Анатомия идеального кадра

«Твое видение станет ясным, только если ты сможешь заглянуть в свое сердце.

Кто смотрит наружу — видит лишь

сны.

Кто смотрит внутрь — пробуждается».

Карл Густав Юнг

Прошло ровно пять дней. Пять невероятных, пронзительных и оглушительных дней, которые он наконец-то, впервые за долгое время, по-настоящему жил, глубоко дышал и чувствовал, а не просто слепо, механически выживал в сером тумане. На протяжении бесконечных одиннадцати суток его существование было подчинено одной-единственной, удушливой и страшной мысли, которая чёрной кляксой въелась в сознание, отравляя каждую секунду бодрствования: как бы поскорее закрыть глаза, провалиться в беспамятство и больше никогда, ни за что не просыпаться в этом мире, где её нет, где её голос замолчал, а жизнь висела на тонком, едва различимом волоске. Каждое утро начиналось для него как личное проклятие, как неподъёмная, жестокая необходимость снова тащить на себе этот груз вины, страха и разрывающего грудную клетку одиночества. В те дни он не замечал смены дня и ночи, не чувствовал вкуса еды, а собственное тело казалось ему чужой, пустой оболочкой, в которой теплилась лишь эта глухая, изматывающая ментальная боль. Новость о том, что Авелин пришла в себя, не просто принесла спасительное облегчение — она вознесла Майкла до самих небес, и в этом сравнении не было ни капли преувеличения, ни единого лишнего слова. Это был буквально физический толчок, вернувший его к реальности. В то благословенное, святое мгновение, когда в телефонной трубке сквозь помехи раздались заветные, выстраданные слова мужчины: «Она пришла в себя. Она дышит самостоятельно, показатели стабилизировались», парень почувствовал, как его собственная душа — избитая, изрезанная в кровь, растоптанная и разорванная в мелкие клочья за эти проклятые, бесконечные одиннадцать дней реанимационного ада — одним мощным, единым рывком сплетается обратно. Осколки внутри груди, которые, казалось, уже никогда не сойдутся, со звоном встали на свои места, скреплённые этой невероятной вестью. Всё его существо, замершее в ожидании худшего, вдруг наполнилось тёплым, пульсирующим светом, а измученное, искусанное тревогой сердце наконец-то нашло свой прежний, умиротворённый, глубокий и спокойный ритм. Каждая клеточка его тела, до этого скованная железным зажимом паники, разом расслабилась, выпуская скопившийся за полторы недели первобытный ужас. А затем, вслед за первым шоком от спасения, последовал новый звонок, окончательно разрушивший остатки его депрессивного плена. Когда Морган ровным, будничным голосом сообщил, что самый страшный кризис полностью миновал, Авелин перевели из стерильного, холодного бокса реанимации в обычную больничную палату и он, если у него есть такая возможность, может приехать навестить её, Майкла словно прошило мощнейшим разрядом тока. Это известие отозвалось в его теле сокрушительным, парализующим ударом. На несколько долгих, тягучих мгновений он просто застыл посреди комнаты, мгновенно превратившись в безупречно высеченное мраморное изваяние. Парень не мог ни сделать полноценный выдох, ни даже банально моргнуть; прохладный воздух застрял где-то в гортани, а пальцы, до белизны в костяшках сжимающие телефонную трубку, задрожали от колоссального внутреннего напряжения. Мир вокруг него словно потерял все звуки, оглушив его звенящей, густой тишиной, а комната завертелась перед глазами. Но затем, когда это заторможенное, в край измотанное долгой бессонницей осознание наконец полностью, до конца уловило, впитало и осознало весь смысл того, что до него пытались донести, Майкла с головой захлестнула такая бешеная, лавинообразная волна чистейшего восторга, что у него на секунду буквально подогнулись колени. Он физически почувствовал, как взлетает. Земное притяжение, секунду назад казавшееся свинцовым и неподъёмным, просто перестало для него существовать, уступая место безумному, окрыляющему чувству абсолютной свободы. Словно прямо сейчас у него за спиной раскрылись сильные, огромные и белоснежные крылья, и он самым настоящим, живым ангелом взмывает ввысь, сквозь облака, к самому солнцу — туда, где нет боли, где воздух чист и прозрачен. Туда, где обитает её душа. Потому что для него Авелин всегда, с самого первого дня их встречи, была именно такой. Его личным, хрупким, земным и самым прекрасным ангелом, который только что сотворил настоящее чудо — вернулся с того света, победил тьму и распахнул глаза, чтобы снова подарить ему право дышать, право любить и право просто быть счастливым. Первые робкие, бесконечно трепетные взгляды, которыми они несмело обменялись в застывшей, звенящей полутьме больничной палаты; первые, едва слышные, сорванные прерывистым шёпотом слова, больше похожие на священную, выстраданную в абсолютном одиночестве молитву; первое прикосновение к её фарфоровой коже, когда она наконец, преодолевая колоссальную, давящую слабость во всём теле, приоткрыла свои бездонные, кристально-голубые глаза — всё это ощущалось чем-то невероятно первобытным, чистым, до острой боли в груди волнующим и глубоким. Это было похоже на сотворение совершенно нового, неизведанного космоса, который медленно, по крупицам поднимался из пепла и руин после страшной, опустошительной катастрофы. В этих самых первых, хрупких секундах их долгожданного воссоединения крылось столько осязаемой, звенящей магии, что сам воздух вокруг них казался плотным, наэлектризованным от переизбытка сдерживаемых эмоций, которые они так долго носили в себе. Майкл, устроившись на жестком, угловатом и неудобном больничном стуле напротив её кровати и бережно, до сладкой, щемящей судороги в поджилках сжимая её тонкие, бледные пальцы в своей широкой, согревающей ладони, буквально упивался этим моментом. Он впитывал его в себя каждой клеточкой своего существа — с ног до головы, до приятного, пьянящего головокружения, до покалывания в кончиках пальцев, абсолютно не желая, не в силах и не имея права ни на одно короткое мгновение отвести взгляд от лежащей перед ним девушки. В его потемневших, глубоких карих глазах сейчас плескалась такая глубокая, благоговейная преданность, какую можно увидеть лишь у человека, который слишком долго плутал по бескрайней, выжженной солнцем пустыне и внезапно, на грани полного истощения, обрёл свой единственный, долгожданный источник живой, спасительной воды. Он жадно, с какой-то отчаянной фиксацией отмечал каждое её мимолётное движение, каждый прерывистый вздох, каждый слабый трепет пушистых ресниц, боясь упустить хоть каплю этого медленно возвращающегося в её тело тепла. Для него сейчас не существовало ни времени, ни пространства, ни обязательств — весь его мир сузился до размеров этой скромной больничной койки. Внутри него упрямо, пуская глубокие, болезненные корни в самые потаённые уголки сознания, жил глухой, иррациональный страх, жестоко рождённый долгими днями безмолвного ожидания под холодными дверями реанимации. Ему казалось, будто стоит ему хоть на секунду оставить её без этого ментального, непрерывного и бдительного присмотра, стоит лишь на одно мимолётное мгновение малодушно моргнуть, отпустить её руку или отвернуться в сторону тёмного окна — и хрупкая иллюзия рассеется в прах. Она просто растает, исчезнет, испарится, как прекрасный ночной мираж, оставив его наедине с холодной, пустой больничной кроватью и вечным, удушающим одиночеством. Парень до ужаса, до дикой панической дрожи в руках боялся, что это наваждение спадёт, и он в ту же секунду с размаху рухнет обратно в то леденящее, пустое, лишённое всякого смысла небытие, из которого только что чудом выкарабкался. В то жуткое, серое место, где долгие одиннадцать суток для него не существовало ни этих огромных, ласковых голубых глаз, способных одним своим взглядом исцелить любую душевную рану, ни этих хрупких, маленьких пальцев, так идеально и правильно ложащихся в его ладонь, будто они были созданы специально для этого. Ему не хватало её слабой, едва заметной, но самой тёплой на свете улыбки. Именно эта улыбка Авелин всегда, вопреки любым жизненным штормам, давлению со стороны продюсеров, преследованию назойливой прессы и затяжным семейным неурядицам, заставляла его чувствовать и искреннюю, чистую радость, и абсолютное, ни с чем не сравнимое счастье даже в самые беспросветные, тёмные времена. Её присутствие всегда было его невидимым щитом, его личным, неприкосновенным святилищем, где можно было наконец сбросить тяжелую маску суперзвезды мирового масштаба и просто быть собой — уязвимым, настоящим, обычным парнем, зная, что тебя принимают и любят за то, какой ты есть внутри, ценя каждую твою внутреннюю трещинку и шрам. И сейчас, когда её бледные пальцы слабо, но вполне ощутимо сжимали его ладонь в ответ, пытаясь подарить ему ответное утешение, он готов был вечно сидеть вот так, затаив дыхание, полностью наплевав на весь остальной мир, который остался запертым за толстыми стенами этой палаты. Ему казалось, что пока они держатся друг за друга, они непобедимы. А сейчас, по какой-то злой, изощрённой и пугающе циничной иронии судьбы, именно эти самые тёмные времена, вопреки долгожданному спасению Авелин и её возвращению в сознание, полным ходом наступали в жизни Майкла. Тяжёлые, свинцовые тучи уже вовсю сгущались над его головой за пределами этой тихой комнаты, грозя в любой момент с размаху обрушиться и разрушить ту хрупкую, едва зародившуюся идиллию, которую они только-только начали возвращать из небытия. И пусть его главный, единственный во всей вселенной оазис абсолютного покоя, нежности и осязаемого тепла был здесь, прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, внешний мир с его жестокими правилами, контрактами, обязательствами перед звукозаписывающими компаниями и косыми взглядами посторонних людей уже вовсю готовил для них новые, безжалостные испытания. Реальность медленно, но верно подбиралась к дверям этой уединённой больничной палаты, готовая бесцеремонно ворваться внутрь. Самый сложный, изматывающий экзамен на прочность их ментальной связи только начинался, и Майкл, чувствуя это тонким внутренним чутьём, лишь крепче сжимал её руку, беззвучно клянясь самому себе защитить своего ангела от любой грядущей бури, чего бы ему это ни стоило.

***

19 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, поместье Хейвенхёрст.

— Я не понял, ты мне ещё пререкаться здесь будешь? В моём доме? Живо сюда подошёл! Раскатистый, рокочущий, пугающе грубый голос мужчины тяжёлым, чугунным камнем обрушился на удушливую, застоявшуюся тишину просторной комнаты, заставляя воздух вокруг мгновенно сгуститься до предела, став едва ли не осязаемым. В этом властном, хлёстком и абсолютно не терпящем ни малейших возражений призыве сквозила та самая глухая, первобытная угроза, которую все братья без исключения учились безошибочно распознавать с самых ранних, едва осознанных лет своей жизни. Этот голос ассоциировался с болью, подчинением и полным стиранием собственного «я». Время неумолимо, с каждой минутой приближалось к девяти часам вечера, и за панорамными окнами огромного семейного дома в Энсино уже вовсю сгущались плотные, чернильно-синеватые майские сумерки, плавно крадущиеся по ухоженному саду. Этот бесконечный день выдался для парней невероятно, до звона в ушах изматывающим. Только в обед Джексоны — уставшие, опустошённые, выжатые до последней капли как лимон — вернулись со звукозаписывающей студии из самого сердца Филадельфии, где часами записывали вокальные партии, обратно в Лос-Анджелес. Но перевести дух, банально выпить стакан воды или прилечь хотя бы на полчаса им никто не позволил. Прямо с порога, по первому же жесткому, хладнокровному приказу и под строжайшим, непреклонным надзором отца, они были безжалостно брошены на репетиционную площадку. Джозеф, у которого, как и всегда в подобные моменты, под рукой находился его неизменный, потемневший от времени кожаный ремень — символ его абсолютной, деспотичной и непоколебимой власти над сыновьями, — лично контролировал каждую мелкую деталь. Мужчина яростно требовал идеала, заставляя парней раз за разом, до тошноты повторять одни и те же танцевальные связки, превращая живое творчество в механическую, изнурительную полувоенную муштру, где за малейшую ошибку следовало немедленное наказание. Ставки в этой новой игре были слишком высоки, и Джозеф это прекрасно понимал, ставя на кон всё благополучие семьи. Уже в следующем месяце, в жарком июне 1976 года, чтобы окончательно закрепить их недавний триумфальный успех под новым именем «The Jacksons» и с размаху представить обновлённую группу широкой публике, боссы телеканала CBS должны были запустить в эфир колоссальный, грандиозный телепроект. И центром этого масштабного семейного шоу, главным его локомотивом, бесспорным сердцем и лицом среди своих братьев, конечно же, должен был стать именно Майкл. На его хрупкие семнадцатилетние плечи ложился поистине неподъёмный груз: продюсеры лейбла и собственный отец требовали, чтобы на экране он раскрылся не просто как гениальный певец с уникальным, пронзительным вокалом, но и как искромётный, харизматичный комедийный артист. Ему предстояло заучивать тонны текста, участвовать в сложных юмористических скетчах, виртуозно танцевать чечётку, давать в рамках программы развёрнутые сольные интервью ведущим и исполнять свои новые сольные вещи перед миллионной аудиторией у экранов. Майкл, безусловно, до безумия, до крика в душе любил своё дело. Эта всепоглощающая, чистая страсть жила в нём с самого раннего детства, когда он впервые, будучи совсем крохой, несмело взял в руки микрофон. Парень буквально дышал сценой, музыкой, ритмом и каждым мимолётным движением своего тела. Без этого волшебного, спасительного мира звуков и танца он, без всякого сомнения, не смог бы протянуть и нескольких дней — если бы его вдруг насильно, жестоко лишили возможности петь и творить, его трепетная душа просто увяла бы, как цветок без единой капли воды в растрескавшейся пустыне. Однако в последнее время он задыхался. Физически и ментально. И дышал он совсем не теми выверенными, сухими и бездушными номерами, которые Джозеф заставлял их ставить и оттачивать часами, до седьмого пота, до мучительного головокружения, темноты в глазах и болезненных судорог в натруженных мышцах ног. Он задыхался от бесконечных, однотипных и фальшивых интервью, которых с каждым прожитым месяцем становилось всё больше и больше. По мере того как Майкл стремительно взрослел, менялся внешне, обретал собственный внутренний стержень, а популярность группы уверенно продвигалась вверх, штурмуя мировые хит-парады, наглую, хищную прессу волновало и интересовало всё больше личных, глубоких вопросов. Репортёры бесцеремонно, грязными руками пытались заглянуть за глянцевый фасад его оглушительной славы, выуживая интимные детали, на которые парень не то что не хотел отвечать — ему было физически, до тошноты неприятно даже слышать их в свой адрес. Иногда журналисты ставили вопросы слишком прямо, копаясь в его закрытом окружении, взаимоотношениях внутри семьи, детстве и страхах. В такие минуты, стоя под ослепительным, безжалостным прицелом фотовспышек, Майкл испытывал лишь одно отчаянное, дикое желание — просто провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть, только бы не давать никаких комментариев этим чужим, холодным и оценивающим глазам. После последнего масштабного интервью, совмещённого с детальной фотосессией для авторитетного журнала «Soul», Майклу очень, очень тяжело досталось. Тот поздний вечер до сих пор стоял у него перед глазами мрачным, кровоточащим воспоминанием, от которого холодели пальцы. Тогда парень, смертельно уставший, эмоционально опустошённый и ещё даже не успевший переодеться после съёмок в нормальную, мягкую домашнюю одежду, тихо отсиживался в самом дальнем углу своей комнаты. Он, как и во все предыдущие дни, полностью витал в собственных мыслях, строя мысленные баррикады и пытаясь отгородиться от жестокой реальности. Но разрушительный гнев отца настиг его и там, за закрытой дверью. И всё же, несмотря на невыносимую физическую боль, унижение и непреходящий страх перед родителем, Майкл в глубине своей израненной души ни единой секунды не жалел о том, что ответил на каверзные вопросы о своей личной жизни именно так, как посчитал нужным. Он искренне верил, что подобрал правильные, тонкие и изящные слова: с одной стороны, он не дал наглым репортёрам ни малейшего весомого повода придумывать и раздувать лишние грязные сплетни, а с другой — заставил по-настоящему мыслящего читателя глубоко задуматься о том, что на самом деле скрывается за его вечной, отрепетированной улыбкой. Конечно, у него и в помине не было никакой тайной возлюбленной девушки рядом и уж тем более «партнёрши», как витиевато, пошло и слащаво выражалась пресса в своих громких статьях. И дело было вовсе не в том, что у него совершенно не оставалось свободного времени на романтические отношения — как раз таки наоборот, ради настоящего, искреннего чувства он бы без раздумий перевернул весь свой плотный, забитый до отказа график. Просто юноша слишком хорошо, до боли трезво, не строя иллюзий, знал суровую правду: в любых чужих глазах он увидит одно и то же заезженное, фальшивое выражение ещё до того, как успеет сделать первый шаг к знакомству и произнести своё имя. Взгляд любой ровесницы заранее был отравлен и искажён его мировой славой — там всегда, без исключения, читались лишь слепое, фанатичное восхищение, благоговейный трепет, шок от близости с недосягаемым кумиром и пугающий истеричный фанатизм. Нет, Майкл вовсе не думал, что это плохо или эгоистично с их стороны. Он был безгранично благодарен судьбе за признание и прекрасно понимал законы шоу-бизнеса: если ты являешься популярным, востребованным артистом и молодым, привлекательным парнем, который только-только уверенно восходит на самый пик музыкального олимпа, тебя неизбежно будут любить. Слишком сильно, порой удушающе, особенно женский пол. В этой преданности не было абсолютно ничего дурного — он искренне, всем сердцем любил каждого своего преданного фаната, дорожил их поддержкой, плакал от их писем и чётко понимал природу подобной бурной реакции на своё появление. Однако иногда — а если быть до конца честным перед самим собой, то слишком, невыносимо часто — его истомлённая, уставшая от вечного блеска душа отчаянно жаждала простых, банальных, земных вещей, доступных любому нищему на улице. Ему до безумия, до щемящей тоски в груди хотелось иметь возможность просто посидеть в каком-нибудь тихом, зелёном городском парке на неприметной деревянной лавочке, лениво наблюдая за прохожими, читающими газеты, и греясь под мягкими лучами вечернего солнца; спокойно, не пряча лицо под полями шляпы и воротником, дойти до ближайшей уютной кофейни на углу, где он мог бы неспешно взять чашку горячего напитка, перекинувшись с баристой парочкой вежливых, ни к чему не обязывающих слов или простой, человеческой тёплой улыбкой. Хотелось купить обычный, подтаивающий рожок клубничного мороженого и после, уплетая сладость за обе щеки прямо на ходу, просто гулять по оживлённой улице, искренне любуясь окружающим городским видом, слушая шум автомобилей и полной грудью вдыхая свежий, наполненный ароматами бензина и лета воздух. Но самой сокровенной, почти детской, бережно хранимой мечтой было странное для окружающих желание — однажды сходить в самый обыкновенный, шумный продуктовый супермаркет. Взять у самого входа большую, слегка поскрипывающую металлическую корзину, а ещё лучше — глубокую тележку на колёсиках, которую он медленно, с наслаждением катил бы перед собой, блуждая в полном одиночестве между длинными, бесконечными продуктовыми стеллажами. Ему хотелось неторопливо рассматривать яркие этикетки, складывать туда пачки с макаронами, стеклянные бутылки с молоком или свежие, пахнущие землёй овощи, попутно сосредоточенно обдумывая, что именно он хотел бы сегодня, своими руками приготовить себе на ужин. Эти простые бытовые заботы казались ему высшим, недостижимым проявлением истинной человеческой свободы. Но ничего, абсолютно ничего из этого списка обычных, копеечных радостей ему не было суждено сделать в этой жизни. Майкл был намертво заперт в золотой, неприступной клетке своего колоссального успеха. Он слишком хорошо знал суровую реальность: стоило ему просто присесть в парке, как его тут же, в считанные минуты, со всех сторон плотным, удушающим кольцом облепила бы безумная, кричащая толпа, которая в диком экстазе могла просто разорвать на нём одежду, затоптать и не дать ни единого шанса выбраться назад. По пути к кофейне, как и у деревянного ларька с мороженым, его точно так же мгновенно окружили бы сотни людей, удушая своими бесконечными вопросами, бесцеремонными касаниями к коже и голодными, фиксирующимися только на нём взглядами. А в продуктовом магазине, появись он там хотя бы на секунду без сопровождения массивной охраны, поднялся бы такой невообразимый хаос и давка, что обезумевшие от восторга люди смяли бы витрины и растоптали его прямо на пороге, у самого входа, так и не дав сделать даже пары шагов к той самой заветной тележке, которую он так отчаянно мечтал просто катить перед собой. Однако мечтать Майклу было безоговорочно, свято позволено. Пожалуй, это была единственная суверенная территория его истерзанной души, куда никогда, ни при каких обстоятельствах не могла дотянуться тяжёлая, карающая рука Джозефа. Это было единственное место во всей вселенной, где были абсолютно бессильны любые жёсткие контракты, строгие графики и удушающие рамки его колоссальной популярности. Что самое главное — он умел это делать с каким-то особенным, по-детски чистым, самозабвенным уповением. Именно поэтому парень слишком часто, при любой удобной возможности, улучив хотя бы несколько секунд мимолётной тишины, сбегал в свои фантазии, укрываясь в них, как в невидимом, тёплом и безопасном убежище. Там, за плотно закрытыми веками, весь мир перестраивался заново. Там всё было устроено исключительно так, как ему хотелось: без слепящих глаза фотовспышек, без удушающей, кричащей толпы фанатов, без вечного, выматывающего чувства долга перед звукозаписывающими компаниями. Там он принадлежал самому себе. И она неизменно была там. Авелин присутствовала в каждой его сокровенной мысли, в каждом выдуманном до мельчайших подробностей сценарии, бережно раскрашивая его серые, полные страха будни в самые яркие, живые и тёплые пастельные тона. И на той самой старой, слегка облупившейся деревянной лавочке в тихом, цветущем весеннем парке, скрытом от посторонних глаз густой зеленью; и в маленькой, залитой мягким солнцем кофейне на углу полупустой улицы; и на шумном тротуаре с подтаивающим вафельным рожком в руке; и среди бесконечных, уходящих под самый потолок продуктовых стеллажей супермаркета — абсолютно везде Майкл всегда, до мельчайших, хрупких деталей, представлял рядом с собой именно её. Её хрупкий силуэт был центром любой его ментальной гавани. Она бы, наверное, заливисто, искренне и так легко смеясь на весь парк, сидела рядом с ним на этой лавочке, беззаботно болтая ногами в воздухе, и увлечённо, активно жестикулируя, рассказывала бы ему очередные забавные, пустяковые истории из жизни, от которых у него самого в ту же секунду сладко щемило бы в груди. Она бы с явным, неподдельным наслаждением делала крошечные глотки своего горячего кофе, блаженно зажмуриваясь от удовольствия, как сытый котёнок, или с чистым детским восторгом ела мороженое — обязательно шоколадное, её самое любимое во всём мире, вкус которого она ценила превыше любых изысканных десертов. Авелин, конечно же, в силу своей очаровательной, милой неуклюжести, непременно измазалась бы в этом тающем креме сама, а потом, хитро и ласково прищурив свои бездонные голубые глаза, со звонким смехом испачкала бы и самого Майкла. Совсем чуть-чуть, трепетно и бережно задев кончиком испачканного пальца самый кончик его носа и смуглые, разгорячённые румянцем щеки. И если говорить предельно честно, наедине с самим собой он без колебаний признавался: он был бы ни капли, ни единой секунды не против, даже если бы она измазала его этим шоколадным мороженым с ног до головы, превратив это в глупую, весёлую игру. Ему было бы абсолютно всё равно, как он выглядит со стороны, ведь её искренний смех, её тёплые, невесомые прикосновения и её абсолютная, звенящая свобода рядом с ним стоили дороже любых золотых дисков и мировых наград. Ее прикосновение смывало с него всю грязь внешнего мира. А в магазине их маленькое, запретное воображаемое приключение превратилось бы в настоящий, незабываемый праздник бытовой простоты. Оказавшись в ярком, залитом люминесцентным светом супермаркете, Авелин, скорее всего, оживлённо и весело бегала бы между пёстрыми полками со сладостями, её глаза разбегались бы от обилия коробок, а потом она ещё добрых десять минут задумчиво стояла бы на одном месте, забавно и мило закусив нижнюю губу, выбирая, с каким именно вкусом взять кукурузные хлопья на завтрак. Она бы обязательно каждую секунду оборачивалась к Майклу, ища его поддержки, преданно и нежно заглядывала бы в его карие глаза и без умолку, шёпотом спрашивала, что ей лучше выбрать, нравится ли ему лично такая марка, полезна ли она и пробовал ли он это когда-нибудь в своём утерянном детстве. А он бы просто стоял рядом, невыразимо, оглушительно счастливый в своей незаметности, бережно и плавно катя перед собой ту самую металлическую тележку. Парень смотрел бы на неё сверху вниз своей самой нежной, открытой, беззащитной улыбкой, которую так редко — практически никогда — не видел остальной мир. Он бы тихо подсказывал ей, шутил, помогал дотянуться до самых верхних полок, перехватывая её пальцы, и чувствовал, как внутри его израненного сердца расцветает абсолютный, звенящий и безмятежный покой. В этот короткий иллюзорный момент он переставал бы быть великим артистом, легендой поколения и собственностью безжалостной индустрии. Он был бы просто живым, бесконечно счастливым мальчишкой, оберегающим своего хрупкого ангела. Так могло быть. Это было бы так правильно, так естественно, так нежно и так бесконечно красиво… Только, к глубочайшему сожалению, не в этой, наполненной свинцовыми обязательствами, отцовскими побоями и чужими эгоистичными ожиданиями жизни. Реальность за порогом его мыслей оставалась глухой и жестокой. — Майкл, я что тебе сказал? Когда я зову — ты тут же идёшь. Второй раз этот хлёсткий, наполненный звенящим раздражением приказ заставил Майкла вздрогнуть. Тяжело, обречённо вздохнув, юноша на секунду поднял голову и переглянулся с Марлоном, который замер на другом конце просторной гостиной, боясь лишний раз пошевелиться и привлечь к себе внимание разъярённого отца. Взгляд брата был полон немого сочувствия и предупреждения: не зли его ещё сильнее. Неспешно, намеренно мелкими, почти неслышными шагами Майкл двинулся вперёд, преодолевая разделяющее их расстояние. Каждое движение давалось ему с трудом, а пальцы в карманах брюк судорожно, до боли в суставах и побелевших костяшек сжимали тонкую ткань, пытаясь удержать внутреннюю дрожь. После той злополучной беседы с журналистами — а иначе как проклятием Майкл тот день теперь и не именовал — Джозеф словно полностью потерял контроль над своим извечным авторитаризмом. Обстановка в особняке Джексонов была накалена до предела. Отец, по его собственным грубым и хлёстким словам, был «сыт по горло» туманными, излишне мечтательными и мягкими ответами, которые его младший сын позволил себе озвучить под запись. Сам Майкл, заглядывая вглубь себя, не мог бы внятно объяснить, какой именно внутренний порыв заставил его говорить с прессой в подобном ключе. Разумеется, никакой тайной пассии, невесты или, как любили выражаться в редакциях, «сердечной привязанности» в его жизни не существовало. Это было непреложной истиной, кристально понятной каждому в их огромном доме, ведь его расписанный по минутам график просто не оставлял места для личной жизни. Внешний мир, ослеплённый блеском его славы, об этой изнанке даже не догадывался. Казалось бы, в чём сложность? Было бы гораздо проще и безопаснее пойти на поводу у пиарщиков лейбла: выдать заученную, пресную полуправду, опровергнуть все слухи со своей знаменитой, обезоруживающей улыбкой и заявить, что его сердце целиком и полностью принадлежит исключительно искусству. Однако внутри него рос глухой протест. Майкл отчётливо понимал, что произнеси он эти стандартные, фальшивые фразы — и это стало бы самым настоящим, малодушным предательством собственной души. А лгать он не умел и не хотел, особенно когда дело касалось его внутренних ориентиров. Вся его суть противилась этой дешёвой игре на публику. Ведь в тот самый миг, когда репортёр с ехидной улыбкой допытывался о его музе, о той загадочной девушке, ради которой пишутся самые пронзительные баллады, в сознании семнадцатилетнего юноши набатом, оглушая все разумные доводы, звучало лишь одно имя. Авелин. Для всех вокруг она оставалась его верной, неразлучной подругой детства. Девочкой, которую он помнил ещё совсем крошечной, когда она повсюду носила с собой громоздкие сборники волшебных сказок, без конца бегала по залитому солнцем двору и весело, взахлёб щебетала обо всём на свете, а её длинные светлые волосы неизменно украшала тяжёлая, безупречно заплетенная коса. Так было в их общем, безвозвратно ушедшем прошлом. В те дни, когда мир вокруг ещё казался простым и понятным. Теперь же всё безвозвратно изменилось. Наедине со своими потаёнными мыслями, где не нужно было держать марку идеального кумира миллионов, Майкл с пугающей самого себя честностью признавал: Авелин превратилась в… потрясающе, невероятно красивую девушку. Она была ослепительной, совершенной, похожей на хрупкую, чистую звезду на бархате ночного неба, которая сияет для всего остального человечества, но своим невидимым, ласковым светом согревает именно его израненное сердце. Она была прелестна до какого-то щемящего беспамятства в груди. В её мягких, плавных движениях сквозила грация беззащитного, ласкового котёнка. Эти огромные, распахнутые голубые глаза, излучающие неподдельную, искреннюю доброту; эти маленькие, хрупкие ладони, которые Майкл при каждой редкой встрече сжимал в своих руках с такой бережностью, словно держал бесценный хрусталь, боясь ненароком причинить боль или сломать. Её длинные, шелковистые светлые локоны, напоминавшие сияющий ореол сошедшего на землю ангела, красивыми, живыми волнами струились по тонкой спине, мягко касались плеч и очерчивали безупречный овал её лица. Черты её лица обладали какой-то особенной, магнетической притягательностью. Хотя, если быть до конца откровенным перед самим собой, Майкл никогда бы не смог выделить какую-то одну деталь — Авелин была совершенна вся, от кончиков пальцев до макушки. Юноша до замирания сердца любил её длинные, пушистые ресницы, которые так трогательно вздрагивали, когда она спала в тени палаты, тихо, размеренно посапывая во сне. Он часами мог мысленно всматриваться в глубину её бездонных голубых глаз, готовый посвящать им лучшие стихи, если бы только не его вечная, сковывающая робость и замкнутость. Его до дрожи восхищал её аккуратный носик и пухлые, нежные губы, которые при виде него неизменно расплывались в той самой белозубой, невероятно тёплой улыбке. Он так сильно, так отчаянно любил эту её улыбку. Да, он любил её. Парень всё ещё не находил правильных слов, чтобы классифицировать бурю, бушевавшую в его душе, но, трезво анализируя свои внутренние метаморфозы, он понимал: между ними зародилось нечто непреодолимое, глубокое и пугающее своей мощью. То, что больше не подчинялось логике и запретам. Потому что он поймал себя на том, что больше не в состоянии смотреть на неё прежним, детским взглядом. Он совершенно иначе, с замиранием дыхания реагировал на её случайные, невесомые прикосновения. Ему становилось трудно дышать и сохранять самообладание, когда она оказывалась слишком близко, а её тепло окутывало его. Всякая способность здраво мыслить и подбирать слова бесследно исчезала, стоило ей лишь поднять на него свой внимательный, пронзительный взгляд. И там, на том злосчастном интервью для журнала «Soul», пока вокруг него суетились фотографы и ассистенты, каждый раз, когда из уст журналиста вылетал очередной приторный вопрос о его личной жизни, о его таинственной музе или возлюбленной, в сознании Майкла, как бы отчаянно, испуганно и упрямо он ни пытался защититься, словно резким ударом бича, пульсировало и билось лишь одно-единственное имя. Авелин. Авелин. Авелин. Она была его вдохновением, его тайной гаванью и его единственным шансом на спасение. — Посмотри на меня, Майкл, — тихо, но от этого ещё более жутко произнёс Джозеф. Его голос вибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Глаза подними, я сказал. Джозеф не спускал с сына тяжёлого, налитого кровью взгляда. В его массивной фигуре, застывшей посреди роскошной, но сейчас казавшейся ледяной гостиной, сквозила подавляющая, животная сила. Когда Майкл наконец остановился в паре шагов от него, опустив голову и глядя исключительно на носки отцовских туфель, повисла удушливая, звенящая тишина. Было слышно только, как за окном стемнело окончательно, и как испуганно, едва уловимо дышит Марлон у противоположной стены. Майкл медленно, переламывая себя через силу, поднял взгляд. Его сердце колотилось где-то в самом горле, совершая безумные, рваные удары. Отец сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, так, что парень физически почувствовал тяжелый запах его одеколона и табака. Джозеф медленно поднял руку, в которой до этого момента держал толстую, массивную деревянную вешалку-плечики для костюмов, взятую им, видимо, прямо из прихожей во время репетиции. Его пальцы до желтизны в костяшках сжали лакированное дерево. — Ты кем себя возомнил, а? — Джозеф резко ткнул концом вешалки Майклу прямо в грудь, заставив парня покачнуться. — Великим мыслителем? Поэтом? Я читал твои ответы в «Soul». Каждая строчка — это позор для семьи! Каждое твоё слово — это плевок в мою работу! Что за девчоночьи сопли ты развёл перед репортёрами?! Майкл судорожно сглотнул, пытаясь отступить назад, но Джозеф мгновенно, мертвой хваткой вцепился свободной рукой в воротник его рубашки. Ткань жалобно треснула. Мужчина рванул семнадцатилетнего парня на себя, заставляя встать на цыпочки. — Я вложил в вас всё! Я вытащил вас из нищеты Гэри, я зубами выгрызал этот контракт с Epic, чтобы вы имели право голоса! — Джозеф почти кричал, брызжа слюной прямо в лицо замершему от ужаса сыну. — Прессе нужен образ! Прессе нужен уверенный в себе, горячий темнокожий парень, от которого девчонки будут сходить с ума и скупать пластинки миллионами! Им нужен лидер, альфа-самец! А ты что устроил? Из-за твоих сопливых, забитых ответов они напишут, что главный солист Jacksons — трусливый, нерешительный мальчик, который боится женщин! Ты рушишь мне бизнес, Майкл! Ты рушишь репутацию группы своими бреднями о «высоких чувствах»! Кто она?! Кого ты там себе напридумывал, пока я спину горблю на студии?! — Никого, Джозеф… я просто… — попытался сипло вытолкнуть из себя Майкл, но договорить ему не дали. — Заткнись! Не смей мне врать! — взревел Джозеф. Одним мощным, отточенным движением он развернул Майкла спиной к себе, намертво заламывая его руку за спину и прижимая парня лицом к жесткому краю массивного дубового стола. На секунду в глазах Майкла полыхнула темнота от удара грудной клеткой об угол. Он не успел даже вскрикнуть, как в воздух с глухим, свистящим звуком взлетела деревянная вешалка. Хлёсткий, сухой удар с размаху обрушился на спину Майкла, прямо между лопаток. Тонкая ткань рубашки не защищала совершенно. Боль была мгновенной, острой, обжигающей, словно к коже приложили раскалённое железо. Майкл закусил губу до крови, сдерживая рвущийся наружу крик, и лишь глухо, утробно застонал, намертво зажмурив глаза. Вспышка боли была такой силы, что из глаз брызнули слёзы, мгновенно покатившись по смуглым щекам. — Ты будешь говорить то, что я тебе велю! — тяжело дыша, наносил следующий удар Джозеф, целясь по пояснице и плечам. — Ты будешь улыбаться и играть ту роль, за которую нам платят миллионы! Я не позволю тебе превратить группу в посмешище из-за твоих депрессивных фаз! Новый удар. Дерево с глухим стуком встретилось с телом. Майкл выгнулся дугой, его пальцы судорожно царапали полированную поверхность стола, оставляя влажные следы от пота. Каждое новое попадание отзывалось в голове ментальным взрывом. Внутри него, сквозь этот адский, унизительный кошмар, раскалённой лавой билась только одна отчаянная мысль. Он терпел. Он сжимал зубы, глотал собственные слёзы и молчал, изо всех сил стараясь не выкрикнуть имя, которое могло бы навсегда очернить его ангела в глазах этого безжалостного человека. Джозеф бил методично, тяжело, вкладывая в каждый замах всю свою неуёмную, деспотичную злость на непокорность сына. Вешалка со свистом рассекала воздух гостиной, ломая хрупкие границы его личного пространства, превращая спину семнадцатилетнего подростка в сплошное, горящее месиво из боли и багровых рубцов. А Марлон на другом конце комнаты просто закрыл лицо руками, содрогаясь от каждого глухого удара, бессильный что-либо изменить.

***

Подперев горящую, искусанную изнутри щеку дрожащей ладонью, Майкл устало, почти безвольно прислонился лбом к прохладному стеклу автомобиля. Этот едва ощутимый холод оконного стекла был единственным, что хоть немного приводило его в чувство, остужая пульсирующую боль в голове. Парень отрешённо следил за тем, как мимо него размытыми цветными полосами проплывают неоновые, вызывающе яркие огни ночного Лос-Анджелеса и силуэты случайных прохожих, беззаботно идущих по тротуару. Город жил своей привычной, праздной и шумной жизнью, совершенно не заботясь о том, какая личная драма разворачивается за стёклами этого роскошного авто. На самом деле парень не обращал абсолютно никакого внимания ни на пестрящие вывески за окном, ни на сидящего впереди Билла. Тот, крепко сжимая ладонями рулевое колесо, то и дело бросал на своего юного пассажира тревожные, полные скрытой боли взгляды через зеркало заднего вида. Билл слишком хорошо знал, что происходит в особняке Джексонов за закрытыми дверями, но каждый раз это знание разрывало его изнутри. Майкл же этого молчаливого сочувствия сейчас просто не замечал — его сознание было слишком глубоко заблокировано шоком и перенесённым унижением. Единственное, что его сейчас по-настоящему волновало, удерживало на плаву и заставляло цепляться за реальность, несмотря на всё ещё не высохшие, жгучие слёзы на ресницах и острую, парализующую боль по всему телу — это была Авелин. Только она. Возможно, со стороны это и выглядело глупо, наивно, почти по-детски, но, зная, куда именно и, главное, к какому человеку он сейчас сбегает сквозь ночные кварталы, Майкл точно знал: всю ту невыносимую, адскую боль, которую он сейчас испытывает, скорчившись на кожаных задних сидениях машины, одна-единственная светловолосая девушка мигом угомонит. Ей не нужно будет делать ничего сверхъестественного — она исцелит его душу и тело только одним своим ласковым взглядом, тихим, родным шёпотом и самим фактом своего присутствия в этой просторной, пахнущей лекарствами больничной палате. Рядом с ней боль отступала, уступая место священному покою. Билл ни о чём не спрашивал. Он понимал, что любые вопросы сейчас будут подобны соли на свежие раны, и вёл машину в звенящей, густой тишине. Мужчина до сих пор мысленно отходил от того, что произошло полчаса назад, ведь именно он, переступив через страх перед крутым нравом хозяина дома, бесцеремонно вмешался и остановил очередное жестокое избиение отца. Майкл, вспоминая те минуты, чувствовал, как к горлу снова подступает удушливая, горячая волна — ещё бы немного, ещё пару хлёстких ударов той проклятой вешалки, и он бы снова начал блевать прямо на роскошный персидский ковёр в гостиной. За это, конечно же, Джозеф пришёл бы в неописуемое бешенство и выдал бы ему вдвое больше, не щадя ни головы, ни лица. Эти методичные, чёткие и сокрушительные удары отца очень часто — если вообще не сказать, что практически всегда, — заканчивались для измождённого Майкла только одним и тем же кошмаром: полным, болезненным и унизительным опорожнением желудка и резким, кромешным потемнением в глазах. Из-за этого удерживать собственный вес на непослушных ногах становилось физически невозможно. В какой-то момент сознание просто давало сбой, и парень буквально обмякал плетью в крепких, железных руках мужчины. Но эта минутная слабость, этот обморок никогда не вызывали у Джозефа жалости — наоборот, они заставляли того злиться ещё сильнее, расценивая бессилие сына как трусость, изнеженность и злую попытку уклониться от его сурового «воспитания». Майкл с трудом пошевелился на сиденье, и спину тут же прошило раскалёнными иглами. Ткань рубашки, кое-где прилипшая к свежим багровым рубцам, натянулась, заставляя его судорожно, со свистом втянуть сквозь зубы прохладный воздух кондиционера. Он осторожно прикрыл глаза, изо всех сил стараясь подавить тошноту. Уже внутри больничного центра, идя на несколько шагов позади весело, оживлённо переговаривающихся братьев, Майкл изо всех сил старался держать спину ровно, хотя каждый шаг отзывался в позвоночнике волной тупой, изматывающей боли. Братья вели себя как обычно: они то беззаботно толкали друг друга локтями, то шутливо подмигивали мимо проходящим молодым медсестрам в накрахмаленных белых халатах. Девушки, узнавая знаменитых музыкантов, смущённо опускали глаза в пол и заливались румянцем, но всё равно то и дело притормаживали в коридоре, чтобы украдкой, с восторгом рассмотреть парней. Майкл, глядя на эту привычную суету, лишь слабо, едва заметно улыбался уголками губ. Ему не хотелось портить им настроение своим видом, и он послушно позволял Джеки поддерживать себя за локоть. Старший брат, вырвавшийся из дома ближе к вечеру, присоединился к младшим в самый последний момент, буквально у машины. Джеки, в отличие от остальных, чуть реже навещал Авелин — сказывалось его особое семейное положение и огромное количество организационных дел, которых на него, как на самого старшего из братьев, всегда сваливалось чуть больше, чем на всех остальных парней в группе. Именно поэтому он искренне радовался каждому редчайшему разу, когда в его плотном графике образовывалось свободное окно и ему выпадала такая долгожданная возможность навестить девушку, ставшую для них всех родной. Джеки сразу заметил, как тяжело Майкл переставляет ноги, и без лишних вопросов по-родственному подставил ему своё крепкое плечо, делясь опорой. У стойки ресепшена, как и было строго оговорено заранее, они наконец встретились с мистером Морганом. Мужчина уже ждал их там, представительно выпрямившись и стоя рядом с невысокой, миловидной женщиной в медицинской форме, которая, мягко улыбаясь, что-то очень активно и жестикулируя вещала ему. Майкл узнал её мгновенно, едва они подошли ближе — это была Джессика. Невероятно добрый, чуткий человек и по совместительству старшая медсестра отделения, которая на протяжении всех этих страшных одиннадцати дней заботилась об Авелин. Она заходила в её палату чаще обычного и, пожалуй, успела привязаться к девушке и узнать её ближе, чем кто-либо другой в этой больнице, если, конечно, не брать в расчёт главного лечащего врача. Майкл, отчаянно превозмогая сковывающую, пульсирующую боль во всём теле, попытался изобразить на лице привычную приветливую улыбку, когда мистер Морган, заметив их, шагнул навстречу. Мужчина по-отцовски широко улыбнулся и, порывисто протянув руку, крепко хлопнул Майкла по плечу, одновременно притягивая к себе для приветственного объятия. Кожа на спине, содранная ударами отцовской вешалки, мгновенно отозвалась дикой, обжигающей судорогой. Судорожно выдохнув через нос, Майкл болезненно, глухо зашипел и невольно зажмурился, на секунду теряя равновесие. Парень тут же мысленно отругал себя за слабость, но было уже поздно: он мгновенно словил на себе проницательный, тяжелый и невероятно внимательный взгляд мистера Моргана. Мужчине хватило одной секунды. По этому острому, понимающему взгляду Майклу сразу стало ясно: Морган по его измождённому, бледному виду, капелькам пота на лбу и этой вымученной, усталой улыбке всё тут же понял. Без лишних расспросов, без глупых наводящих вопросов и долгих объяснений, которые сейчас были бы для семнадцатилетнего подростка хуже пытки. Взрослый мужчина слишком хорошо знал, какие порядки царят в доме Джозефа Джексона, когда группа не выдаёт нужный результат. Мистер Морган тут же изменился в лице. Он мгновенно ослабил свою крепкую хватку, делая свои большие ладони невесомыми, едва касающимися парня, чтобы не дай бог не потревожить скрытые под рубашкой раны. И всё же, вместо того чтобы отпустить, он бережно, с бесконечной мужской нежностью притянул Майкла ещё ближе к себе, надёжно укрывая от чужих глаз, аккуратно взъерошил его темные кудрявые волосы широкой ладонью и мягко прислонил его голову к своему плечу. Это было объятие-защита, объятие-убежище. Майкл, так и не произнёсший ни единого слова, только устало, с непередаваемым облегчением прикрыл глаза, утыкаясь носом в плотную ткань пиджака Моргана. Он чувствовал, как от этой удивительно понимающей, молчаливой и такой надёжной поддержки внутри его израненной, истосковавшейся по простому теплу души разливается густое, спасительное тепло. Сердце, до этого испуганно и рвано бившееся в груди после домашнего кошмара, взволнованно поднялось, а затем впервые за этот бесконечный вечер начало медленно, послушно выравнивать свой ритм, обретая долгожданное умиротворение. Здесь, в этом больничном холле, его наконец-то никто не собирался бить или требовать невозможного. В светлую, просторную больничную палату они ввалились дружной гурьбой прямо вслед за Джессикой. В коридоре всё ещё звенели их приглушённые смешки, шутливые перепалки и бесконечные разговоры — братья никак не могли угомониться, принося с собой атмосферу живого, бьющего через край хаоса в эти строгие, стерильные стены. Уже у самой двери Марлон, заприметив очередную мимо проходящую молодую девушку в больничной форме, не упустил момента: он затормозил, обаятельно — насколько вообще простирался весь его юношеский арсенал флирта — улыбнулся и задорно подмигнул ей. Медсестра от такой неожиданной атаки со стороны известного артиста на секунду буквально замерла, округлив глаза, а затем, окончательно растерявшись и густо залившись пунцовым румянцем, быстрым, семенящим шагом буквально сбежала дальше по коридору. Она скрылась за поворотом, оставив позади точно так же растерянного Марлона, комично смотрящего ей вслед с полуоткрытым ртом, и покатывающихся со смеху братьев. Парни тут же принялись ехидно подмигивать ему в ответ, громко цокать языками и подтрунивать, наперебой хлопая незадачливого кавалера по плечам. Майкл наблюдал за этой сценой чуть со стороны, держась ближе к косяку. Перед самыми дверями, которые Джессика уже гостеприимно распахнула, приглашая их внутрь, он на мгновение замер. Юноша сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь расправить скованные болью лёгкие, и по привычке внутренне приготовился — начал старательно, сознательно натягивать на лицо привычную маску вежливой, отрепетированной улыбки, чтобы Авелин ни в коем случае не заметила следов его домашнего кошмара. Хотя, если признаться себе абсолютно честно, в этом не было никакой необходимости. Как только его взгляд зацепился за знакомый номер на табличке и за уютный полумрак палаты, где на белых подушках покоился самый дорогой ему человек, плотная лавина искреннего, невероятного тепла сокрушительным потоком хлынула прямо в его грудь. Это чистейшее чувство, зародившееся где-то в самых потаённых глубинах души, само, без малейших усилий с его стороны, стало выталкивать улыбку наружу. Она расцвела на его губах — пускай ещё очень слабая, вымученная долгой дорогой и физическим истощением, но бесконечно тёплая, живая и настоящая. Та улыбка, которую невозможно было отрепетировать перед зеркалом или подделать для журналистов. Подбадриваемый этим внезапным внутренним светом и собственным отчаянно забившимся сердцем, Майкл бережно оттолкнулся от стены и сделал уверенный, мягкий шаг вперёд, переступая порог и послушно следуя вслед за братьями в умиротворённую тишину её личного оазиса. Однако вся та хрупкая, едва зародившаяся уверенность, которая буквально секунду назад окрыляла его, переполняя всё существо с головы до пят и заставляя на мгновение позабыть о ноющих ранах, испарилась так же стремительно, внезапно и безвозвратно, как и появилась. Она исчезла в одно удушливое мгновение, бесследно, рассыпавшись мелким прахом, будто её никогда и не было в помине, стоило парню сделать ещё один короткий шаг из коридора вглубь палаты и наткнуться затуманенным взглядом на Авелин. А точнее — на того, кто прямо сейчас находился в непозволительной, ранящей близости рядом с ней. Первое, за что зацепился испуганный, мгновенно замерший взгляд Майкла, застывшего в дверном проёме живым изваянием, — это разделяющее Авелин и незнакомого ему молодого человека расстояние. Оно было до безумия, до крика в груди коротким, интимным и уединённым. Чужак вольготно расположился на стуле прямо у изголовья её кровати — именно на том самом месте, где ещё совсем недавно, во время её изнурительного, страшного беспамятства, часами сидел сам Майкл, бережно и трепетно сжимая бледную ладонь светловолосой девушки в своей широкой руке и вымаливая у неба её спасение. Этот парень склонился к её бледному, с посиневшими губами лицу настолько близко, что Майкл был абсолютно, до тошноты уверен: она могла физически ощущать кожей чужое тёплое дыхание и без малейшего труда рассмотреть каждую крошечную морщинку, собирающуюся в уголках его глаз, когда он говорил. Внутри Майкла от этой картины что-то с оглушительным, болезненным грохотом оборвалось, рухнув в тёмную, леденящую бездну непонимания. Второе, что остро заточенной ледяной иглой прошило его и без того израненное сознание, — незнакомец, что-то увлечённо и мягко ей рассказывающий, ярко, открыто и обезоруживающе улыбался. И она, его хрупкая, только что вернувшаяся с того света Авелин, глядя на этого парня снизу вверх, улыбалась ему точно так же. Искренне, тепло, безмятежно и лучезарно, словно между ними существовала давняя, невидимая и прочная связь. Майкл слишком хорошо, до малейших полутонов и едва заметных ямочек на щеках знал эту улыбку. Он знал её до боли, потому что видел её слишком часто, когда Авелин искренне радовалась его собственному приходу в их счастливом детстве. И теперь видеть этот чистый, исцеляющий свет, обращённый к какому-то постороннему, чужому человеку, было для него физически невыносимо, едва ли не больнее, чем удары отцовской вешалки. Сам незнакомец выглядел поразительно, монолитно уверенным в себе, источая ту самую лёгкость и свободу, которой Майкл был напрочь лишён. Его крупные руки, практически устроившиеся на чужих, укрытых белоснежным больничным одеялом коленях девушки, уверенно и крепко держали массивный, дорогой профессиональный фотоаппарат с мощным объективом. Парень был довольно крепкого, явно спортивного телосложения, обладал густыми, аккуратно подстриженными тёмными волосами и широким, мужественным разворотом плеч, который слишком резко, контрастно подчеркивал болезненную хрупкость лежащей перед ним Авелин. Его улыбка — широкая, белозубая, притягивающая к себе внимание с первой секунды, — идеально гармонировала с пронзительным, уверенным взглядом. Этот искрящийся живым интересом взгляд то и дело весело перебегал от экрана работающего в углу небольшого телевизора к лицу девушки, пока сам он продолжал негромко, бархатисто смеяться, явно поглощённый их уединённой, понятной только им двум беседой. — Нет, ты видишь, как он корпусом заваливается? Это же… Так и не договорив свою фразу, незнакомец внезапно замолчал, оборвавшись на половине слова. Его уверенный, внимательный и цепкий взгляд мгновенно, словно почуяв чужое присутствие, метнулся в сторону дверного проёма, зафиксировав вошедших братьев Джексон и замершего позади них Майкла. Вслед за ним от нахлынувшего веселья отвлеклась и Авелин — наконец-то, словно очнувшись от какого-то чарующего гипноза, — и медленно перевела свои бездонные голубые глаза в сторону вошедших. Она бросила в сторону застывшего Майкла мимолётный, изучающий взгляд, пока сидящий у её ног незнакомый парень медленно, плавно и с достоинством выпрямлялся в спине, оценивающе и спокойно разглядывая прибывших гостей. В пространстве палаты, вытесняя недавний смех, повисла новая, звенящая, тяжёлая и удушливая тишина. Джессика, прошедшая в светлую, уютную палату вслед за широко и благодушно улыбающимся мистером Морганом, остановилась посреди комнаты и тут же всплеснула руками. Этот жест — всплеск полных, коротких рук в белых медицинских манжетах — был настолько отработанным, привычным и автоматическим, что Майкл, всё ещё застывший в дверном проёме, уловил в нём скрытый, ранящий смысл. В глазах женщины мгновенно вспыхнул знакомый огонёк — смесь лёгкого, чисто профессионального раздражения и глубокой обыденности. Она смотрела на парня, который в этот самый момент лениво, с абсолютным, почти домашним комфортом откинулся на жесткую спинку стула, словно сидел не в больничной палате, а в кресле собственной гостиной. Для Майкла, который всё ещё не мог заставить себя сделать ни единого полноценного шага вперёд, это минутное наблюдение стало сокрушительным откровением. Он отчётливо, до острой боли в висках понял: картину, которую они сейчас застали, медсестра видит далеко не в первый и не во второй раз. Каждый раз, когда Майкл сам, преодолевая усталость, выкраивал драгоценные часы между выматывающими студийными сессиями и жёстким контролем отца, чтобы приехать сюда и побыть с ней, этот темноволосый незнакомец с фотоаппаратом в руках уже был здесь. Он делил с ней это пространство, общался, укоренялся в её повседневной больничной жизни, становясь её привычной и легальной частью. И осознание этой простой истины заставило семнадцатилетнего юношу буквально похолодеть изнутри. Горячая кровь в одно мгновение застыла, превращаясь в леденящую, звенящую пустоту, от которой кончики пальцев сделались совсем онемевшими. — Добрый вечер, ми… О-о-о! Парень, стоило ему только заметить массивную, представительную фигуру мистера Моргана, появившуюся в проёме, тут же прервал свою речь и расплылся в широкой, безупречно открытой и белозубой улыбке, которая уже успела стать Майклу ненавистной за эти несколько секунд. Но как только его цепкий, внимательный взгляд метнулся дальше, за плечо мужчины, бесцеремонно скользнув по вытянувшимся лицам удивлённых братьев Джексон, в его глазах вспыхнуло мгновенное осознание. Незнакомец негромко, оценивающе просвистел сквозь зубы и расслабленно, почти снисходительно усмехнулся, ни капли не смутившись столь внезапного присутствия знаменитой музыкальной делегации. В его позе не было ни грамма робкого трепета перед звёздами шоу-бизнеса. Сразу после этого со стороны больничной койки послышалось шуршание накрахмаленного одеяла. Майкл, чувствуя себя ни живым ни мёртвым, механически, словно ведомый чужой волей, мгновенно метнул туда свой потемневший, полный скрытой муки взгляд. Он заметил, как Авелин, наградившая брюнета нарочито сощуренным, строгим взглядом из-под пушистых ресниц, слабо, но вполне ощутимо стукнула его своим тонким кулачком по плечу и недовольно, предупреждающе мотнула головой, беззвучно призывая наглеца к порядку перед вошедшими. Незнакомец в свою очередь отреагировал моментально, с какой-то лёгкой, сквозящей в каждом движении грацией: он повернулся к лежащей девушке, коротко, шутливо поклонился ей, сидя прямо на стуле, всё с той же неизменной усмешкой на чувственных губах, и картинно поднял руки вверх, раскрывая ладони, будто без боя признавал своё полное поражение перед её безмолвным приказом. Между ними велась своя, тонкая и лёгкая игра, в которой Майклу не было места. Юноша, неотрывно, с замиранием сердца наблюдающий за каждым их мимолётным микро-взаимодействием, за этими понятными только им двоим полувзглядами, домашними жестами и негласными правилами, чувствовал, как его собственное сердце совершает дикий, болезненный кульбит. Оно, только-только начавшее биться в размеренном, относительно спокойном темпе после спасительных объятий Моргана на ресепшене, вдруг резко, как сумасшедшее, перешло на такой оглушительный, бешеный и сильный стук, что тяжёлые удары пульсом отозвались в барабанных перепонках. Перед глазами на мгновение поплыли зловещие тёмные круги, земля ушла из-под ног, и Майкл едва заметно пошатнулся, вынужденный сильнее прижаться спиной к жесткому дверному косяку, чтобы просто не рухнуть на пол на глазах у этого самоуверенного, сильного парня. Каждое новое движение, каждый яростный стук сердца отзывался во вспыхнувших ранах на спине. Тонкая ткань рубашки, местами уже успевшая присохнуть к свежим багровым рубцам, натянулась, причиняя невыносимую физическую муку при малейшем колебании корпуса. Но Майкл этой боли уже практически не замечал — она была ничем по сравнению с той ментальной, разрушительной катастрофой, которая прямо сейчас выжигала его изнутри. Юноша физически осязал, как внутри его грудной клетки, сшибая друг друга в кровавом хаосе, вспыхивает, искрит и плавится слишком много противоречивых, пугающих чувств и мыслей. Это был сокрушительный, удушающий коктейль из чисто детского, беспомощного удивления, глухого, давящего негодования, абсолютной растерянности и серой, беспросветной грусти. Но самыми яркими, доминирующими и жгучими эмоциями, которые железным занавесом мгновенно перекрыли всё остальное, стали дикое, отравляющее душу раздражение, острое недовольство и чистая, концентрированная злость. Та самая ярость, которую Майкл, воспитанный в абсолютной покорности и мягкости, всегда так старательно, со страхом подавлял внутри себя. Сейчас он чувствовал, что, пожалуй, отдал бы всё на свете, разрушил бы эту тихую комнату, только бы иметь право с размаху ударить этого чужака или разбить его массивный фотоаппарат вдребезги прямо здесь, на этих кафельных плитках. И эта внезапная, разрушительная внутренняя жестокость откровенно, до глубин души его пугала. Он не узнавал самого себя в зеркале этих грязных, непривычных чувств. Он привык быть добрым, привык терпеть и подстраиваться, но видеть его рядом с ней, занимающего пространство, которое Майкл считал своей единственной гаванью, было выше его сил. — Здравствуйте, мистер Морган. Очень рад вас видеть. Следующие действия присутствующих добили и без того побледневшего в одно мгновение Майкла, став финальным, сокрушительным аккордом в его ментальной казни. Поднявшегося на ноги парня — высокого, статного, уверенного в каждом своём шаге и жесте — взрослый, суровый мужчина тут же крепко, по-отцовски заключил в широкие объятия. Морган весомо, с глухим стуком похлопал его по широкому плечу, а перед этим, расплывшись в искренней, тёплой и дружелюбной улыбке, приветственно и крепко пожал незнакомцу руку. Они вели себя так, словно были хорошими, проверенными временем приятелями, которые близки по меньшей мере несколько лет, делят между собой общие мужские дела и искренне рады этой встрече. В этот момент Майкл окончательно перестал обращать внимание на внешние раздражители. Мир вокруг него сузился до размеров одной точки, полностью потеряв свои краски. Ему было абсолютно, глубоко плевать на точно таких же удивлённых братьев, застывших рядом с раскрытыми от шока ртами; плевать на Марлона, который, хмурясь, сердито сопя и что-то судорожно, испуганно шепча под нос, всё время настойчиво толкал его локтем в бок, пытаясь донести какую-то важную мысль или расспросить о происходящем. Майкл не смотрел на Авелин, замершую на своей постели под белым одеялом, не видел Джессику, возмущённо подперевшую руки в бока. Весь его мир, вся его сдерживаемая, клокочущая ментальная энергия были намертво, гипнотически прикованы только к этому высокому незнакомцу. Этот парень вёл себя в палате Авелин так, будто являлся здесь не просто частым, желанным гостем, а безоговорочно «своим» человеком, имеющим на эту комнату и на саму лежащую девушку гораздо больше законных прав, чем бледный, избитый артист, сиротливо стоящий у самого порога. Чужак совершенно расслабленно усмехался, скрестив руки на широкой груди, и открыто, с лёгким, едва уловимым превосходством окидывал взглядом молодых Джексонов. — Нет, ну вы посмотрите, он снова тут! Девять вечера почти, а он всё пасётся у кровати! Громко, на всю палату запричитавшая Джессика, стоило только парню наконец отстраниться от мистера Моргана, стала активно, экспрессивно размахивать руками, хмуро и недовольно глядя на нарушителя больничного покоя. А тот — Майкл подметил это про себя с новой, стремительно поднимающейся волной ядовитого раздражения и удушающего негодования — только снова тихонько, бархатисто усмехнулся. Брюнет смотрел на ворчащую медсестру сверху вниз с весёлыми, пляшущими в глубине тёмных зрачков искрами, ничуть не напуганный её строгим тоном. — Каждый раз, как ни зайду, сидит у неё, и выгнать невозможно просто! Настоящее наказание! Дай же ты бедной девочке отдохнуть наконец, она уже сто процентов устала от твоего бесконечного трёпа! Ну всё. Баста. Предел человеческих сил, терпения и воли был пройден, растоптан и сокрушён без остатка. Майкл больше не то что не слышал доносящихся до него слов — он физически перестал воспринимать внешнюю реальность. Перед его взором стояли только эти светящиеся чужим, наглым счастьем глаза незнакомца, его безупречная, горделивая осанка человека, не знавшего домашних кошмаров, и абсолютно самоуверенная, вальяжная поза хозяина положения. Семнадцатилетний юноша, выдержавший сегодня столько испытаний ради этой короткой встречи, чувствовавшейся им как спасение, теперь ощущал себя лишним, ненужным и безжалостно вычеркнутым из чужого сценария. Он стоял на пороге этого праздника, запертый в золотой клетке своего громкого имени, понимая, что в реальном мире, за границами своих прекрасных мечтаний, он снова остался абсолютно, бесконечно одинок. Всё происходящее после этого момента доходило до его сознания словно через толстую, полупрозрачную плёнку или сквозь огромную, многометровую толщу ледяной воды. Звуки искажались, превращаясь в невнятное, глухое эхо, а лица людей казались размытыми силуэтами. Майкл, так и стоя почти посреди просторной палаты, сумел сделать лишь несколько несчастных, глубоко неуверенных шагов вперёд от дверного косяка, прежде чем окончательно замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Потеряв способность двигаться дальше, он упрямо, застывшим каменным взглядом уставился в незашторенное больничное окно. Юноша делал вид, будто его в эту секунду действительно до глубины души интересовали тускло горящие во дворе уличные фонари и далёкий, монотонный шум просыпающегося в темнеющей ночи мегаполиса, а не этот парень. Теодор. Именно так, этим чужим, резким именем назвала незнакомца Авелин, и от звука этого имени у Майкла внутри всё болезненно сжалось. Поведение Теодора было для него… отвратительно? Пожалуй, именно это слово подходило лучше всего. Непонятно? Да, наверное, ведь Майкл никогда не видел, чтобы кто-то посторонний вёл себя с Авелин настолько свободно и защищённо. Но самое главное — это было откровенно, удушающе раздражающе. Внутри Майкла закипала такая буря, от которой хотелось то ли со всей силы, наотмашь ударить этого самоуверенного брюнета, то ли немедленно развернуться и трусливо скрыться, раствориться в бесконечных, пустых больничных коридорах, лишь бы не видеть этого чужого триумфа. Да, определённо, ему хотелось сбежать от этой невыносимой реальности. Сквозь затуманенное, расколотое на части сознание и тяжёлые, вязкие мысли, которые плотно, словно свинец, облепили его потяжелевшую голову, Майклу удавалось улавливать из внешнего мира лишь отдельные реплики и обрывки движений. Но даже этого скудного, рваного восприятия стало для него более чем достаточно, чтобы ощутить, как земля уходит из-под ног. Когда этот парень, тихо усмехаясь, снова расслабленно откинулся на спинку стула и, слегка повернувшись корпусом к кровати, обратился к девушке, а с его влажных губ слетело это мягкое, ласковое, наполненное неподдельным весельем и обыденностью слово — «солнышко», Майкл почувствовал физический удар в грудь. В ту же секунду его мелко, судорожно подрагивающие пальцы, до этого безвольно и беспомощно свисавшие вдоль задеревеневшего, окаменелого тела, непроизвольно, ведомые слепой яростью, сжались в крепкие кулаки. Ногти с такой силой впились в нежную кожу, что внутри ладоней едва не лопались капилляры, оставляя мелкие, глубокие ранки. Семнадцатилетний парень, наверное, даже если бы очень сильно захотел и попытался сейчас успокоиться, просто физически не смог бы разжать эти кулаки — пальцы свело судорогой отчаяния. Когда к Авелин, что-то тихо и доверчиво шепчущей ему в ответ, этот парень снова склонился — непозволительно, удушающе низко, практически касаясь её бледного лица кончиком своего носа, Майкл застыл. Простояв так ещё несколько бесконечных секунд, безвольно глядя в отражение оконного стекла и со всей оставшейся силой сжимая длинные, тонкие пальцы в кулаки, он начал отчетливо понимать: ещё немного, ещё один короткий жест, и он действительно сорвётся. Он не выдержит, взорвётся и вспыхнет, как сухая спичка, брошенная в костёр, если и дальше вынужден будет созерцать эти тёмные глаза, смотрящие на неё с весельем, эту белозубую улыбку, сверкающую исключительно для неё, и слышать эти нарочито мягкие, бархатные и тёплые слова, касающиеся её ушей. Несколько минут, показавшиеся Майклу целой вечностью — долгой, мучительной, липкой и даже какой-то омерзительной, которую он бы больше никогда в своей жизни не хотел бы испытать, — он просто стоял неподвижно. Парень дышал через раз, судорожно глотая воздух, уставившись немигающим, остекленевшим взглядом в ночную темноту за окном и краем уха слушая всё, что происходило буквально в нескольких шагах позади него. — …Я же тебе говорю: всё для тебя, солнышко. Учись. — Спасибо, Тео. Майкл так и не понял до конца, что именно в этот злополучный момент стало для него той самой последней, неподъёмной и тяжёлой каплей, окончательно переломившей его волю. То ли эти чужие слова, пропитанные искренним теплом, произнесённые Теодором прямо перед тем, как он наконец поднялся и направился к выходу, оставив после себя в палате оглушающую, давящую тишину. То ли негромкий, сухой хлопок закрывшейся двери, который Майкл, полностью зацикленный на собственной внутренней боли и пребывавший где-то глубоко в себе, услышал слишком отчётливо, даже болезненно вздрогнув всем телом. То ли, что было вероятнее и страшнее всего, её собственная улыбка. Сжимая своими хрупкими, тонкими пальцами этот тяжеленный, чужой фотоаппарат, Авелин медленно подняла глаза, провожая взглядом парня, уходящего из палаты. Это был единственный раз за весь вечер, когда Майкл, преодолев сковывающий его страх и физическую боль в избитой спине, заставил себя поднять взгляд и устремить его в сторону кровати. И он тут же, в ту же долю секунды горько пожалел, что вообще сделал это. Она улыбалась. Действительно улыбалась ему вслед — искренне, мягко, с какой-то особенной девичьей нежностью и глубоким внутренним теплом. И эта лучезарная улыбка, предназначенная Теодору, почему-то полоснула по сердцу Майкла так жестоко и остро, резанула вдоль по всему его существу, проникая в самые потаённые глубины души. Это было сопоставимо с тем страшным, толстым ножом, который тем ужасным вечером торчал из живота раненой девушки. Боль была настолько идентичной, физически ощутимой и разрушительной, что Майкл в панике почувствовал: нет. Он не справляется. Эта ноша давит его, ломая кости и выжигая лёгкие. Он больше не хочет этого видеть. Не хочет здесь находиться. Не хочет быть свидетелем чужого счастья там, где должна была быть его собственная, выстраданная сказка. — Я спущусь вниз, к Биллу. Этот короткий, глухой шёпот, сорвавшийся с его искусанных губ, прозвучал для присутствующих в палате внезапно и отстранённо, словно говорил вовсе не Майкл, а кто-то другой, занявший его измождённое тело. Юноша не стал дожидаться ответа, даже не взглянув на братьев, застывших в недоумении. Развернувшись на каблуках, он стремительно, почти срываясь на панический, безумный бег, покинул комнату, унося с собой удушливую бурю, сковавшую грудную клетку. Он практически летел по бесконечному, ослепительно яркому больничному коридору. Подошвы его туфель с глухим, резким стуком ударялись о стерильный линолеум, а затем он, перескакивая через две ступени, начал спускаться вниз по лестнице. Каждое резкое движение отзывалось в избитой спине сокрушительными вспышками боли, но Майкл этой физической муки сейчас не замечал. Намного страшнее было то невидимое, омерзительное и душное чувство, которое, словно удавка, затягивалось на его шее. Оно не давало сделать ни одного полноценного глотка воздуха. Парень судорожно, рвано вдыхал и выдыхая, чувствуя, как внутри всё горит от подступающей паники. В какой-то момент, окончательно теряя контроль над дыханием, он резко, дрожащими пальцами схватился за воротник и рванул ткань, безжалостно расстёгивая сразу несколько верхних пуговиц рубашки. Длинные, тонкие пальцы коснулись горячей, пульсирующей кожи на горле. Майкл судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть стоящий в горле горький ком, но легче не становилось. Он совершенно не помнил, как преодолел расстояние с третьего этажа, где осталась палата Авелин, до парковки на закрытой, охраняемой территории медицинского центра. Разум словно стёр эти минуты, оставив лишь ощущение бега сквозь вязкий туман. Оказавшись в салоне автомобиля, который в эту секунду показался ему невероятно тесным, душным и удушающим, Майкл обессиленно откинулся назад, на мягкую спинку кожаного сиденья. Он всё ещё с силой сжимал пальцами собственное горло, словно пытаясь защититься от невидимого врага, а его потерянный, туманный взгляд был устремлен вниз, на собственные ладони, которые крупно, неудержимо подрагивали на коленях. Юноша искренне, до ужаса не понимал, что с ним происходит. Почему эта тёмная, разрушительная злость, стремительно закипающая в его венах и переходящая то в жгучее раздражение, то в острую физическую боль, то в глухое, беспросветное отчаяние, разом, безвольно вытеснила из него все другие, привычные чувства? Это пугало его больше всего. Внутри него не осталось места для той хрупкой, трепетной нежности и безграничной радости, которые он всегда испытывал при одном лишь взгляде на бледную, восстанавливающуюся после ранения девушку. Вся его ментальная энергия, весь его внутренний взор были эгоистично и упрямо прикованы только к нему — к этому уверенному, сияющему Теодору. Билл, сидевший на переднем сиденье, предусмотрительно распахнул перед ним дверцу автомобиля, едва заметив стремительно приближающийся силуэт подростка. Обернувшись назад, мужчина посмотрел на своего подопечного с отчётливо виднеющейся на лице тревогой и ярким, неподдельным удивлением. За все эти дни он не помнил ни одного случая, чтобы Майкл, который обычно задерживался у постели Авелин до самой последней разрешённой минуты, буквально прилетал назад в машину всего спустя каких-то пятнадцать минут после приезда. Парень выглядел ужасно: лицо было раскрасневшимся, запыхавшимся, дыхание — рваным, а худое тело мелко и непрерывно дрожало, словно от сильного озноба. — Майкл? — Билл обеспокоенно нахмурился, вглядываясь в растерянное лицо подростка, который упрямо отказывался поднимать глаза и смотреть на него. Мужчина мягко протянул руку назад и аккуратно, поддерживающе коснулся чужого колена, обтянутого плотной тканью брюк. — Приятель, что стряслось? На тебе лица нет. А Майкл, не поднимая головы, только сейчас, в этой звенящей тишине салона, начинал медленно, с ужасом осознавать, как отвратительно и странно его поведение выглядело со стороны. Что самое страшное — своим внезапным, безмолвным уходом, этим эгоистичным побегом и полным игнорированием он мог глубоко обидеть Авелин. Задеть её хрупкие чувства, заставить расстроиться или, хуже того, спровоцировать слёзы. В голове вспыхнули недавние слова мистера Моргана, который строго предупреждал парней, что после пережитого кошмара её стрессоустойчивость и психика всё ещё находятся в надломленном состоянии. Любые волнения, любые эмоциональные потрясения были для неё сейчас крайне нежелательны и даже опасны. «Придурок. Какой же я эгоистичный придурок», — ментальный голос Майкла исходил горьким самобичеванием. Он поддался глупым, непонятным чувствам, оставив девушку в недоумении из-за какого-то постороннего парня. — Я такой идиот, Билл… Господи, какой же я идиот и придурок, — его голос сорвался на глухой, прерывистый шёпот. Откинув голову на подголовник, Майкл с силой закрыл лицо обеими ладонями, прячась от мира, и крепко, до боли зажмурил глаза, пытаясь остановить подступающие слёзы стыда. — Эй, эй, Джокер, полегче, слышишь меня? Ну-ка прекрати этот монолог, — мягко, но настойчиво перебил его Билл. Он несильно хлопнул парня по колену, привлекая внимание, а затем аккуратно, но уверенно перехватил его запястья, отводя длинные ладони от смуглого, искажённого мукой лица. Майкл, поджав губы, послушно открыл глаза и посмотрел на мужчину. В его карих зрачках плескалась такая концентрированная смесь вины, детской растерянности и глубокой боли, что Билл на несколько мгновений даже растерялся, ошеломлённый силой эмоций, бушевавших в душе семнадцатилетнего артиста. Мужчина понял, что дело здесь далеко не в физической боли от побоев Джозефа. Здесь произошло что-то, что ударило парня прямо в сердце. — Так, приятель, давай сделаем вот как, — Билл ободряюще улыбнулся, стараясь вернуть подростку ощущение безопасности. — Ты сейчас делаешь глубокий вдох, успокаиваешься и по порядку рассказываешь мне, что там произошло, ладно? А я внимательно, не перебивая, тебя выслушаю. Давай, пересаживайся на переднее, так будет удобнее говорить. Мужчина ещё раз мягко похлопал Майкла по плечу, а после, решительно хлопнув массивной дверью автомобиля, выбрался на прохладный ночной воздух, чтобы обойти машину и открыть перед ним переднюю пассажирскую дверцу, приглашая к честному, спасительному разговору. Несколько долгих, томительных секунд после того, как Майкл пересел на переднее сиденье, в салоне автомобиля царило абсолютное, звенящее молчание. Юноша сидел неподвижно, уставившись невидящим, глубоко задумчивым взглядом в лобовое стекло. Он упрямо вглядывался в глухую ночную темноту, раскинувшуюся за пределами парковки, словно отчаянно пытался отыскать там ответы на разрывающие его душу вопросы. Билл, проявив истинную мудрость, не торопил своего юного подопечного. Мужчина расслабленно скрестил руки на широкой груди и молча наблюдал за подростком, сопереживая ему и всматриваясь в его напряжённый профиль с той же мягкой задумчивостью и пристальной внимательностью. Наконец, тяжело, со свистом выдохнув скопившуюся в лёгких духоту, Майкл медленно повернулся корпусом к Биллу. Мужчина сразу заметил, как парень густо замялся, а его растерянные, потемневшие от нахлынувших чувств глаза начали лихорадочно бегать по лицу телохранителя. Майкл судорожно, в панике обдумывал, с чего начать и как правильно, не показавшись смешным или эгоистичным, облечь в слова ту хаотичную бурю, что бушевала внутри него. — Говори всё так, как оно есть на самом деле, Майк. Прямо, без прикрас. Я пойму тебя, обещаю, — тихо произнёс Билл, мягко качнув головой и глядя на юношу с бесконечным отцовским пониманием. Майкл бросил короткий, мимолётный взгляд в сторону бокового окна — туда, где за толстым стеклом, в густеющих сумерках подступающей ночи, сиротливо пустовала тёмная парковка медицинского центра. Сделав глубокий, рваный вдох, парень судорожно сжал длинными пальцами край собственной рубашки, сминая тонкую ткань. — Мы просто зашли в палату, Билл, а там… — только-только начав говорить, Майкл, сам того не контролируя, болезненно и горько поморщился, словно от невыносимой зубной боли. От этого резкого проявления эмоций даже Билл, сидевший к нему вполоборота, удивлённо вскинул свои светлые брови. — Его зовут Теодор, — продолжил Майкл, и в его голосе прорезались несвойственные ему ранее жёсткие, ревнивые нотки. — И она ему улыбается, Билл, понимаешь? Улыбается так ярко, так тепло… будто… будто он для неё значит что-то особенное! Замявшись на полуслове и не зная, куда деть скопившуюся внутри разрушительную энергию, Майкл вдруг резко дернул ногой и раздраженно, с глухим стуком пнул резиновый коврик внизу под приборной панелью. Однако, тут же поймав на себе внимательный, предостерегающий взгляд мужчины, он виновато замер. Тяжело вздохнув, юноша с ещё большей силой стиснул лёгкую ткань рубашки, едва не вырывая пуговицы с корнем. — Он улыбался ей, Билл! Всё время, пока мы там стояли, он не сводил с неё глаз и улыбался! Ещё и зовёт её так ласково — «солнышко». А под конец оставил ей какой-то свой огромный фотоаппарат… Зачем? Зачем вообще это нужно, если я… если бы она попросила, я бы сам мог достать для неё лучшую камеру в мире! Любую вещь! А этот… Он некрасивый даже! Замолчав, Майкл устало, обессиленно выдохнул. Его плечи опустились. Склонив голову, он с тихим стоном уткнулся лицом в собственные раскрытые ладони, плотно прикрывая глаза и пытаясь отгородиться от стоящего перед взором образа. — Всё это выглядит так глупо со стороны, Боже… Он раздражает меня, Билл. Кажется, правда. Нет, я не просто раздражён, я действительно безумно злюсь! Зачем он сидит к ней настолько близко? Зачем говорит все эти слова? Ещё и ведёт себя в её комнате так, будто он… будто он имеет на неё все права, будто он там… — подняв голову, Майкл неопределённо и беспорядочно взмахнул обеими руками в воздухе. Он физически ощущал, как внутри него, стремительно поднимаясь к самому горлу, вновь закипает глухое, ядовитое раздражение. Эмоции захлестнули его с такой силой, что парень едва не потерял контроль: он уже готов был с размаху ударить руками по пластиковой обшивке передней панели автомобиля. От этого опрометчивого шага машину и самого Майкла спас только Билл. Мужчина среагировал мгновенно и молниеносно: его широкая, сильная ладонь вовремя и с поразительной точностью перехватила тонкие запястья подростка в воздухе, мягко, но надёжно фиксируя их и гася опасный порыв. Повернувшись к телохранителю, Майкл виновато затих и бросил на него робкий, извиняющийся взгляд, тяжело дыша через нос. И в эту самую секунду он кое-что заметил. Всё то искреннее волнение, напряжение и недоумение, которые до этого момента отчётливо читались на лице Билла, пока парень захлёбывался своей сумбурной речью, вдруг вмиг, одним разом сошли на нет. Лицо мужчины разгладилось. Оно стало если не сказать расслабленным, то максимально, поразительно спокойным. Крупные ладони Билла мягко отпустили запястья юноши. Глаза мужчины, смотревшие на Майкла с каким-то глубинным, тёплым пониманием, слегка прищурились, отчего в их уголках прорезались лучики едва заметных, добрых морщинок. На губах Билла заиграла слабая, но совершенно отчётливая, понимающая улыбка старшего товарища, который внезапно разгадал самую главную и милую тайну своего подопечного. Майкл, растерянно разглядывая эту перемену в выражении лица мужчины, бессильно опустил руки на колени. Его воинственный пыл окончательно угас, уступив место полному замешательству. Юноша смотрел на улыбающегося Билла круглыми, захлопавшими глазами, совершенно не понимая, почему его искреннее, выстраданное горе вызвало у всегда сурового телохранителя такую странную, тёплую реакцию. — Ты что, смеёшься надо мной? Билл… — нахмурившись так сильно, что между тонкими бровями залегла глубокая, обиженная складка, неверяще прошептал парень. Он смотрел на своего телохранителя округлившимися, полными искреннего недоумения глазами, в которых сквозила чистая детская ранимость. И ведь правда — мужчина, сдерживая рвущийся наружу смех, лишь покачал головой. Он на несколько секунд отвернулся в сторону, устремляя задумчивый взгляд куда-то сквозь лобовое стекло, в густую темноту калифорнийской ночи. И именно в этот момент на его обветренных губах расцвела улыбка — гораздо шире, открытее и очевиднее, чем та, что играла секундой ранее. Билл сейчас выглядел так, будто вся эта сбивчивая, эмоциональная тирада, которой Майкл только что безжалостно обрушил на него всю тяжесть своей израненной души, была для взрослого мужчины чем-то до безумия забавным, милым и по-доброму смешным. В голове Майкла эта картина никак не укладывалась. Не может этого быть. Он ведь доверил ему свою самую сокровенную, разрывающую на куски боль, он сбежал из палаты, едва сдерживая тошноту от обиды и непонимания, а человек, которого он считал своей единственной опорой в этот кошмарный вечер, просто забавлялся! — Ты действительно смеёшься! Билл! — возмущённо, сорвавшись на высокий, растерянный возглас, воскликнул парень. Позабыв на мгновение и про ноющую, избитую спину, и про всякую осторожность, Майкл порывисто навалился всем корпусом вперёд, сокращая расстояние между сиденьями. Ведомый чувством несправедливости, он начал несильно, обиженно стучать своими длинными, тонкими пальцами по крепким, широким плечам мужчины, словно пытаясь силой выбить из него эту невыносимую, понимающую ухмылку. Его удары были слабыми, беззащитными и совсем не ранили — в них было лишь отчаянное желание быть услышанным и принятым всерьёз. Билл, который мог бы легко остановить это нападение одним движением, позволил подростку выплеснуть первую вспышку негодования. Лишь через пару секунд его сильные, надёжные пальцы вновь молниеносно, но поразительно бережно перехватили тонкие запястья Майкла в воздухе. Мужчина улыбнулся ещё шире, и из его груди наконец сорвался короткий, бархатистый и негромкий смешок, мгновенно заполнивший уютное пространство притихшего салона. Одновременно с этим, мягко и безболезненно оттолкнув подростка обратно на его пассажирское место, заставляя Майкла послушно прислониться к прохладной кожаной спинке переднего сиденья, Билл полностью развернулся к нему корпусом. Положив одну руку на рулевое колесо, он посмотрел на взъерошенного, тяжело дышащего семнадцатилетнего артиста невероятно тёплым, проницательным и глубоким взглядом, в котором больше не осталось места для суровости. В этом взгляде читалась вековая мужская мудрость человека, который слишком хорошо понимал, что за прекрасное и мучительное чувство прямо сейчас впервые в жизни ломало изнутри этого парня. — Ты влюблён, Майкл. Намертво, по самые уши влюблён, — пожав своими широкими плечами, поразительно просто и буднично произнёс мужчина.

My Moon My Man

Feist

От этих слов у Майкла, неотрывно смотревшего на него, в буквальном смысле этого слова глаза на лоб полезли. Ему показалось, будто в замкнутом пространстве автомобиля средь бела дня разорвался оглушительный снаряд. Стоило чужому, спокойному голосу озвучить это запретное, пугающее определение, как всё внутри юноши — каждая клеточка его существа, всё его сознание, отчаянно протестуя и взрываясь миллионами искр — одним мощным рывком поднялось высоко вверх. Сердце испуганно пропустило удар, а сам парень буквально подскочил на переднем сиденье, едва не ударившись головой о мягкую обшивку потолка. — Ты что, с ума сошёл?! Билл! Да как ты вообще… Я не… Это неправда! — его голос сорвался на испуганный, звенящий фальцет. Майкл судорожно замахал руками, готовый до хрипоты, до последнего вздоха оспаривать это безумное заявление. Однако договорить парень так и не успел. Билл бесцеремонно и жёстко перебил его на полуслове. Мужчина резко подался вперёд, наклонившись к самому лицу подростка, отчего его тёмный силуэт полностью перекрыл собой тусклый свет уличных фонарей, проникавший сквозь лобовое стекло. Взгляд телохранителя стал цепким, пронзительным и тяжёлым. — Ответь мне только на один вопрос, приятель, — вкрадчиво, понизив голос до глухого шёпота, произнёс Билл, не давая Майклу возможности уклониться от ответа. — Если этот Теодор прямо сейчас… склонится к ней и поцелует Авелин. В губы. Что ты сделаешь? На несколько долгих, невыносимо растянутых секунд в салоне воцарился кромешный, вакуумный вакуум. В голове Майкла в этот момент судорожно, в безумном ритме крутились вязкие, громкие, оглушительные и абсолютно непонимающие мысли. Смысл сказанного Биллом никак не хотел укладываться в сознании, метался из стороны в сторону, напоминая дикую, кричащую обезьяну, которая со всей силы без остановки хлопает медными тарелками, создавая невыносимый хаос. Майкл просто застыл. Он превратился в ледяную статую, неверяще, остекленевшим взглядом уставившись на суровое лицо Билла. Во-первых, он физически не мог поверить в то, что этот взрослый, серьёзный мужчина вообще говорит ему, Майклу Джексону, что-то подобное, напрямую связывая его имя и имя Авелин в таком контексте. Влюблён? Что это вообще значит — «влюблён»? В его понимании, влюблённость — это ведь было чем-то далёким, книжным, глянцевым, тем, о чём он пел на сцене ради красивого образа для восторженных фанаток. Это когда пишут стихи, когда… Но Авелин? Авелин — его подруга! Самая близкая, самая хорошая, самая чистая и нежная… Да, она безумно красивая, но ведь это совсем другое! А во-вторых — и эта мысль обожгла его сознание ядовитой кислотой — какого, чёрт возьми, подонка этот чужак вообще должен целовать её?! С какой стати?! — С какого это чёртового бодуна он вообще должен целовать её, Билл?! — нахмурившись так сильно, что глаза превратились в узкие, тёмные щелки, уже вслух, с нескрываемой яростью выплюнул Майкл. Его левая рука мёртвой хваткой вцепилась в кожаную обивку сиденья, пальцы судорожно побелели, а ногти глубоко вдавились в податливый материал, едва не разрывая шов. Но было уже поздно. Воспалённый, уставший и до предела взвинченный за этот страшный день мозг, проигнорировав все внутренние запреты, настойчиво и с пугающей, кинематографичной чёткостью предоставил ему эту картину. Перед глазами Майкла, вытесняя ночную темноту, ярко вспыхнуло видение: вот Теодор, этот сильный, уверенный в себе брюнет, снова склоняется к её подушке. Точно так же, как пару минут назад в палате. Только на этот раз его крупные, загорелые пальцы бесцеремонно и мягко запускаются в её рассыпанные по плечам, белоснежные, пахнущие ромашкой волосы. Он властно притягивает её хрупкое лицо ближе к себе, Авелин послушно прикрывает свои бездонные голубые глаза, и Теодор накрывает её губы своими… Блять. Это короткое, запретное матерное слово, которое Майкл никогда не позволял себе произносить вслух, ментальной вспышкой взорвалось в его черепной коробке. Внутри всё рухнуло, оставив после себя лишь выжженное поле и дикую, первобытную ярость. Мысль о том, что чужие губы могут коснуться его Авелин, отозвалась в груди такой яростной, удушающей и концентрированной болью, что парень судорожно глотнул воздух, чувствуя, как его окончательно затапливает пониманием собственной беспомощности перед этим великим и страшным чувством. — Ты только что ответил на свой вопрос, Майкл. И в первую очередь — самому себе. Очень надеюсь на то, что ты это наконец понял, — негромко, но веско добавил мужчина, плавно вскидывая свои светлые, выцветшие на калифорнийском солнце брови и проницательно глядя на застывшего парня. Всё, на что был физически способен Майкл в данную секунду, в этот застывший, лишенный воздуха миг — это безмолвно, в самом прямом смысле этого слова, пялиться на мужчину. Он смотрел на Билла с таким выражением лица, будто видел его впервые в жизни. Словно перед ним на водительском сиденье сейчас находился вовсе не его верный, надёжный Билл, которого он знал уже добрые несколько лет и с которым делил самые мрачные тайны своей сценической жизни, а какой-то космический, пугающий инопланетянин. Существо, которое мало того что выглядело чужеродно, так ещё и разговаривало с ним на абсолютно неизвестном, непостижимом языке. Как минимум для самого Майкла язык, на котором только что изъяснялся Билл, сейчас действительно казался пугающей абракадаброй, ломающей привычные рамки его сознания. Юноша судорожно пытался сопоставить услышанное со своим внутренним миром, и этот процесс отзывался в голове ментальным взрывом. Да, он любит Авелин — Майкл признавался себе в этом уже неопределённое, несосчитаемое количество раз, засыпая после изнурительных концертов или сидя у её постели. Он любил её свято, чисто, как самое дорогое существо на всей этой жестокой планете. Да, он, возможно — ладно, кого он обманывал, точно и очень часто — заглядывался на неё. Он часами мог украдкой разглядывать плавный изгиб её шеи, пушистые ресницы, бледную кожу и мягкие светлые волосы, каждый раз искренне, до глубины души поражаясь этой хрупкой, неземной чужой красоте. И если признаться себе в полной, абсолютной темноте своего сердца: ничья больше красота в этом мире, ни одно лицо самых признанных красавиц Голливуда или восторженных фанаток никогда не трогало его так сильно, как её. Если вообще не сказать честно — не трогало и не волновало вовсе. Но влюблён?.. Это простое, весомое слово пугало его до дрожи в коленях. Влюблён — это ведь было совершенно про другое, про взрослых. Парень и девушка. Возлюбленные. Свидания, поцелуи, тайные прикосновения, таинственная связь двоих, скрытая от посторонних глаз. Это было то самое запретное, сакральное чувство, о котором его с таким маниакальным упорством, дотошно и бесцеремонно расспрашивала наглые репортеры и пресса на каждой пресс-конференции, выворачивая его наизнанку и пытаясь отыскать в его жизни то, чего, как был уверен сам Майкл, никогда не существовало. То, от чего он всегда смущённо и испуганно открещивался, прячась за маской скромного, увлечённого только музыкой мальчика. Или на самом деле всё это было? Было прямо здесь, внутри него, росло и крепло с каждым днём, с каждым её вздохом и улыбкой, пока он слепо отказывался называть вещи своими именами? Воспалённый мозг Майкла, уставший от сегодняшней боли, страха и шока, теперь окончательно капитулировал перед этой очевидной, светлой и одновременно мучительной истиной. Осознание хлынуло в его душу горячей, сбивающей с ног волной. Он не просто оберегал её как друга. Он ревновал её. Он желал, чтобы её взгляд, её улыбка принадлежали только ему одному. И от этого открытия, сделанного в полумраке душного автомобиля под бдительным взглядом телохранителя, Майклу стало почти физически трудно дышать, а его сердце забилось с новой, растерянной и трепетной силой. — Эй, эй, полегче. Спокойно, Джокер. Ну-ка посмотри на меня. Это абсолютно нормально, слышишь? Нормально, ладно? — заметив, как расширились до самых краёв радужки зрачки парня, как рвано сбилось его дыхание, превращаясь в частые панические глотки, и какой безумный, мечущийся взгляд устремился по всему полумраку салона, поспешил вразумить его Билл. Мужчина подался ещё ближе, уверенно дотянулся до худого плеча парня и с силой, ощутимо, чтобы Майкл физически почувствовал эту приземляющую, реальную опору, сжал его, заставляя зафиксироваться на одном месте. Телохранитель видел, что подростка сейчас просто утаскивает в глубокую ментальную воронку, и его нужно было срочно возвращать назад. — Этого не может быть… Так нельзя… Так просто нельзя, Билл! Слышишь меня, так нельзя! — глядя на мужчину огромными, испуганными и широко распахнутыми глазами, в которых дрожали первые горячие слёзы, почти закричал Майкл. Юноша чувствовал, как внутри его грудной клетки всё сначала сжимается в тугой, ледяной узел, перекрывая доступ к кислороду, а после разом, оглушительно взрывается, разлетаясь мириадами раскалённых осколков. Эмоциональный шок был настолько силён, что Майкла начало буквально ломать физически: он то судорожно вжимал собственные плечи вглубь, пытаясь сжаться, защититься от этого пугающего открытия, то резко дёргался всем телом, беспомощно прислушиваясь к своему собственному, свистящему и опасно сбитому дыханию. Как так? Этого просто не могло происходить на самом деле. Не может ведь? Нет, конечно же, не может! Протест вырывался из каждой щели его сознания, выстраивая глухие оборонительные стены. Это ведь Авелин… Это та самая Авелин, с которой он чисто случайно, чудом познакомился в свои двенадцать лет. Тот далёкий, солнечный день до сих пор стоял перед его глазами во всех красках: вот он, уставший после репетиций мальчишка, подходит к высокому сетчатому забору и замечает там, на той стороне, незнакомую, хрупкую светловолосую девочку, которая сидела в тени деревьев и увлечённо, не замечая ничего вокруг, читала толстую книгу. Она была его оазисом, его чистым, невинным воспоминанием из детства, где не было шоу-бизнеса, контрактов, криков отца и бесконечной работы. Она была его лучшим, единственным настоящим другом. Это ведь была Авелин. Как этот святой образ в его голове мог внезапно трансформироваться во что-то настолько… земное, взрослое, собственническое и пугающее? — Это же Авелин, Билл! — повторил он уже вслух, сорвавшись на панический, ломающийся отзвук. Теряя остатки контроля, Майкл порывисто протянул руки вперёд и с отчаянием утопающего мёртвой хваткой вцепился длинными, дрожащими пальцами в чужие крепкие, надёжные предплечья Билла, словно мужчина был единственным плотом в этом штормящем океане. — Это неправильно, Билл, понимаешь?! Это совсем неправильно! Что мистер Морган скажет, если узнает? Он же доверил её нам, он считает меня… другом! А Джозеф? О господи, если Джозеф хоть краем уха прослышит, что я отвлекаюсь на Ави, он же уничтожит и меня, и её, он запрёт меня на студии навсегда! А сама Авелин? Что она подумает?! Нет, это же… Нельзя так… Нельзя, нельзя, — запинаясь, путаясь в слогах и буквах, стал испуганно бормотать Майкл. Его силы окончательно иссякли. Юноша бессильно опустил свой безумный, бегающий взгляд вниз, на собственные колени, чувствуя, как всё его сознание, каждую мысль и каждый нерв намертво сковывает острая, холодная, как охотничий нож, паника. Ему казалось, что совершив это внутреннее признание, он нарушил какой-то негласный, священный закон, и теперь его хрупкий мир, который он так долго и бережно строил вокруг своей светловолосой подруги, неумолимо рушится, погребая его под своими обломками. — Майкл. Майкл, тихо. Посмотри на меня. На меня смотри, — крепко сжав худые, напряжённые плечи парня, отчего тот даже болезненно шикнул, сквозь плотно сжатые зубы втянув прохладный воздух салона, низким и невероятно твёрдым голосом произнёс Билл. В этом хрипловатом, размеренном голосе мужчины, в каждой его интонации и каждом звуке таилось и сквозило такое непоколебимое, монументальное спокойствие и железная, абсолютная уверенность, какие Майклу за всю его недолгую, полную хаоса и чужих приказов жизнь встречались крайне редко. Этот тон не терпел возражений, он буквально принуждал к миру, обещал спасение и даровал твёрдую почву под ногами прямо посреди бушующего ментального шторма. Билл говорил как человек, который точно знает выход из этого тупика. Вот только в чём именно заключалась эта спасительная уверенность — семнадцатилетний парень пока совершенно не знал, теряясь в догадках. Медленно, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление, Майкл поднял свой потемневший, испуганный взгляд. Всё так же крепко, до судорожного онемения в пальцах и побеления костяшек сжимая плотную ткань чужой куртки на предплечьях Билла, юноша действительно увидел в чужих глазах отчётливо плескавшуюся силу. Она была твёрдой, тихой, монолитной и совершенно непоколебимой. От этого пронзительного, понимающего взгляда взрослого мужчины парень на мгновение даже замер, прекратив свои хаотичные, панические движения, и уставился на телохранителя во все глаза, жадно впитывая чужое хладнокровие, как глоток ледяной воды после изнурительного бега. — Плевать на Джозефа, Майкл. С высокой колокольни плевать на мистера Моргана и на то, какие мысли закрутятся в их головах, если они о чём-то пронюхают, — спокойно, без тени сомнения или робости отчеканил Билл, отсекая любые чужие страхи парня одним коротким, рубящим словом. Не ожидая услышать чего-то настолько резкого, дерзкого и по-настоящему бунтарского от всегда исполнительного, строгого телохранителя, а особенно — в сторону глубоко уважаемого, сурового отца Авелин, Майкл удивлённо округлил глаза. Логика подростка, привыкшего подчиняться авторитетам и безукоризненно следовать правилам из страха наказания, трещала по швам. Он растерянно, почти испуганно уставился на Билла, гадая, как у того вообще повернулся язык произнести подобное вслух в адрес столь влиятельных взрослых. Мужчина, заметив эту чисто детскую, наивную и такую искреннюю реакцию молодого артиста, несильно улыбнулся и коротко усмехнулся в усы. Он плавно откинулся назад, на кожаную спинку своего водительского сиденья, ослабляя хватку на худых плечах парня, но при этом ни на миг не разрывая с ним плотного ментального контакта. — А они ничего и не узнают, Майк, — уже гораздо мягче, с тихой родительской теплотой продолжил Билл, расслабленно качнув головой. — До тех пор, пока ты сам не сделаешь какую-нибудь глупость и не выдашь себя с потрохами. Ну, точнее, Джозеф уж точно останется в полном неведении… Если, конечно, у тебя не сорвёт крышу окончательно от переизбытка чувств, и ты не полезешь целовать её прямо посреди вашей гостиной, на глазах у всего вашего большого семейства. Усмехнувшись ещё шире, Билл лукаво и понимающе подмигнул застывшему парню. От этой внезапной, слишком прямой, интимной и откровенной шутки Майкл вспыхнул до самых корней волос. Он почувствовал, как к щекам и шее волнообразно прилил обжигающий, стыдливый жар, заставивший смуглую кожу пойти пунцовыми пятнами. Юноша резко откинулся назад, отстраняясь от мужчины и буквально вжимаясь, прячась в глубину своего пассажирского кресла. Он шумно, сбивчиво выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и поспешно опустил глаза вниз, утыкаясь взглядом в пространство между сиденьями, лишь бы Билл не видел этого вселенского смущения. Судорожно, хаотично теребя тонкими, длинными пальцами тёмную круглую пуговицу на своей рубашке, Майкл, как бы он ни старался, как бы отчаянно ни призывал на помощь свой здравый смысл и строгое воспитание, никак не мог отогнать одну-единственную, навязчивую мысль. Она занозой засела в голове. Его собственное, воспалённое и уставшее воображение раз за разом, с каким-то изощрённым, сладостным упорством подкидывало ему яркие, живые картинки, от которых внутри всё переворачивалось. «Если ты не станешь целовать её прямо в вашем доме». Целовать Авелин. Самого дорогого, хрупкого и чистого ангела в его жизни. Если вспомнить ту удушающую, ядовитую боль, которая сковала его лёгкие всего несколько минут назад в больничной палате, когда он представлял, как этот самоуверенный, чужой Теодор склоняется к её подушке… и сравнить с тем, что происходило в его груди прямо сейчас, в эту самую секунду… Стоило ему примерить эту гипотетическую ситуацию на себя — представить, как он сам, своими собственными губами касается её мягких, вечно сухих от больничного воздуха губ, как его ладони бережно перебирают светлые, шелковистые пряди, — и внутри всё замирало от благоговейного, сладкого и пугающего трепета. Сердце делало дикий, сумасшедший удар, с силой ухая где-то в районе горла, а дыхание перехватывало так, словно он падал в глубокую бездну. Это было совершенно новое, незнакомое и пугающее ощущение, заставлявшее кожу покрываться мелкой, дрожащей щекоткой. Резко, отчаянно мотнув головой, пытаясь физически вытряхнуть из черепной коробки эти запретные, переворачивающие сознание образы, Майкл вскинул голову. Он упрямо, стараясь придать лицу строгое выражение, посмотрел на тихо усмехающегося мужчину. Глупая, сумасшедшая голова. Ему нельзя об этом думать. Просто нельзя. Это кощунство по отношению к их дружбе. — Она моя подруга, Билл… Самая лучшая, самая близкая подруга. С самого детства, понимаешь? Мы ведь… мы ведь выросли вместе, — вздохнув так тяжело и обречённо, словно на его худые плечи обрушилась вся тяжесть земного шара, снова попытался защититься Майкл. Он устало и умоляюще глядел на телохранителя, отчаянно надеясь, что Билл согласится с ним, поддержит эту ложь во спасение и вернёт его в привычный, безопасный мир, где всё было просто, понятно и разложено по полочкам. Билл на эти примирительные, наивные слова лишь коротко, иронично хмыкнул в кулак, качнув головой. От этого звука парень мгновенно почувствовал себя неловко, глупо и ужасно уязвимо — так, словно он только что с самым серьёзным и важным видом произнёс абсолютную, глупую детскую бессмыслицу, способную лишь позабавить взрослого, повидавшего жизнь человека. Но Билл не посмеялся над ним открыто. Он не стал надсмехаться над его святой растерянностью перед лицом первой настоящей взрослой драмы. Мужчина лишь склонился чуть ближе к центральной панели автомобиля, по-прежнему держа мощные руки скрещенными на груди, и очень ровно, спокойно произнёс: — С детства, Майкл. Всё правильно, отрицать не стану, память у меня хорошая. Вот только вы оба уже давно переросли те времена, когда строили песочные замки и прятались от дождя под общим навесом. Вы больше не являетесь детьми, Майк, как бы сильно ты ни цеплялся за это прошлое, — качнув головой из стороны в сторону, поразительно мягко добавил Билл, глядя на взъерошенного, бледного подростка с той затаённой, глубокой отцовской любовью и гордостью, которую Майкл никогда в жизни не получал в собственном доме. На губах мужчины, вместо прежней коварной усмешки, теперь играла понимающая, бесконечно тёплая и поддерживающая улыбка старшего товарища. — То, что прямо сейчас ломает тебя изнутри, выжигая всё дотла — это самые настоящие, живые человеческие чувства, Майк. И от них ты не сможешь убежать, как бы быстро ни бегал по больничным лестницам и как бы громко ни хлопал автомобильными дверями, скрываясь от реальности. Билл сделал небольшую паузу, давая своим словам глубоко осесть в воспалённом сознании юноши, и продолжил, ещё больше понизив свой густой голос: — Эта дикая, слепая злость, которую ты испытал при виде того парня в палате, это сумасшедшее желание разбить его камеру и стереть эту ухмылку с его лица, этот липкий, удушающий страх всё испортить и показаться Авелин лишним — это не ошибка природы и не твоё сумасшествие. У этого состояния есть совершенно чёткое, взрослое название, парень. Это называется ревностью. И ревнуешь ты её не как маленькую сестрёнку, которую боишься делить с чужаками в играх у забора. Ты ревнуешь её как мужчина, который до смерти боится потерять свою единственную, любимую женщину. Ты вырос, Майк, сам того не заметив за бесконечными репетициями. И она выросла тоже, превратившись в прекрасную девушку. Твоё сердце просто обогнало твои собственные мысли, оно поняло всё гораздо раньше тебя самого. И в том, что ты любишь её сильнее, глубже, отчаяннее и собственнически, чем просто хорошего друга, нет абсолютно ничего грязного, постыдного или неправильного. Это, пожалуй, самое чистое, искреннее и настоящее чувство, которое вообще умудрилось зародиться в твоём чертовски сложном, фальшивом и пластиковом мире шоу-бизнеса. Так что прекрати наказывать себя за то, что ты наконец-то ожил и чувствуешь всё это так остро. Майкл слушал этот неторопливый, весомый монолог, и внутри него, вопреки всем былым страхам и запретам, постепенно начинала разливаться странная, робкая и умиротворяющая тишина. Паника, ещё минуту назад разрывавшая его сознание на части и заставлявшая задыхаться, медленно отступала, послушно подчиняясь этой простой, но такой сокрушительной мужской логике Билла. Слова телохранителя легли на израненную душу исцеляющим бальзамом. Юноша бессильно откинул голову на кожаный подголовник, окончательно расслабляя затёкшие плечи, прикрыл глаза и сделал первый за этот долгий, мучительный вечер глубокий, полноценный вдох. Напряжение покидало его тело вместе с выдохом. Майкл физически ощущал, как его жизнь, его привычный внутренний мир прямо сейчас, в полумраке душного автомобильного салона под мерный рокот ночного города, безвозвратно, навсегда и окончательно разделились на хрупкое, детское «до» и неизведанное, пугающее, но такое манящее взрослое «после». Однако оставалось одно «но» — слишком весомое, непреодолимое и пугающее, чтобы, вопреки всем спасительным доводам Билла и первому осознанию внутри, Майкл мог действительно со спокойной душой выдохнуть скопившуюся в лёгких духоту. Это препятствие стояло перед ним глухой, неприступной стеной, разбивая вдребезги любые робкие надежды, едва успевшие зародиться в его израненном сердце. — Но для Ави я всё ещё остаюсь просто другом, Билл. Самым обычным, привычным лучшим другом, который был рядом с ней с самого раннего детства, — парень горько, едва заметно покачал головой из стороны в сторону и бессильно пожал худыми плечами, пытаясь выдавить из себя слабую, вымученную улыбку, которая больше походила на тихую судорогу. — И если я… если я действительно… — запнувшись на полуслове и почувствовав, как горло мгновенно перехватило спазмом, Майкл приглушённо прокашлялся. Он на мгновение отвёл свой потемневший взгляд в сторону, упрямо всматриваясь в темноту за стеклом. Это страшное, лишающее воли слово «влюблён» так и осталось непроизнесённым, сиротливо пропущенным между строк, зависнув в удушливом пространстве салона невидимым, но осязаемым призраком. Юноша просто физически не мог заставить свой язык облечь в звуки то, что до сих пор казалось ему святотатством. — Это ведь далеко не значит, Билл, что она испытывает ко мне то же самое… — так и не найдя в себе сил договорить эту фразу до логического, безжалостного конца, Майкл шумно, судорожно выдохнул через нос. Его длинные пальцы, лихорадочно подрагивая, намертво вцепились в плотную ткань собственных брюк в районе коленей, сминая её с такой силой, словно он пытался удержать ускользающую из-под ног реальность. Сама мысль о том, что его чувства могут оказаться безответными, или, что ещё хуже, напугают Авелин и заставят её оттолкнуть его, отзывалась в груди невыносимой, тупой болью. И Билл, в который уже раз за этот сумасшедший вечер, всего лишь одним своим долгим, проницательным взглядом заставил парня почувствовать себя по-детски глупо, наивно и обезоруживающе уязвимо. В этих мудрых серых глазах телохранителя читалось такое явное, снисходительное понимание, будто всё, что Майкл сейчас с таким трагизмом озвучивал, на самом деле являлось лишь несуразной, выдуманной им самим глупостью. Очередной баррикадой, которую его напуганный разум возводил из чистого страха перед будущим. Подростковой слепотой, которую он, семнадцатилетний, запутавшийся в собственных речах парень, был просто не в силах premature осознать и разглядеть. Пока ещё не в силах. Билл ничего не ответил ему сразу — он не стал спорить, приводить новые аргументы или разубеждать юношу словами. Мужчина лишь понимающе хмыкнул, плавно подался всем своим крупным корпусом вперёд, сокращая расстояние между сиденьями, и по-свойски, крепко похлопал Майкла по натянувшемуся плечу. Его широкая, тёплая ладонь на несколько секунд задержалась на худом суставе, а затем мужчина несильно, но ощутимо сжал его, заставляя парня поднять голову и прямо посмотреть на себя. На обветренных губах телохранителя играла мягкая, бесконечно тёплая и какая-то подлинно отцовская улыбка. — Жизнь — чертовски сложная и запутанная штука, сынок, — покачав головой, негромко, но поразительно веско произнёс Билл, и это простое, неосознанное обращение «сынок» отозвалось в душе Майкла странным, щемящим эхом. Парень грустно, понимающе улыбнулся в ответ и медленно опустил взгляд вниз, задумчиво кивая своим собственным мыслям. Как минимум его собственная жизнь, сколько он себя помнил, всегда была именно такой — сложной, перегруженной чужими ожиданиями, обязательствами и вечным страхом оступиться. А сейчас, в этот самый момент, она и вовсе превратилась в какой-то невообразимый, завязанный намертво узел. — И всё же, какой бы беспросветной и тяжёлой она ни казалась тебе порой, Майк, самое главное в ней — это люди, которые искренне окружают тебя. Твой надёжный тыл. А у тебя, парень, есть она, — Билл выразительно кивнул в сторону больничного корпуса, скрытого в ночной тишине. Усмехнувшись, Майкл вновь вскинул взгляд на мужчину, судорожно поджав губы. В самой глубине его грудной клетки, где-то под рёбрами, в эту секунду что-то сладко, мучительно и невероятно волнительно защемило, заставляя сердце пропустить короткий удар. «У тебя есть она». Эти слова звучали как величайший дар и одновременно как огромная ответственность, от которой кружилась голова. — И Авелин дорожит тобой сильнее, чем кем-либо в этом мире, поверь моему слову, — продолжал Билл, заглядывая в самую глубь притихших тёмных глаз подростка. — Она любит тебя, Майкл. Так, как умеет только она одна. Вы обязательно со всем разберётесь — пройдёт немного времени, уляжется эта буря, и вы во всём разберётесь, поверь мне. Но ты, сынок, в первую очередь должен навести порядок здесь, — мужчина вытянул руку и несильно, по-дружески толкнул парня указательным пальцем прямо в центр груди, туда, где бешено колотилось сердце, вызывая на иссушенных губах Майкла робкую, усталую, но уже вполне настоящую улыбку. — Ты должен окончательно разобраться в самом себе. Понять, чего ты хочешь, и перестать бояться собственных чувств. Билл ещё раз коротко, ободряюще хлопнул юношу по плечу, закрепляя сказанное, и плавно отстранился, возвращаясь в своё водительское кресло и давая подопечному столь необходимое ему сейчас пространство для мыслей. Мужчина не стал заводить мотор, понимая, что Майклу жизненно важно посидеть вот так, в тишине неподвижного автомобиля, чтобы окончательно собрать по кусочкам разорванное в клочья сознание. — Главное, что ты должен усвоить раз и навсегда, Майк, — это то, что вы есть друг у друга. Несмотря на Джозефа, прессу, контракты и всех Теодоров этого мира. Вы — единое целое. Это и есть самое главное, — тихо, завершая этот важный разговор, подытожил Билл. Он расслабленно положил руки на руль и устремил взгляд вперёд, оставляя юношу наедине с его собственной душой. В салоне замершего автомобиля воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Она больше не давила на плечи удушающим грузом, не заставляла судорожно хвататься за воротник в поисках спасительного кислорода. Эта тишина стала мягкой, глубокой и убаюкивающей, словно укрывая Майкла от всего остального, жестокого и шумного мира за пределами парковки. Парень медленно повернул голову к боковому окну и мягко прислонился горячим лбом к прохладному, гладкому стеклу. Кожа приятно ощутила этот контраст. Майкл прикрыл глаза, позволяя себе полностью раствориться в тех ошеломляющих, переворачивающих душу ощущениях, которые волнами накатывали из самой глубины его существа. Слова Билла бесконечным, размеренным эхом крутились в его мыслях, плавно оседая где-то в районе сердца. «Вы есть друг у друга». Это простое предложение медленно перекатывалось в его сознании, согревая каждую клеточку тела каким-то удивительным, чистым и неземным теплом. Какая-то невероятная, трепетная нежность, дремавшая до этого момента под маской привычной детской дружбы, теперь лавиной затапливала его душу. Майкл вспомнил её хрупкие пальцы, её тихий, надтреснутый голос, то, как её белоснежные волосы рассыпались по подушке, и внутри всё сжалось от такого пронзительного, щемящего чувства, что у него перехватило дыхание. Та тёмная, удушливая буря, которая совсем недавно заставила его в панике бежать из больничной палаты, ломая ногти о кожаное сиденье, теперь окончательно улеглась, оставив после себя удивительную, прозрачную ясность. Ему больше не хотелось злиться, не хотелось кричать или крушить приборную панель. На смену хаосу пришло глубокое, осознанное и безграничное трепетание перед той истиной, которую он так долго и упорно боялся назвать своим именем. Он действительно любил её. Любил так сильно, что от одной мысли о её благополучии в груди расцветал целый космос. Это чувство было огромным, оно едва помещалось внутри его худого, измученного репетициями тела, заставляя кончики пальцев мелко и сладостно дрожать. Он действительно любил её. Любил не так, как любят верного товарища по несчастью или соратника по детским играм. Он любил её как мужчина любит женщину — до дрожи в пальцах, до умопомрачения, до готовности перевернуть весь этот чертов мир, лишь бы она улыбалась только ему. И это осознание больше не пугало его до смерти. Оно наполняло его хрупкое тело странной, дремавшей доселе силой. Ему действительно нужно было время. Время, чтобы научиться жить с этим новым, огромным чувством, которое теперь заполняло всю его душу без остатка. Время, чтобы дождаться, когда Авелин поправится, и найти те самые, единственно верные и красивые слова, которые он однажды обязательно скажет ей, глядя прямо в её бездонные голубые глаза. Слабая, едва заметная, но совершенно искренняя и мягкая улыбка наконец-то коснулась губ Майкла. Не открывая глаз, впитывая всем своим существом воцарившийся внутри долгожданный, хрупкий мир, юноша тихо, облегчённо выдохнул в темноту салона. «Вы обязательно со всем разберётесь — пройдёт немного времени, уляжется эта буря, и вы во всём разберётесь».