозь. Джеки прекрасно понял всё без лишних слов: и её глубокую растерянность от этой дурацкой, неловкой ситуации с Теодором, и то, как сильно её ранил этот внезапный уход Майкла. Он видел, как тяжело ей сейчас дышать под прицелом чужого любопытства, и этот его безмолвный, наполненный абсолютной поддержкой и теплом взгляд стал для Авелин той самой единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться. Это молчаливое понимание старшего брата словно принесло с собой каплю облегчения, давая ей силы не рассыпаться на куски и продолжать держать лицо, несмотря на бушующую внутри бурю. Когда стрелки больничных настенных часов стали неумолимо приближаться к десяти вечера, в палате началось привычное, но от этого не менее суетливое движение. Братья начали нехотя подниматься со своих мест, потягиваясь и понемногу собираясь уходить, ведь за дверью уже вовсю слышался строгий шаг Джессики, разносившей вечерние лекарства. Девушка прекрасно понимала, что десять часов вечера в больнице — это время, когда все коридоры должны погрузиться в абсолютную тишину, а пациенты — готовиться ко сну. Да и самой медсестре нужно было успеть сделать финальный обход и подготовить палаты к ночному дежурству. Несмотря на недавнюю неловкость, парни просто не могли уйти, не окружив Авелин своей фирменной, лавинообразной заботой. Палата, до этого казавшаяся стерильной и тоскливой, за считаные минуты заполнилась вещами, которые они принесли с собой. На тумбочке у кровати мгновенно выросла внушительная гора аккуратно упакованных коробок и ярких пакетов. Парни наперебой начали выкладывать свои подарки, изо всех сил стараясь поднять девушке настроение и отвлечь её от гнетущих мыслей. Джеки аккуратно водрузил в больничную вазу пышный, невероятно красивый букет нежно-розовых пионов, заботливо переданный матерью семейства, Кэтрин. От этих цветов веяло невероятным домашним уютом и теплом, словно сама миссис Джексон на секунду заглянула сюда, чтобы обнять Авелин. Старшая сестра Ребби тоже не осталась в стороне — через братьев она передала небольшую, обтянутую мягким бархатом коробочку с изящным памятным кулоном внутри и записку, написанную её аккуратным, летящим почерком, полным искренних пожеланий сил и скорейшего выздоровления. Остальные братья бережно раскладывали всё это великолепие на тумбочке, попутно заваливая постель Авелин целой горой свежих глянцевых журналов о музыке и кино, чтобы ей точно не пришлось скучать в одиночестве. Выпроводить эту шумную компанию оказалось задачей не из лёгких, но главным препятствием, конечно же, стал Марлон. Его буквально силой пришлось выпихивать из палаты. Парень упрямо цеплялся за спинку стула, продолжая бубнить под нос свои бесконечные напутствия о том, что Авелин не должна доверять всяким подозрительным типам с камерами, и что он лично устроит этому Теодору допрос с пристрастием, если тот ещё раз покажется на горизонтах отделения. Джеки и Тито, уже откровенно посмеиваясь над его ворчанием, дружно подхватили неугомонного брата под руки и, несмотря на всё его комичное сопротивление и причитания, упрямо потащили к выходу. Когда дверь наконец закрылась, и голоса парней затихли где-то в глубине длинного коридора, в палате на мгновение задержался только Джеки. Он плавно повернулся к кровати и подошёл ближе. Все движения старшего брата были наполнены какой-то особенной, спокойной чуткостью. Он аккуратно, с невероятной нежностью взял Авелин за её свободную руку и мягко, но ощутимо сжал ладонь своими тёплыми пальцами. На его лице снова расцвела та самая понимающая, успокаивающая улыбка, которая так поддержала её несколько минут назад. — Не волнуйся, — тихо, едва ли не шёпотом произнёс Джеки, и в его низком, бархатном голосе послышалась такая железобетонная уверенность, что Авелин невольно затаила дыхание. — Всё будет хорошо. Отдыхай. Он ещё раз ободряюще сжал её пальцы, подмигнул и мягко выскользнул из палаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. И вот тогда, когда Авелин наконец осталась в абсолютном, звенящем одиночестве ночной палаты, её окончательно, с головой накрыло волной растерянности. Тишина больше не казалась мирной или убаюкивающей — она давила на плечи, заставляя внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел. Мысли, которые она так усердно пыталась заглушить и спрятать поглубже в присутствии братьев, теперь хлынули лавиной, не оставляя ни единого шанса на спасение. Девушка растерянно обвела взглядом заваленную подарками тумбочку, яркие цветы Кэтрин, бархатную коробочку от Ребби… Всё это было осязаемым, ошеломляющим доказательством того, как сильно её любят в этой семье, как сильно о ней заботятся. Но посреди всего этого материального изобилия тепла внутри неё зияла огромная, сквозная пустота. Потому что самого главного, самого долгожданного присутствия — присутствия Майкла — она так и не получила. Чувства Авелин сейчас напоминали разворошённый, гудящий улей. На смену первой глухой обиде пришла щемящая, беззащитная детская растерянность. Ей хотелось плакать не от злости или уязвлённого самолюбия, а от абсолютного, пугающего непонимания происходящего. В голове упрямо не укладывался этот резкий, леденящий контраст: ещё утром она представляла, как они встретятся, как он мягко улыбнётся ей у порога, сядет на самый край постели и засыплет вопросами о её самочувствии, заглядывая в глаза. Она так долго ждала этого момента, буквально считала часы и минуты до его прихода, баюкая в мыслях эту будущую встречу. А в итоге… в итоге он просто сбежал, даже не взглянув на неё, словно её и не существовало вовсе. Внутри всё буквально кричало от горькой несправедливости. Сердце тоскливо, надрывно сжималось, а к горлу снова подкатывал тяжёлый, удушливый комок, мешающий сглотнуть. Авелин опустила взгляд на свои колени, где всё ещё лежал тяжёлый, прохладный фотоаппарат Теодора. Пальцы девушки заметно дрожали, когда она бережно, едва касаясь, провела подушечками по металлическому корпусу. Эмоции переполняли её, взрываясь внутри мелкими осколками и не давая сделать нормальный, глубокий вдох. Ей было до безумия, до дрожи в поджилках страшно, что этот внезапно возникший между ними холод окажется сильнее всего того бесконечного доверия, которое связывало их раньше. Одиночество в палате стало почти физически осязаемым, тяжёлым, как заморозок. Авелин, не выдержав этого давления, медленно откинулась назад на подушки, уставившись невидящим взглядом в блёклый тёмный потолок. В её душе сейчас отчаянно боролись два полярных, разрывающих на части желания: ей одновременно хотелось, чтобы Майкл прямо сейчас ворвался обратно в эту палату, наплевав на всех медсестёр, и потребовал объяснений, и в то же время было невыносимо, до ужаса страшно увидеть в его глазах то самое леденящее равнодушие, с которым он сегодня упрямо смотрел в больничное окно. Спустя совсем немного времени, когда больничные коридоры окончательно притихли, дверь палаты снова тихонько приоткрылась, и на пороге показался мистер Морган. Прежде чем отправиться домой, отец просто не мог не заглянуть к ней, чтобы попрощаться. Он прошёл вглубь комнаты мягкими, осторожными шагами, стараясь не нарушать воцарившуюся полутьму. Глядя на его родной, до боли знакомый силуэт, Авелин почувствовала, как к горлу с новой силой подкатила горячая волна тоски. В этот миг внутри неё всё буквально кричало от одного-единственного, отчаянного желания — вернуться домой. Уехать вместе с папой прямо сейчас, сбежать из этой стерильной, пугающей клетки, пахнущей лекарствами, и оказаться в стенах родного дома, где каждый угол дарил безопасность. Ей было невыносимо оставаться здесь одной, запертой в тёмной палате лицом к лицу со своими мыслями. На секунду в ней проснулось безумное, детское стремление крепко-крепко вцепиться пальцами в рукава его пальто, удержать, не отпускать ни за что на свете, умоляя забрать её отсюда. Но реальность безжалостно отрезвляла: Авелин понимала, что даже для такого простого жеста она была слишком слаба физически. Тяжёлая операция забрала все силы, и ей оставалось лишь неподвижно лежать, баюкая свою беспомощность. Морган, присаживаясь на край постели, сразу заметил её состояние. Отцовское сердце невозможно было обмануть — он отчётливо видел эту сквозящую в её глазах растерянность, это поникшее, разбитое настроение, которое она так тщетно пыталась замаскировать. Положив свою широкую, тёплую ладонь ей на плечо, он тихо и обеспокоенно спросил, что случилось и не болит ли у неё что-то. Но Авелин, не желая вешать на уставшего отца ещё и свои душевные терзания, лишь слабо, едва заметно покачала головой, выдавив блёклую, успокаивающую улыбку. Когда все многочисленные подарки от братьев были аккуратно расставлены по местам, а тяжёлый фотоаппарат Теодора надёжно устроился на краю тумбочки, мистер Морган поднялся. Он ещё раз ласково, с безграничной отцовской нежностью поцеловал дочь в лоб, прошептал несколько тёплых слов на прощание и тихо вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оставшись в абсолютном, глухом одиночестве, Авелин медленно обвела взглядом палату, которая теперь стремительно погружалась в вязкую, давящую полутьму. Ночные тени удлинялись, уродливыми кляксами расползаясь по стенам и потолку от тусклого света уличных фонарей за окном. Девушка вся сжалась под одеялом, инстинктивно пытаясь уменьшиться, сделаться невидимой для этого пугающего пространства. И именно сейчас, как назло, в её беззащитную голову начали лезть гнетущие воспоминания. После всего пережитого ужаса, как и предвидели лечащие врачи, её психика дала глубокую трещину. Авелин начали преследовать частые, изнуряющие кошмары, которые накатывали каждую ночь, стоило ей лишь ненадолго сомкнуть веки. В этих снах она снова и снова заново проживала тот жуткий день, задыхаясь от беспомощности. За кошмарами по пятам следовала липкая, изматывающая паранойя. Каждый шорох в коридоре, каждый скрип больничной койки или вздох ветра за окном казались ей предвестниками новой, неизбежной опасности. Особенно невыносимым стал внезапно обострившийся, панический страх темноты. Эта боязнь была обусловлена тем, что в её сознании мрак теперь намертво, неразрывно ассоциировался с тем бесконечным, холодным небытием, в которое она была погружена во время комы. Для Авелин темнота больше не была временем для отдыха — она ощущалась той самой пугающей, чёрной бездной, где не было ни звуков, ни чувств, ни тепла, и из которой она так тяжело и долго выкарабкивалась. Окружающий сумрак словно пытался затянуть её обратно, лишая контроля над собственным телом и разумом, и Авелин, судорожно вглядываясь в углы палаты, до боли в пальцах сжала край простыни, молясь лишь о том, чтобы наступившее утро поскорее рассеяло эти удушающие ночные страхи.

***

Резко распахнув глаза, Авелин сдавленно, хрипло вскрикнула, судорожно глотая ртом холодный больничный воздух, которого ей в секунду перестало хватать. Сердце в груди пустилось в бешеный, неровный галоп, с силой ударяя по рёбрам, а в ушах оглушительно зашумела кровь. Она не помнила, как провалилась в этот короткий, рваный сон, но выход из него был подобен резкому удару под дых. Её растерянный, затуманенный слезами и паникой взгляд начал испуганно метаться по тёмной палате, но сознание всё ещё отказывалось возвращаться в реальность. Окружающий сумрак больничных стен прямо на её глазах деформировался, превращаясь в гнетущие декорации её самого главного, несмываемого кошмара. Перед глазами, словно выжженная на обратной стороне век, снова ожила та роковая тёмная улица. Авелин явственно, до дрожи в каждой клеточке тела видела силуэт мужчины в чёрном капюшоне, скрывающем лицо, видела его холодные, безжалостные глаза. В памяти набатом зазвучали его хлёсткие, пугающие слова, от которых кровь стыла в жилах. И боль. Та самая страшная, парализующая, острая боль, пронзившая тогда всё её существо, вспыхнула под рёбрами с новой, фантомной силой. Ей показалось, что она снова физически чувствует леденящую сталь, торчащую из её собственного живота, чувствует, как жизнь стремительно вытекает из неё на холодный асфальт. Этот ужас был настолько осязаемым, первобытным и непреодолимым, что Авелин показалось, будто она прямо сейчас, во второй раз, умирает посреди этой темноты. Она попыталась закричать, позвать на помощь, но из сжавшегося горла вырвался лишь глухой, едва слышный сип. Страх сковал её по рукам и ногам. По бледным, горячим щекам непрерывным потоком хлынули горькие, крупные слёзы, обжигая кожу. Внутренности скрутило тугим, болезненным узлом, швы на животе заныли от сильного перенапряжения, а паранойя упрямо твердила, что тот человек в капюшоне всё ещё здесь, прячется в одном из тёмных углов палаты и выжидает момент, чтобы закончить начатое. Ей было безумно, невыносимо страшно — так, как бывает только перед лицом неминуемой гибели. Судорожно, вслепую пытаясь хоть за что-то ухватиться, чтобы удержаться на плаву и не сойти с ума от этого удушающего приступа, Авелин начала слепо шарить здоровой рукой по пространству вокруг себя. Пальцы беспомощно комкали простыню, сминали одеяло, пока внезапно, посреди этого ледяного кошмара, она не наткнулась на осязаемое, плотное и невероятно спасительное чужое тепло. Её ладонь столкнулась с чьей-то живой, согревающей кожей, которая тут же бережно и крепко перехватила её мелко подрагивающие пальцы в ответ.

Poison Tree

Grouper

— Ави?.. — в сонной полутьме палаты раздался тихий, до боли знакомый, бархатный голос, который сейчас показался ей самым прекрасным звуком во вселенной. Тень у её кровати зашевелилась, обретая чёткие, родные очертания. Кто-то, кто всё это время незримо сидел в темноте, карауля её покой, подался вперёд, и Авелин сквозь пелену слёз различила взволнованное лицо. Сильные, но удивительно нежные руки аккуратно легли на её плечи, слегка прижимая к подушкам, а пальцы, переплетённые с её собственными, сжались чуть сильнее, даря такое необходимое заземление. — Тише, тише… Посмотри на меня. Ави, смотри на меня, — вынырнув из темноты, чьи-то тёплые пальцы аккуратно коснулись её влажной щеки, едва дотрагиваясь, почти невесомо, но с такой надёжной силой, которая заставила с трудом дышащую девушку повернуть голову в сторону. Этот бережный, заземляющий жест подействовал как спасительный маяк посреди бушующего шторма. Авелин, преодолевая пелену застилавших глаза слёз и панический туман, судорожно сфокусировала взгляд, отчаянно цепляясь за этот единственный источник осязаемой реальности. Пространство палаты на мгновение сузилось до размеров одного этого прикосновения, и стоило их глазам встретиться, как внутри неё что-то с тихим звоном оборвалось. Напряжение, сковавшее всё её тело, начало медленно, по капле отпускать. Она сразу, безошибочно узнала эти родные, бездонные глаза, в которых сейчас вместо недавнего ледяного безразличия плескалась такая беспредельная, щемящая тревога и нежность, что у девушки перехватило дыхание. — Майкл, — едва слышно, одним лишь надрывным, дрожащим выдохом прошептала она, словно до конца не веря, что он действительно здесь, рядом, а не является очередным, слишком реалистичным плодом её измученного ночным бредом разума. Парень, услышав своё имя из её уст, как-то болезненно, коротко вздохнул. Он аккуратно убрал ладонь от её лица, давая ей возможность свободнее дышать, но лишь для того, чтобы в следующую же секунду обеими своими большими, горячими руками крепко, надёжно сжать её мелко подрагивающую ладошку. Майкл подался всем корпусом вперёд, окончательно выныривая из густой больничной темноты под тусклый, золотистый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь полузашторенное окно. Авелин, всё ещё судорожно и прерывисто хватая ртом воздух, принялась растерянно, бегающим взглядом блуждать по его лицу, жадно фиксируя каждую, даже самую мелкую деталь, будто пытаясь удостовериться в его подлинности. Вот они — его знакомые, пышные, слегка растрёпанные тёмные кудри, мягко обрамляющие лицо и спадающие на лоб; эти глубокие, тёмные, почти чёрные в ночном освещении глаза, которые сейчас смотрели на неё с такой пронзительной, осязаемой болью, словно он сам физически ощущал каждый её страх. Её взгляд скользнул по линии его чётко очерченных, пухлых губ, которые сейчас были напряжённо сжаты, выдавая его собственное внутреннее волнение. Она смотрела на него, не в силах оторваться, а её грудная клетка продолжала неровно, со свистом вздыматься. Авелин буквально задыхалась — отголоски пережитого ужаса всё ещё заставляли её сердце испуганно колотиться о рёбра, но тепло рук Майкла, его физическое, такое близкое присутствие и этот непрерывный, гипнотический зрительный контакт постепенно, шаг за шагом, вытаскивали её из цепких лап ночного кошмара обратно к жизни. — Тш-ш-ш… Тише, — совсем тихо, едва слышно зашептал Майкл, видя, как её всё ещё бьёт крупная, неуправляемая дрожь. Он действовал невероятно плавно, бережно, словно боялся одним неловким движением окончательно сломать и без того хрупкую девушку. Перехватив её влажную ладошку, он аккуратно, обвивая её тонкие пальцы своими длинными, горячими пальцами, приподнял их соединённые руки. Медленно, контролируя каждый миллиметр движения, Майкл прислонил её же ладонь к её груди, прямо поверх тонкой больничной сорочки, в область сердца. Под её собственными пальцами и его тяжёлой, согревающей ладонью Авелин мгновенно почувствовала, насколько бешено, испуганно и быстро бьётся её собственное сердце. Оно колотилось как безумная, запертая в клетке птица, готовая вот-вот пробить рёбра отголосками пережитого кошмара. — Слышишь? — ласково, успокаивающе шептал Майкл, склоняясь к её лицу так близко, что она чувствовала его тёплое дыхание на своих губах. Его глубокие глаза неотрывно держали её взгляд, не позволяя панике снова забрать контроль. — Это твоё сердце, Ави. Всё хорошо. Ты здесь, со мной. Оно бьётся, ты жива, слышишь? Никого вокруг нет. Только ты и я. Авелин, не в силах вымолвить ни слова, лишь мелко, коротко кивнула, продолжая глядеть на него во все глаза. Она ловила каждое его слово, каждое мимолётное движение пухлых губ, баюкая в душе этот тихий, согревающий бархат его голоса, который постепенно вытеснял из её мыслей холод ночной улицы и крики мужчины в капюшоне. Майкл, заметив этот слабый, согласный кивок, слегка прикрыл глаза, будто мысленно благодаря небо за то, что она начинает возвращаться к нему. Он не отпускал её руку, продолжая мягко прижимать её к бьющемуся сердцу девушки. — А теперь давай вместе. Посмотри на меня, Ави, — он сделал короткую паузу, дожидаясь, пока её бегающие зрачки окончательно сфокусируются на нём. — Вот так. Сделай глубокий вдох. Смотри на меня и повторяй. И он продемонстрировал это сам. Авелин, заворожённо следя за каждым его движением, увидела, как Майкл расправил свои широкие плечи, как его крепкая грудная клетка медленно, плавно и глубоко вздогнула, приподнимаясь вверх, вбирая в себя прохладный воздух палаты. Девушка, инстинктивно стремясь подражать этой нерушимой уверенности, попыталась сделать то же самое. Она прерывисто, с трудом втянула воздух сквозь плотно сжатое горло, повторяя за ним это движение, чувствуя, как лёгкие наконец-то начинают наполняться спасительным кислородом. Майкл внимательно следил за её лицом, подмечая малейшее изменение в выражении её глаз. Когда её грудь приподнялась до максимума, он едва заметно кивнул и мягко, сдувая невидимую пушинку, приоткрыл губы: — А теперь… выдох. Медленно, Ави. Отпускай. И он снова показал ей пример, плавно и неторопливо опуская плечи, шумно выпуская воздух из лёгких. Авелин, послушно следуя за этим плавным ритмом, выдохнула следом. Весь тот удушливый, липкий страх, который секунду назад сдавливал её изнутри, словно начал выходить вместе с этим долгим, прерывистым выдохом, растворяясь в полутьме больничной палаты. Они повторили это ещё раз. И ещё один, пока рваный, хаотичный темп её дыхания окончательно не выровнялся, становясь глубоким, спокойным и размеренным. — Умница, — нежно, с бесконечной гордостью и облегчением выдохнул Майкл, и в его голосе проскользнула та самая привычная, родная мелодичность, которой ей так не хватало весь этот бесконечный вечер. Переводя свой затуманенный, но теперь уже абсолютно осознанный взгляд на его лицо, Авелин наконец увидела то, о чём так отчаянно молила все эти часы. На его пухлых губах расцвела мягкая, невероятно тёплая и успокаивающая улыбка. В ней не осталось ни капли той недавней ледяной отстранённости или глухого молчания — только безграничная, чистая нежность, способная одним своим видом исцелить любые душевные раны. Авелин, всё ещё судорожно и прерывисто дыша, не сводила с него широко распахнутых, блестящих от слёз глаз. Тот удушающий ночной кошмар, который ещё минуту назад безжалостно рвал её душу на части, окончательно отступил, уступив место целому шквалу совершенно иных, растерянных и отчаянных эмоций. Картинка перед глазами прояснилась, и физическое, осязаемое присутствие парня прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, казалось ей каким-то невероятным, зыбким чудом. — Майкл… — её голос, сорванный после недавнего безмолвного крика, прозвучал совсем тихо, надрывно, превращаясь в едва различимый шёпот. — Ты… почему ты здесь? Я ведь думала, что ты ушёл… уехал совсем. Как ты здесь оказался? Слова начали лавиной срываться с её бледных, подрагивающих губ. Накопившаяся за эти мучительные часы обида, смешанная с диким облегчением, требовала выхода, и Авелин, совершенно потеряв контроль над собственным потоком мыслей, принялась буквально заваливать его вопросами. Она подалась чуть вперёд, наплевав на тянущую боль в области послеоперационных швов, и заглянула в его тёмные глаза, в которых теперь не осталось и следа от прежней ледяной отстранённости. — Я тебя чем-то обидела, да? — в её голосе послышалась такая горькая, беззащитная девичья растерянность, что Майкл невольно вздрогнул. — Что-то сделала не так? Почему ты так смотрел на меня… точнее, вообще не смотрел? Я думала, ты больше не захочешь со мной говорить… Майкл, внимательно слушавший её сбивчивую, хаотичную речь, почувствовал, как у него самого болезненно сжалось сердце. На его пухлых губах снова появилась та самая тёплая, бесконечно мягкая улыбка, призванная утихомирить этот внезапный шквал её тревог. Не поддаваясь желанию прервать её поток откровений слишком строго, он ласково остановил её, качая головой: — Нет, нет, нет… Ави, ну что ты такое говоришь? Нет, конечно, — его низкий, бархатный голос окутал её сознание успокаивающим коконом. Он действовал невероятно бережно и плавно. Майкл аккуратно отнял их соединённые руки от её грудной клетки, где её сердце наконец-то начало биться в спокойном, размеренном ритме, и мягко опустил их общую ладонь обратно на прохладную гладь больничной постели. Опустив свой глубокий, задумчивый взгляд вниз, он принялся медленно, почти невесомо поглаживать подушечкой своего большого пальца её тонкие, бледные пальчики. Эти движения были настолько размеренными, гипнотическими и успокаивающими, что Авелин, словно заворожённая, послушно опустила взгляд следом за ним. Она замерла, затаив дыхание, и во все глаза наблюдала за тем, как его большая, смуглая рука контрастировала с её собственной, хрупкой ладонью. Майкл очерчивал её костяшки, едва касаясь кожи, даря ей то самое нерушимое чувство безопасности, которого ей так не хватало всю эту бесконечную ночь. Внутри Авелин от каждого этого мимолётного прикосновения разливался густой, трепетный жар, заставляя забыть обо всех кошмарах и уличных тенях. Она смотрела на то, как длинные пальцы Майкла бережно перебирали её ладонь, и чувствовала, как по капле испаряются остатки её недавней паники. В палате воцарилась удивительная, интимная тишина, нарушаемая лишь их ровным дыханием, и в этом полумраке Авелин отчётливо видела, как подрагивают и трепещут его пушистые, длинные чёрные ресницы, отбрасывая веерные тени на скулы, пока он концентрировал всё своё мнение на её руке. — Извини меня, пожалуйста, — вдруг совсем тихо, с какой-то глухой, искренней виной в голосе прошептал Майкл, прерывая это затянувшееся безмолвие. Он на секунду замер, крепче сжав её ладошку. — Я такой дурак, Ави… Правда. Просто невыносимый дурак. Услышав эти слова, Авелин удивлённо моргнула и робко подняла на него свой взгляд, выжидающе всматриваясь в его лицо. Майкл также поднял голову, встречаясь с ней глазами, и в его взгляде сейчас читалось столько раскаяния, что девушке захотелось немедленно забрать все свои обиды назад. — Я просто… — Майкл осёкся, его губы дрогнули. Он сглотнул вставший в горле ком и снова повторил, словно не находя других слов: — Извини меня, Ави. Я не должен был так поступать. Внутри Авелин в этот момент завязался тугой узел из противоречивых чувств. С одной стороны, ей было до безумия приятно слышать это раскаяние, видеть, что ему далеко не всё равно, и что её чувства для него важны. Но с другой стороны, эта глубинная загадка всё ещё оставалась нерешённой, и недоумение упрямо грызло её изнутри. — Но почему ты так сделал? — тихо, с затаённым волнением шепнула она, не отводя от него глаз. — Почему ты был таким… ледяным? Таким чужим, Майкл? Ты вошёл и будто даже не заметил меня. Словно меня вообще не было в этой комнате. Почему ты сбежал? Майкл в ответ лишь медленно покачал головой. На его лице отразилась целая гамма сложных, скрытых эмоций, которые он явно пытался утаить. Он то приоткрывал губы, собираясь что-то сказать, то снова напряжённо смыкал их, словно нужные слова никак не хотели складываться в правильные предложения. Наконец, не выдержав этой внутренней борьбы, он тихо, как-то совсем обречённо и глухо рассмеялся, продолжая качать головой из стороны в сторону, будто сам поражался собственной нелепости и слабости. Авелин с нарастающим волнением и тревогой смотрела на него, совершенно не понимая этой странной, ломаной реакции. Её сердце снова сделало нервный кульбит. — Это сложно, Ави… — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал непривычно глухо. Майкл снова устремил свой задумчивый, потяжелевший взгляд вниз, на их переплетённые пальцы, словно искал в этом жесте подсказку или защиту. Прошло несколько долгих, тягучих секунд, прежде чем он медленно поднял голову, заставляя Авелин буквально задохнуться от того, с какой пронзительной, осязаемой глубиной он принялся всматриваться в её бледное лицо, изучая каждую чёрточку, каждый след от прошлых слёз на щеках. Девушка, выдержав этот мощный ментальный напор, спустя несколько мгновений робко смотрит на него и шепчет в ответ: — Почему… почему сложно, Майкл? Расскажи мне. Он ничего не ответил. Напряжение между ними в этот миг достигло своего апогея, становясь настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Майкл продолжал молча пилить её взглядом, и в его глазах сейчас бушевала такая отчаянная буря, которую Авелин ещё никогда в жизни не доводилось в нём видеть. — Боги… — вдруг сокрушённо, с каким-то невыносимым надрывом вырвалось из его груди. Майкл низко, судорожно опустил взгляд, пряча лицо, а его плечи заметно напряглись под тонкой тканью рубашки. Он выглядел так, словно сдерживал внутри себя колоссальную силу, готовую вот-вот вырваться наружу и разрушить всё вокруг. — Майкл?.. — обеспокоенно позвала его Авелин, чувствуя, как тревога новой волной начинает подступать к горлу от его пугающей таинственности. Она инстинктивно сжала его ладонь крепче, пытаясь вернуть его к себе. И в этот момент Майкл порывисто, резко вскинул голову назад. Его глаза лихорадочно блеснули в полутьме палаты, а на бледном лице отразилась такая отчаянная решимость, что Авелин замерла. — Я так хочу сейчас… — вырвалось у него горячим, хриплым признанием. Но договорить ему было не суждено. Майкл резко, словно испугавшись собственных слов и того, что может выдать себя с головой, оборвал фразу на полуслове. Он судорожно поджал свои пухлые губы, превращая их в тонкую линию, и поспешно, почти панически отвернулся в сторону, упрямо устремляя взгляд в тёмный угол палаты, лишь бы больше не смотреть на неё. Авелин почувствовала, как внутри неё всё перевернулось от этого внезапного обрыва. Вся эта недосказанность, этот странный ночной визит и его метания будоражили её, требуя наконец какой-то ясности. Преодолевая слабость во всём теле, она уверенно, насколько хватало сил, сжала его большую ладонь своими тёплыми пальцами, упрямо пытаясь заставить его повернуться обратно. — Хочешь что? — взволнованно, но твёрдо спросила она, внимательно вглядываясь в его напряжённый профиль. — Что ты хочешь, Майкл? Майкл замер под натиском её пальцев. Прошло несколько мучительных секунд, прежде чем он медленно, словно преодолевая колоссальное физическое сопротивление, повернул к ней своё лицо. Он замер в опасной близости от неё, склонившись над постелью, и просто молча смотрел на неё. Этот взгляд длился целую вечность. В нём мешалось всё: и какая-то невысказанная тайна, и глухая, бережно подавляемая буря, и бесконечная забота, которую он упрямо ставил выше собственных порывов. Авелин, совершенно потерявшись в этом молчаливом омуте, недоуменно и растерянно захлопала глазами, чувствуя себя абсолютно обескураженной его загадочным поведением. — Майкл? — снова тихо позвала она, недоуменно хлопая глазами и ловя лицом его тёплое дыхание. Майкл, словно очнувшись от затянувшегося гипноза, тяжело вздохнул. Он медленно опустил голову вниз, на мгновение закрывая глаза, и свободной рукой запустил пальцы в свои пышные, тёмные кудри, взъерошивая их в привычном для него жесте крайнего волнения. Слегка успокоившись, он снова поднял взгляд на притихшую девушку и издал долгий, невероятно тяжёлый, выматывающий выдох, в котором сквозила вся его накопленная за этот сумасшедший день усталость. — Я хочу… — Майкл сделал паузу, и его губы наконец тронула прежняя, бесконечно нежная и ласковая улыбка, полностью стирающая всё недавнее напряжение. — Я хочу, чтобы ты отдохнула сейчас, Ави. Посмотри на часы, уже действительно очень поздно. Тебе нужно набираться сил. Ложись спать. — Но, Майкл… — Авелин недовольно нахмурилась, в её тихом голосе проскользнули упрямые, протестующие нотки. Ей отчаянно не хотелось, чтобы этот момент близости и долгожданной ясности так быстро заканчивался, уступая место банальному больничному режиму. Парень, предугадав её протест, мягко перебил её на полуслове. Он чуть сильнее, но по-прежнему невероятно бережно сжал её хрупкие пальцы, призывая к послушанию, и устало, умоляюще покачал головой. — Пожалуйста, Ави, — его шёпот прозвучал совсем близко. В уголках его глаз залегли глубокие тени. — Джессика и так сегодня очень сильно кричала на парней, мне стоило огромных трудов остаться здесь незамеченным. И… мне действительно нужно будет скоро уйти, пока меня не поймала ночная смена. От этих тихих, будничных слов Авелин внутренне сжалась. Липкое, холодное чувство паники, которое только-только улеглось в её груди, на секунду снова подало голос. Девушка инстинктивно, с затаённым страхом оглядела тёмную палату. Окружающий сумрак, затаившийся по углам комнаты и разбавленный лишь блёклым сиянием уличных фонарей, снова показался ей чужим, давящим и опасным. Осознание того, что Майкл вот-вот уйдёт, оставив её один на один с этой вязкой ночной полутьмой и изматывающими фантомными болями, заставило её сердце испуганно пропустить удар. Ей до безумия, до дрожи в поджилках не хотелось отпускать его горячую ладонь. Майкл, который ни на секунду не прекращал внимательно, чутко следить за малейшими изменениями в выражении её лица, мгновенно уловил эту мимолётную вспышку страха. Он бесконечно нежно, размеренно продолжил поглаживать её пальцы своим большим пальцем, стремясь прогнать эту нарастающую тревогу и заземлить её. — Давай, устраивайся поудобнее, — ласково, с мягкой полуулыбкой произнёс он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его согревающий голос звучал для неё как надёжный щит от любых внешних угроз. — Я буду здесь, рядом. Пока ты не уснёшь, Ави. Я никуда не уйду, обещаю. Авелин замерла, вглядываясь в его лицо. Внутри неё разлилась волна щемящего, безграничного трепета. Она смотрела на его мягкую, успокаивающую улыбку, и на эти глубокие тёмные глаза, в которых сейчас отражался её собственный силуэт. — Правда?.. — робко, почти детским, беззащитным шёпотом переспросила она, ловя губами его дыхание. Майкл ничего не ответил вслух. Он лишь молча, но невероятно уверенно и весомо кивнул, подтверждая свои слова, и этот простой жест подействовал на Авелин лучше любого успокоительного. Понимая, что спорить бесполезно, да и навалившаяся после приступа паники физическая слабость давала о себе знать, девушка начала медленно устраиваться на подушках. Каждое движение давалось ей с трудом, израненный живот предупреждающе заныл, но Майкл тут же пришёл на помощь. Он аккуратно, стараясь не причинить ей ни малейшего дискомфорта, поправил тяжёлое больничное одеяло, заботливо подоткнув его по бокам и укутывая её, словно драгоценную, хрупкую фарфоровую куклу. Но когда Авелин наконец откинула голову назад, расслабляясь, она заметила, как взгляд Майкла скользнул в сторону тумбочки и внезапно замер. Там, в бледном полумраке, тускло поблёскивал металлический корпус массивного фотоаппарата Теодора, который она отложила перед сном. Майкл буквально завис, его зрачки сузились, а лицо на мгновение сделалось непривычно серьёзным, закрытым и отрешённым. Эта мимолётная перемена не укрылась от глаз девушки. Авелин слегка нахмурилась, чувствуя, как внутри снова кольнуло беспокойство, и тихо позвала: — Майкл?.. Парень тут же, словно от резкого толчка, отмер. Он мгновенно повернул к ней голову и поспешно, почти чересчур мягко улыбнулся, стремясь сгладить эту неловкую паузу. Но, несмотря на эту привычную улыбку, его взгляд всё равно остался задумчивым, глубоким и устремлённым куда-то внутрь себя, будто он мысленно возвращался к каким-то своим, скрытым от неё рассуждениям. Переведя внимание обратно на неё, Майкл поудобнее устроился на жестком больничном стуле, пододвинув его вплотную к самому краю кровати. Он снова перехватил её тонкую ладонь обеими руками, укладывая её на покрывало. Его длинные пальцы возобновили это гипнотическое, неспешное поглаживание, дарящее Авелин абсолютное, осязаемое чувство безопасности. Девушка, чувствуя, как веки наливаются приятной, свинцовой тяжестью, послушно закрыла глаза. Все её недавние страхи, паранойя, удушающие воспоминания — всё это стремительно улетучивалось, отступая перед этой мощной, ласковой аурой парня. Внутри неё воцарился долгожданный, звенящий покой. Она чувствовала себя под абсолютной, железобетонной защитой, пока знала, что он сидит здесь, на расстоянии вытянутой руки. Баюкая в мыслях его физическое присутствие, Авелин вдыхала родной аромат его парфюма, смешанный с прохладой палаты, кожей ощущала его живое, согревающее тепло и слышала его мерное, тихое дыхание совсем рядом. И под этот убаюкивающий ритм она наконец-то погрузилась в глубокий, спокойный сон, зная, что в эту ночь кошмары к ней больше не вернутся.