Анатомия идеального кадра

26 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Медицинский центр Тарзана.

«Самое важное всегда остаётся на самом дне души, так и не найдя нужных слов для выхода».

Габриэль Гарсиа Маркес

— Ну что, боец, готова? — Джессика, мягко шурша плотными листами медицинской карты в руках, сделала шаг ближе к высокой больничной койке. Её ладонь в стерильной перчатке аккуратно, стараясь не задеть чувствительную кожу, сжала левое, здоровое плечо девушки. Женщина смотрела на свою пациентку с тёплой, подбадривающей и искренней улыбкой, в которой, однако, угадывалась твёрдость опытного медицинского работника. Авелин на мгновение опустила взгляд вниз, уставшись на белоснежное больничное одеяло. Внутри неё в эту секунду происходила короткая, но отчаянная борьба со своим собственным страхом. Тяжело, со свистом вздохнув, она словно попыталась вытолкнуть из груди скопившуюся там липкую тревогу, а затем уверенно вскинула голову, устремляя на женщину посерьёзневшие, решительные голубые глаза. — Готова. Этот короткий ответ дался ей нелегко, но отступать было некуда. С того самого бесконечно длинного и кошмарного дня, когда Авелин перевели из холодного, стерильного зала реанимации в эту одноместную палату, пролетело уже долгих две недели. А с момента того ужасающего происшествия, когда её жизнь едва не оборвалась на грязном полу, — почти три полных недели. Время тянулось вязко, словно густой сироп, разделяя её существование на бесконечные часы боли и короткие вспышки забытья. За эти дни хирургическое чудо, совершённое мистером Калленом и его бригадой, начало приносить свои первые плоды: глубокие внутренние швы на разорванном желудке, израненном кишечнике и тяжело повреждённом крае печени наконец-то начали схватываться первой, ещё очень тонкой, но уже прочной соединительной тканью. Тот самый критический, смертельно опасный риск, что тончайшие медицинские нити внутри брюшной полости могут безвольно лопнуть и разойтись от малейшей смены положения тела, к счастью, остался позади. Однако радоваться полноценно было ещё слишком рано. Организм молодой девушки, перенёсший колоссальную, катастрофическую потерю крови и тяжелейший травматический и геморрагический шок третьей степени, всё ещё оставался безумно, пугающе слабым. Авелин физически ощущала себя хрупкой фарфоровой куклой, внутри которой вместо костей и мышц была лишь звенящая пустота. Именно поэтому сейчас, намертво, до побеления костяшек сжимая ладонь сидящего по правую руку Майкла, девушка судорожно поджимала бледные губы. Юноша сидел рядом на невысоком стуле, наклонившись всем корпусом вперёд. Он ни на одну единую секунду не отводил своего потемневшего от глухого волнения, пристального взгляда от её лица. В его карих глазах плескалось такое концентрированное сопереживание, что Авелин физически чувствовала эту ментальную поддержку. Но даже его присутствие не могло остановить мощную, холодную волну удушающего волнения, которая прямо сейчас с новой силой накатывала откуда-то изнутри, заставляя сердце биться в рваном, испуганном ритме. К этому моменту, к огромному и невыразимому облегчению самой Авелин, из её живота наконец-то удалили те самые мерзкие, мешающие любому движению пластиковые дренажные трубки, через которые в первые недели отходила лишняя жидкость и сукровица после долгой чистки брюшной полости. С их уходом дышать стало чуточку свободнее, и фокус внимания врачей наконец-то частично сместился на её правую, пока ещё абсолютно беспомощную руку. Эта конечность сейчас представляла собой печальное зрелище: от самого плечевого сустава и до кончиков пальцев она была закована в тяжёлый, неподъёмный слой белоснежного гипса, мёртвым грузом покоящегося на специальной поддерживающей подушке. Каждый божий день, без выходных и перерывов, в палату приходил хмурый, сосредоточенный врач-невролог. Он часами, с поразительным терпением и аккуратностью массировал кончики её совершенно неподвижных, бледных и прохладных пальцев, сантиметр за сантиметром разминая кожу и пытаясь уловить, поймать хотя бы самый слабый, крошечный ответный импульс от повреждённого лучевого нерва. Помимо этих долгих манипуляций, Авелин ежедневно приходилось терпеть целый курс внутримышечных уколов. Ей начали вводить специальные нейропротекторы, такие как прозерин, и концентрированные витамины группы В. Эти лекарства, призванные «оживить» парализованную руку, к огромному сожалению, были невероятно, до темноты в глазах болезненными. Стоило тягучему раствору проникнуть в мышцу, как по всему телу разливалась жгучая, пульсирующая волна, заставлявшая девушку до боли кусать губы, лишь бы не закричать. Несмотря на то, что Авелин за эти недели, казалось бы, в какой-то степени даже научилась мириться с больничной рутиной и принимать всё то, что происходило с её телом ежедневно, к самой боли привыкнуть было невозможно. Никак. Это была абсолютная, непреодолимая стена. Каждый раз, когда дежурная медсестра заходила в палату с металлическим лотком и начинала осторожно, слой за слоем снимать стерильные марлевые повязки с огромного, уродливого вертикального шва, рассекающего её аккуратный живот ровно по центру, Авелин ломалась. Процедура обработки лапаротомии антисептиками превращалась в настоящую пытку: под воздействием спиртовых растворов молодая, едва стянувшаяся кожа начинала гореть так, словно к ней прикладывали раскалённое железо. В эти минуты Авелин — и физически, от невыносимого жжения, и морально, от глубокого, животного страха перед собственной беспомощностью — никогда не могла сдержать слёз. Они безвольно, горячими дорожками катились из уголков её прикрытых глаз, оставляя мокрые следы на подушке, пока Майкл судорожно сжимал её холодные пальцы, шепча бессвязные слова утешения. Что действительно приносило робкую, тихую радость в эти монотонные будни — так это то, что буквально пару дней назад девушка наконец-то совершила свой первый гастрономический прорыв. Ей разрешили перейти от исключительно питьевой, безвкусной очищенной воды, которую ей выдавали строгими порциями несколько раз в день, на тёплые, нежирные и лёгкие куриные бульоны, а также на употребление специальной сбалансированной лечебной смеси, богатой белком. Конечно, этот процесс всё ещё был далёк от нормального приёма пищи. Каждое малейшее сглатывание жидкости до сих пор отзывалось фантомной, резкой болью где-то глубоко в пищеводе — там, где в ту страшную ночь от дикого давления и спазма лопались хрупкие кровеносные сосуды. То, что она с таким трудом проглатывала, не приносило ей ровным счётом никакого гастрономического удовольствия, привычного вкуса или чувства физического насыщения — желудок, уменьшившийся в объёме после ушивания, принимал пищу неохотно, отвечая тупой, тянущей тяжестью под рёбрами. И всё же, Авелин прекрасно, отчётливо понимала: каждая ложка этого безвкусного бульона, каждая капля лечебной смеси — это её личный, осознанный и важный шаг вперёд. Ещё один маленький кирпичик в фундамент её полного восстановления. Но если говорить начистоту, то, что буквально, без малейшего преувеличения, возвращало её к жизни все эти бесконечные, серые и вязкие дни, а точнее — кто стал её персональным ангелом-хранителем, помогая выстоять как физически, так и морально, — это был Майкл. Парень, если так вообще можно было выразиться в её положении, и уж как минимум точно по самому искреннему, глубокому убеждению Авелин, приезжал к ней невероятно часто. Даже слишком часто, учитывая то, кем именно он являлся для всего остального мира, какую колоссальную ответственность нес на своих худых плечах и какая сумасшедшая, удушающая слава окружала его каждый божий день. Для миллионов людей он был недосягаемой звездой, идолом с экранов телевизоров, но здесь, в стерильной тишине четырёх больничных стен, он становился просто её Майклом. Самым преданным, чутким и родным. И, конечно, Авелин испытывала щемящую, доходящую до тихих слёз радость от того, что зачастую, открывая глаза среди ночи — вскакивая в холодном поту от очередного липкого, кошмарного сна, где снова мелькало лезвие армейского ножа, или просто будто на каком-то подсознательном, ментальном уровне чувствуя его присутствие, — девушка неизменно видела около своей кровати одно и то же. В полумраке палаты, залитой тусклым светом ночника, перед ней всегда очерчивалось знакомое, до боли родное смуглое лицо с мягкими чертами. И в ту же секунду она ощущала чужие, невероятно тёплые пальцы, которые бережно, словно величайшую ценность в мире, сжимали её собственную левую ладонь. Майкл мог часами сидеть в неудобном кресле, дремать, уткнувшись носом в край её матраса, но стоило ей сделать чуть более глубокий вдох или вздрогнуть, как его глаза мгновенно открывались, наполненные безграничной, убаюкивающей нежностью. Однако была во всей этой трогательной, идеальной картине и другая, тёмная сторона — та самая, которая глубокой, болезненной занозой сидела внутри Авелин, никак не давая её измученному разуму покоя и заставляя волноваться так сильно, что это перерастало в глухую, непреходящую тревогу. Каждый раз, когда Авелин переводила взгляд на парня — бледного, с намечающимися тёмными кругами под глазами от вечного недосыпа, но всё равно так тепло и ласково улыбающегося ей, — она задавалась только одним-единственным, пугающим вопросом. Неужели, учитывая его сумасшедший, титанический и строгий график, который менеджеры и суровый отец расписывали буквально по минутам, у него действительно существовала легальная возможность срываться с репетиций и приезжать к ней сюда, в медицинский центр, буквально каждый день? Неужели Джозеф — этот жёсткий, авторитарный мужчина, для которого дисциплина и бизнес всегда стояли на первом месте, — действительно проявлял такое невиданное, фантастическое добродушие и каждый раз спокойно, с улыбкой отпускал сына, чтобы тот часами проведывал свою прикованную к постели подругу? Да ни за что в жизни Авелин в это не поверит. Она слишком хорошо знала законы той фальшивой, глянцевой индустрии, в которой крутился Майкл, и слишком хорошо понимала, что за каждый час его отсутствия на студии или танцевальном паркете обязательно приходилось платить непомерно высокую, жестокую цену. Каждая его минута рядом с ней была украдена у системы. И то, какими скандалами, криками или наказаниями внутри семьи Джексонов оборачивались эти ежедневные визиты, Авелин могла только с ужасом догадываться, содрогаясь от мысли, что из-за неё Майкл снова принимает на себя весь удар. Однако сам Майкл упорно, с каким-то поразительным, немым ожесточением хранил молчание. Стоило Авелин в прошлые дни хотя бы вскользь коснуться этой скользкой, запретной темы, как парень тут же упрямо отводил свои потемневшие глаза в сторону, утыкаясь взглядом в больничный линолеум или принимаясь с преувеличенным вниманием поправлять складки на её одеяле. Он изо всех сил пытался отвлечь её, перевести разговор на любые бытовые мелочи, обезоружить своей фирменной, ослепительно-белозубой и такой мягкой улыбкой, от которой на его смуглых щеках прорезались трогательные ямочки. Но на прямые вопросы о семье и продюсерах он не отвечал, закрываясь от неё невидимым, но монолитным щитом. Авелин пыталась пробиться сквозь эту глухую оборону далеко не единожды, не дважды и даже не трижды. Каждый раз, когда в палате воцарялась редкая минута тишины, она — аккуратно, мягко, стараясь ни в коем случае не напирать и не ранить его и без того натянутые нервы — осторожно интересовалась, всё ли у него в порядке. Она вкрадчиво спрашивала, действительно ли его плотный рабочий график позволяет ему безболезненно наведываться к ней по нескольку раз на дню, не оборачиваются ли эти визиты проблемами с контрактами. Но реакция парня на эти невинные, продиктованные чистой заботой расспросы тогда повергла её в абсолютное, искреннее изумление. Майкл, обычно такой кроткий, сдержанный и тихий, отреагировал на её слова настолько бурно, импульсивно и остро, словно Авелин только что совершила ужасное предательство. В его глазах промелькнула такая глубокая, болезненная растерянность, будто она прямым текстом произнесла жестокое: «Брось меня, забудь сюда дорогу, я больше не достойна того, чтобы ты тратил на меня свою жизнь и проведывал меня». Парень тогда даже отшатнулся на мгновение, судорожно вдохнув воздух, словно его ударили под дых, а в его голосе, когда он резко пресёк любые её возражения, зазвучала несвойственная ему, пугающая и глубокая, трепетная решимость: «Мне жизненно необходимо знать и своими глазами видеть, что ты здесь, что ты дышишь и идёшь на поправку, Авелин. Обо всём, что происходит за стенами этой палаты, умоляю, даже не думай. Не забивай себе голову. Я справлюсь, я обо всём позабочусь сам». Эти слова, запечатанные в её памяти ломаными, дрожащими интонациями, до сих пор эхом отзывались в груди. В том его непоколебимом обещании, в его лихорадочно блестевших глазах Авелин ещё тогда отчётливо увидела, как в её нежном, застенчивом друге детства прямо сейчас, в огне этой общей трагедии, стремительно выковывался характер сильного, упрямого мужчины, готового защищать её даже от собственного отца. Однако, несмотря на всю регулярность и трепетность частых визитов Майкла, и уж тем более — ещё более частых, практически ежечасных наездов её отца, который контролировал каждый шаг врачей, был человек, который буквально поселился в этих стенах. Тот, кто действительно проводил в палате Авелин круглые сутки, сменяя караул с утра до обеда, с обеда до позднего вечера и с вечера до глубокой ночи, — это был Теодор Моретти. С этим парнем, как про себя чисто механически, день за днём стала отмечать Авелин, у них постепенно и как-то совершенно естественно складывались по-настоящему тёплые, искренние и хорошие отношения. И это вопреки их первому, весьма неоднозначному знакомству, где, если говорить откровенно, Авелин, зажатая в тиски собственного страха и боли, вела себя далеко не самым доброжелательным образом, ощетинившись на весь мир, в то время как Теодор неизменно оставался подчёркнуто терпеливым и спокойным. Шутливые слова Джессики, которая, заходя в палату с очередным шприцем, качала головой и ворчала: «Тебя отсюда невозможно выгнать, Моретти, хоть веником маши, хоть совком пугай», со временем превратились в чистую, неоспоримую реальность. Парень засиживался у кровати Авелин до самого победного, до талого, до тех самых пор, пока Джессика или кто-то другой из строгого медицинского персонала действительно шутливо не вооружался какой-нибудь шваброй и уже с этим грозным орудием наперевес не шёл на притворно кричащего от ужаса парня, заставляя его со смехом пятиться к выходу. Теодор был придурком. Самым настоящим, неисправимым придурком. Но определенно — чертовски классным, харизматичным и забавным придурком. Стоило ему переступить порог её палаты, как вся тяжёлая, стерильная больничная атмосфера мгновенно испарялась, уступая место лёгкости. В его присутствии Авелин исключительно или тихонько смеялась, или мягко улыбалась, а чаще всего — делала всё это разом, напрочь забывая о ноющих швах на животе. Большую часть времени, по горячему желанию самой девушки, уставшей от однообразных передач по телевизору, они проводили, склонившись друг к другу над краем больничного матраса. Теодор раскладывал перед ней глянцевые снимки, и они часами погружались в изучение фотографии и всего, что было связано с этим удивительным миром запечатлённых мгновений. К огромному сожалению, сейчас Авелин не могла ни подняться с постели, ни даже нормально взять чужой, тяжёлый профессиональный фотоаппарат в свои руки — левая ладонь быстро уставала, а правая по-прежнему мёртвым грузом покоилась в гипсе. Но всё равно, пока её максимум заключался лишь в том, чтобы внимательно слушать и смотреть, Теодор со своей внезапно обретённой задачей «учителя» справлялся более чем отлично. Как оказалось, этот парень не только умел вовремя и остроумно пошутить или завалить интересными байками, но ещё и обладал редким даром грамотно, доходчиво и поразительно легко объяснять сложные технические вещи. Авелин, увлечённо слушая его лекции каждый день как минимум по полтора часа, с каждым разом всё глубже и глубже окуналась в это искусство с головой. Она ловила каждое слово о выдержке, игре света и композиции кадров, и теперь внутри неё крепла железобетонная, непоколебимая уверенность: как только она наконец встанет на ноги и полностью восстановит своё изломанное тело, она тут же возьмёт в руки камеру и сделает свой первый самостоятельный снимок. С папой, разумеется, она поделилась этими внезапно вспыхнувшими мыслями и сокровенными желаниями в самую первую очередь. Мужчина, добродушно и как-то облегчённо улыбаясь — безумно радуясь тому, что у дочери снова загорелись глаза, — крепко обнял её и пообещал, что чуть позже, как только врачи дадут зелёный свет, они обязательно вместе сядут, выберут самую лучшую, подходящую студию или найдут профессионального человека, который сможет обучать её всем тонкостям этого ремесла. Или, как со свойственной ему мягкой проницательностью подчеркнул мужчина, она вполне может разделить это увлечение вместе с Майклом. Отец тогда лишь тепло усмехнулся в усы, добавив, что парень, истосковавшийся по её улыбке, будет только искренне рад составить ей компанию в любом, даже самом безумном начинании. Но, признаться честно, после того странного, эмоционально наэлектризованного вечера в стенах больничной палаты, когда Майкл после мимолётного разговора неожиданно, словно ошпаренный, выскочил в коридор и вернулся обратно лишь тогда, когда утомлённая процедурами девушка уже крепко спала, в их привычном мире что-то безвозвратно изменилось. Причём эта перемена была совсем не такой, какими они бывали прежде. Это не походило на обычные подростковые обиды или мимолётную неловкость. Изменилось не просто её собственное внутреннее восприятие и даже не поведение самого Майкла — хотя в его жестах и сквозила какая-то новая, скрытая глубина, — и уж точно не какие-то внешние бытовые мелочи. Как минимум именно такими поверхностными причинами Авелин пыталась обмануть себя сейчас, на фоне осознания того, что на самом деле претерпело тектонический сдвиг. Изменились сами отношения между ними. Эта перемена ещё не была настолько явной, осязаемой или кричащей, чтобы Авелин начала бить тревогу — по крайней мере, признаваться в этом самой себе ей было до безумия страшно. И всё же медленно, но пугающе верно в душе девушки зарождались и крепли совершенно новые, незнакомые чувства, которые в корне противоречили их обычному, годами выверенному дружескому порядку. Теперь, каждый раз глядя на Майкла, подолгу следя за его плавными, бережными движениями, замечая его долгие, потяжелевшие взгляды и вслушиваясь в интонации редких слов, она ловила себя на чётком, звенящем ощущении: что-то идёт совсем не так, как раньше. Привычная зона комфорта, где они были просто назваными братом и сестрой, лучшими друзьями и доверенными лицами друг друга, стремительно рушилась. И от этого пугающего открытия внутри себя Авелин чувствовала то ли подступающую к горлу панику, то ли глухое, болезненное недопонимание, смешанное с такой сильной, удушающей растерянностью, от которой хотелось спрятаться под больничное одеяло с головой. Что настораживало Авелин ещё больше, заставляя её хрупкое, измученное сердце биться в тревожном, неровном ритме, — это то, что она, похоже, стала отчётливо замечать вещи, которых раньше между ними никогда не было. Или… или она просто начала обращать на них внимание только сейчас, когда грань между жизнью и смертью обнажила всё то, что они так тщательно скрывали друг от друга годами? Каждый раз, переводя взгляд на Билла, который довольно часто заезжал к ней в палату, привозя с собой то свежие журналы, то порцию искренней, отцовской заботы, или на собственного отца, или даже на навещавших её братьев и ту же Джессику, девушка ловила себя на одной и той же странности. Она замечала их взгляды и едва уловимые выражения лиц. Возможно, она действительно превращалась в законченного параноика, и вся эта болезненная подозрительность развилась внутри неё как следствие пережитого кошмара на грани жизни и смерти. А возможно, она просто преувеличивала, и её разыгравшееся воображение выдавало желаемое за действительное. И всё же Авелин не могла глушить в себе голос разума, который упрямо твердил: то, что она видит, — реально. Их ободряющие улыбки, переглядывания за её спиной, затаённая нежность в глазах, а особенно — слова, которые светловолосой девушке в каких-то моментах казались странными, окутанными какой-то тайной, двусмысленными. Ей казалось, будто вокруг неё разыгрывается невидимый заговор, в котором абсолютно все окружающие знают какой-то секрет, и лишь она одна-единственная остаётся в неведении, не в силах разгадать этот шифр. И Майкл… Он, вопреки всей логике их прежних отношений, казалось, стал — или же изо всех сил, отчаянно старался стать — ещё ближе к ней. Хотя, казалось бы, куда ещё ближе? Они ведь знали друг друга наизусть, до мельчайших трещинок на душе. Но теперь Авелин, обострившимся после травмы восприятием, замечала абсолютно всё. Эти его мимолётные, бегающие, невероятно мягкие и потяжелевшие взгляды, которые он бросал на неё, стоило ей отвернуться; долгие минуты неловкого, звенящего молчания, возникающего между ними на ровном месте, или, наоборот, его внезапно запинающийся, тихий голос, когда он пытался рассказать ей какую-то банальную историю. Особенно её пугало выражение его лица, когда она, как и всегда, совершенно искренне не видя в этом ничего предосудительного, двигалась по матрасу чуть ближе к нему или просила что-то подать со столика. В такие секунды, когда они неизбежно оказывались вплотную друг к другу — так близко, что можно было сосчитать его пушистые ресницы и почувствовать кожей тепло его дыхания, — Майкл почему-то всегда замирал. Он буквально каменел, переставая дышать, и просто смотрел на неё своими огромными, омутовыми карыми глазами, в которых читалось нечто такое, от чего у Авелин сладко и страшно замирало дыхание. В эти моменты окончательно растерявшейся, вспыхнувшей румянцем девушке приходилось здоровой левой рукой неловко хлопать его по плечу, чтобы разрушить это удушающее наваждение. И тогда парень отскакивал от неё, словно ошпаренный, испуганно моргая. Следующие несколько минут он старательно, с преувеличенным усердием делал вид, что чем-то безумно занят — поправлял шторы, переставлял стаканы на тумбочке или увлечённо изучал медицинские буклеты, — лишь бы только не смотреть в её сторону и не выдать себя. И — касания. Их между ними внезапно стало слишком много. Они заполнили собой всё пространство палаты, сквозя буквально в каждом моменте, в каждом маленьком, мимолётном мгновении больничных будней. Его длинные, тонкие пальцы всегда безошибочно, будто ведомые внутренним компасом, находили её левую ладонь, бережно сжимая, согревая и мягко поглаживая подушечками кожу. А иногда, проваливаясь в тяжёлую дневную полудрему под действием лекарств, Авелин сквозь сон чувствовала эти же самые тёплые пальцы, которые медленно, едва весомо перебирали её светлые волосы, осторожно распутывая прядки и лаская её макушку с безграничным, благоговейным трепетом. Иногда — куда реже, всего несколько раз за всё время, когда она находилась в том самом зыбком состоянии где-то между сумеречной реальностью и глубоким сном, — она физически ощущала невесомое, почти призрачное прикосновение его тёплых, невероятно мягких губ к воспалённой коже своего лба. Это был поцелуй настолько нежный и бережный, словно Майкл боялся сломать её от одного лишь вздоха. Но просыпаясь, Авелин никогда, ни за что на свете не решалась спросить его об этом в лоб. Потому что… а что она, собственно, скажет? О чём спросит? «Майкл, зачем ты целуешь меня, пока я сплю?» Нет. Хотя, наверное, дело было даже не в формулировке — Авелин внутри себя чётко понимала: она просто физически не сможет произнести эти слова. Страх разрушить то хрупкое, святое, что существовало между ними, и остаться один на один с пугающей неизвестностью сковывал её горло надёжнее любого замка. И сегодня, в этот самый — как его уже успела мысленно, с замиранием сердца окрестить у себя в голове Авелин — день «X», Майкл также был рядом. Он сидел на своём привычном месте у края кровати, неизменно и крепко сжимая её прохладную левую ладонь в своей тёплой, надёжной руке. И это вопреки тому, что на залитые солнцем улицы Лос-Анджелеса только-только опускалось раннее, едва проснувшееся утро, а за окном палаты золотистые лучи лишь начинали пробиваться сквозь густую листву. Он приехал к ней практически на рассвете, бледный, явно не спавший толком всю ночь, но упрямо готовый пройти вместе с ней это новое, пугающее испытание. Собравшиеся в палате Джессика и доктор Каллен, который сегодня лично пришёл руководить процессом, застыли у изножья высокой медицинской койки. Они оба смотрели на замершую девушку с отчётливо заметной, тёплой и профессиональной поддержкой. Доктор Каллен спокойно перелистывал её историю болезни, настраивая на нужный лад, а Джесс ободряюще подмигнула светловолосой пациентке, безмолвно давая понять, что они со всем справятся. Авелин чувствовала, как внутри неё от липкого страха всё сильнее сжимается желудок, и каждый раз, когда она, не в силах совладать с нарастающей паникой, устремляла свой взволнованный, ищущий защиты взгляд голубых глаз на Майкла, парень реагировал мгновенно. Он отвечал ей самой мягкой, нежной и успокаивающей улыбкой, на какую только был способен. Юноша бережно, едва ощутимо поглаживал её пальцы, безмолвно транслируя ей свою силу и уверенность, и ни на одно единое мгновение не отпускал её руку из своей, становясь её главной и единственной точкой опоры перед этим первым, самым важным шагом. Доктор Каллен аккуратно закрыл плотную картонную папку с историей болезни, и этот тихий, глухой звук в утренней тишине палаты прозвучал совсем не пугающе, а, скорее, как долгожданная точка в затянувшемся ожидании. Мужчина чуть сдвинул на переносице очки в тонкой оправе и посмотрел на Авелин своим фирменным — очень тёплым, понимающим и бесконечно надёжным — взглядом. В его глазах давно не было сухой, отстранённой врачебной строгости. Только искреннее, почти отцовское участие человека, который вместе с ней прошел через кромешный ад реанимации и теперь собирался сделать следующий, самый важный шаг. — Ну что, боец, давай посмотрим, с чем мы подошли к этому утру, — его глубокий, бархатистый баритон действовал на Авелин как мягкое, обволакивающее успокоительное, заставляя судорожно сжатые плечи чуть-чуть опуститься. Мужчина добродушно улыбнулся, прекрасно видя, как сильно она побледнела от волнения. — По результатам вчерашнего вечернего ультразвука и утренних анализов, динамика у нас просто замечательная. Гемоглобин и сывороточное железо после всех переливаний наконец-то закрепились на нижней границе нормы. Это значит, что твоим тканям больше не грозит кислородное голодание, и у организма появился реальный ресурс для восстановления. Он сделал короткую паузу, подходя ближе к изголовью койки, и ободряюще, невесомо коснулся её здорового плеча. — Швы на желудке и печени абсолютно состоятельны, воспаления нет, всё затягивается именно так, как и должно у такой сильной, невероятной девочки, как ты. Дренажные каналы чистые. Но самое главное сейчас, Авелин, — это твои лёгкие и сосуды. Три недели практически полной неподвижности — это колоссальный стресс и застой. Нам жизненно необходимо бережно, по миллиметру, но вернуть тебе вертикальное положение. Твоему сердцу нужно вспомнить, что такое гравитация и ортостатическая нагрузка, чтобы кровь снова побежала по большому кругу в полную силу. Не бойся. Мы с Джессикой рядом, мы забираем на себя весь твой вес и контролируем каждое движение. А Майкл будет твоим маяком. Джесс, давай потихоньку начнём. Опытная медсестра тут же шагнула вперёд, мягко, но уверенно нажимая на пульт управления массивной функциональной кроватью. Мотор тихо, размеренно зажужжал. Изголовье ласково начало приподниматься, сантиметр за сантиметром выводя измученное тело Авелин из спасительного горизонтального положения в полусидячее. Для самой девушки это плавное изменение угла наклона отозвалось внутри внезапным, паническим толчком. Ей показалось, что весь мир вокруг угрожающе покачнулся, а светлые стены палаты на мгновение поплыли в сторону, вызывая первобытный, животный страх падения. Длинный вертикальный шов на животе, до этого мирно спавший под слоями плотного стерильного бинта, мгновенно натянулся. Каждая заживающая соединительная ниточка внутри брюшной полости словно превратилась в тонкую, раскалённую струну, которая безжалостно впилась во внутренности, отзываясь тупой, тянущей и изнуряющей болью. Авелин невольно прикусила изнутри щёку, до спазма сжимая челюсти, лишь бы не издать ни звука и не выдать свою слабость. Майкл, стоявший всё это время сбоку, моментально подался вперёд, закрывая собой слепящий свет из окна. Он перехватил её левую ладонь обеими руками, сжимая её дрожащие, холодные пальцы с такой неистовой, но бережной силой, словно пытался физически перекачать в неё свою собственную энергию. — Я здесь, Ави. Дыши, пожалуйста, дыши вместе со мной, — его голос звучал хрипловато, но в нём была такая стальная, непреклонная уверенность, которой она в нём раньше никогда не слышала. — Смотри прямо на меня. Не закрывай глаза. Авелин судорожно, со свистом глотнула ртом пересушенный больничный воздух. К горлу тут же подступила липкая, холодная тошнота, а перед глазами заплясали серые мушки — кровеносная система в панике пыталась адаптироваться к новому положению. — Отлично, фиксируем так на пару минут. Дадим организму осознать, что происходит, — ласково и размеренно произнёс доктор Каллен. Он аккуратно, но невероятно твёрдо обхватил её со стороны спины и под раненый бок, создавая из своих рук мощный, непреодолимый каркас опоры. Его пальцы безошибочно легли так, чтобы ни на миллиметр не потревожить свежую ткань швов. — Пульс подскочил до ста десяти, это абсолютно нормальная реакция. Ты умница, девочка. Отлично держишься. Джесс, готовь ноги. Медсестра аккуратно откинула в сторону лёгкое больничное одеяло. Авелин с замиранием сердца посмотрела на свои худые, пугающе бледные ноги, казавшиеся сейчас совершенно чужими, будто пришитыми к её телу по ошибке. — Авелин, сейчас мы с Джессикой поможем тебе плавно развернуть корпус и спустить ноги с края, — голос доктора Каллена продолжал звучать как гипнотический метроном, внушая абсолютное доверие. — Майкл, встань прямо напротив неё. Как только мы начнём опускать её, ты должен быть прямо перед её глазами. Разговаривай с ней. Парень послушно сделал шаг, оказываясь вплотную к краю кровати, точно напротив Авелин. Он не отпускал её левую руку ни на секунду, его тёмные, потянутые глухой, болезненной тревогой глаза неотрывно, как магниты, держали её полный паники взгляд. — Так, Авелин, левую руку аккуратно клади на плечо Джессики. Правой, загипсованной стороной, полностью обопрись на меня. Расслабь спину, я держу твой плечевой пояс, — скомандовал Каллен. Джессика бережно перехватила её под колени со стороны здорового левого бока. — На счёт три, плавно поворачиваемся. Раз… два… три. Когда её ломаное тело пришло в движение, Авелин едва не потеряла сознание от накатившего ужаса. Внутри живота всё словно оторвалось и ухнуло куда-то вниз, в чёрную пустоту. Израненные мышцы пресса, отрезанные от нормальной работы неделями неподвижности, отозвались такой дикой, стягивающей судорогой, что девушка невольно всхлипнула, намертво, до побелевших костяшек впиваясь левыми пальцами в медицинскую форму Джессики. Её накрыло ледяной волной тотальной беспомощности: её собственное тело отказывалось ей подчиняться, оно было тяжёлым, неповоротливым и полным боли. Но вот её ноги свесились с кровати. Ступни зависли в воздухе. Голова Авелин бессильно упала на грудь, светлые волосы рассыпались, закрывая обзор. У неё не было сил даже на то, чтобы приподнять веки — земля стремительно уходила из-под ног, в ушах стоял оглушительный гул, а комната вращалась с тошнотворной скоростью. — Майкл… — едва слышно, на одном лишь выдохе прошептала она, панически боясь сделать этот последний, роковой шаг вниз. — Я прямо перед тобой, Ави. Я никуда не уйду, — его голос, близкий, тёплый и живой, разрезал этот вакуум страха. Майкл стоял вплотную к ней. Он выпустил её ладонь лишь для того, чтобы аккуратно, но крепко взять её за предплечья, фиксируя перед собой. Когда Авелин с невероятным усилием приподняла отяжелевшую голову, она увидела его лицо. В его кротких карих глазах сейчас горела такая фанатичная, кричащая вера в неё, что Авелин показалось, будто эта вера передается ей через его горячие пальцы, проникая под кожу. — Смотри на меня, Ави. Только на меня. Не смотри на пол, не думай о швах. Мы с тобой просто сейчас встанем. Я держу тебя, — лихорадочно, не отрывая от неё взгляда, шептал Майкл. Доктор Каллен и Джессика, крепко и надежно фиксируя её под мышки и со стороны спины, начали медленно, по миллиметру, опускать её корпус вниз. Врач буквально перенёс весь её вес на свои плечи, максимально разгружая её неокрепший позвоночник. — Опускаем стопы. Наступаем на полную стопу, плавно переносим вес. Умница, — комментировал Каллен. Когда подошвы Авелин наконец коснулись твёрдого, прохладного больничного линолеума, по её ногам словно пропустили высоковольтный разряд. Мышцы голеней и бёдер, совершенно забывшие, что такое держать собственный вес, задрожали так крупно и неистово, что коленки начали безвольно подкашиваться. Кости казались хрупким стеклом, готовым вот-вот рассыпаться в пыль. Вся гравитация этого мира внезапно обрушилась на её плечи, отзываясь резким, обжигающим спазмом в брюшной полости, прямо под бинтами. Ей казалось, что если она сделает хоть один вдох — швы не выдержат, и от этого липкого ужаса сердце забилось где-то в горле. — Я падаю… не могу… — в панике выдохнула она, чувствуя, как сознание меркнет, а ноги окончательно превращаются в вату. Но Майкл, стоявший прямо перед ней, среагировал молниеносно. Он сделал полшага вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, становясь для неё живой стеной. Его руки скользнули с её предплечий чуть выше, бережно обхватывая её за плечи, создавая перед ней абсолютный барьер безопасности. Авелин, обессилев, подалась вперёд, почти повиснув в надёжных руках врачей, но лбом бессильно уткнулась в крепкую грудь Майкла. С боков её монолитно держали доктор Каллен и Джессика, полностью контролируя устойчивость, но именно Майкл, принимающий на себя её дрожь, дарил ей это спасительное чувство опоры. Она жадно вдыхала запах его рубашки, чувствуя под щекой, как бешено, на пределе человеческих возможностей, колотится его сердце. — Всё хорошо. Ты стоишь. Ави, ты стоишь сама, — безостановочно, как молитву, шептал Майкл куда-то ей в макушку. Его голос дрожал от переизбытка эмоций, но руки, сжимавшие её плечи, были тверды, как сталь. — Ты справилась, слышишь? Всё хорошо. — Фиксируем время, — тепло, с огромной и совершенно не скрываемой гордостью произнёс доктор Каллен. Его сильные руки продолжали надёжно удерживать девушку, но в голосе звучало искреннее восхищение. — Тридцать секунд ортостаза. Для первого раза после такой травмы — это колоссальный, выдающийся успех, Авелин. Ты настоящая героиня. А теперь возвращаем в постель, так же плавно. Когда её измученное, сотрясающееся от крупной дрожи тело снова опустилось на спасительный мягкий матрас, а Джессика бережно закинула её ноги и укрыла одеялом до самого подбородка, Авелин отвернула голову к окну. Из её плотно зажмуренных глаз безудержным, горячим потоком хлынули слёзы — слёзы невероятного, сбивающего с ног облегчения, дикой, выматывающей физической усталости и оглушающего счастья от того, что смерть окончательно отступила. Это была чудовищная, выжигающая изнутри боль, но это была боль жизни. А Майкл так и остался стоять у её кровати. Он снова перехватил её слабую левую ладонь обеими руками, крепко прижимая её к своей груди, туда, где всё ещё бешено стучало его сердце. Он молчал, тяжело дыша, и только по тому, как едва заметно вздрагивали его плечи, Авелин понимала, какого нечеловеческого напряжения ему стоило продержаться эти тридцать секунд, пока доктор Каллен мягко гладил её по волосам, тихо повторяя, что самое страшное уже точно осталось позади.

***

— Перестань, этого просто не может быть! Ты ведь шутишь, правда? — Авелин недоверчиво покачала головой, и тихий, хрустальный смешок сорвался с её губ. Бледная кожа лица, ещё не успевшая до конца вернуть свой здоровый цвет, мгновенно отозвалась на эту волну искреннего веселья — на щеках, которые только-только начали покрываться едва уловимым, робким румянцем, прорезались очаровательные, аккуратные ямочки, делающие её лицо удивительно трогательным и живым. Майкл отреагировал мгновенно. Он всплеснул своими тонкими, длинными руками, выражая самое неподдельное, комичное возмущение, и подался всем корпусом вперёд, сокращая расстояние между ними. Словно в шутливом танце, он принялся зеркально повторять её движения — упрямо мотал головой из стороны в сторону, округлив свои огромные тёмные глаза, в которых сейчас плясали весёлые искорки. — Я клянусь тебе, я абсолютно серьезен в своих намерениях! — с широкой, белозубой улыбкой возразил он. Однако, поймав на себе её хитрый, прищуренный взгляд голубых глаз, парень притворно надулся, картинно поджимая губы от «обиды». — Ну почему ты мне не веришь, Ави? Я не шучу, честное слово! — Боже, ты это серьёзно? Майкл! — светловолосая девушка не выдержала и весело, звонко рассмеялась на всю палату. Поддавшись этому порыву чистой, детской радости, она протянула свою здоровую левую руку и несильно, по-дружески хлопнула сидящего на стуле подростка по колену. — Поверить не могу! Я-то наивно полагала, что твоя навязчивая идея обзавестись этой вечно плюющейся во все стороны ламой — не более чем старая детская мечта, которая давно осталась в прошлом! Тебе ведь было всего двенадцать лет, Майкл! От собственного громкого смеха мышцы живота Авелин резко сократились, и свежие, едва затянувшиеся шрамы под больничной сорочкой мгновенно отозвались острой, обжигающей вспышкой боли. Девушка коротко зашипела, рефлекторно прижимая ладонь к раненому боку, но даже сквозь эти неприятные ощущения продолжала смотреть на друга сияющими, искрящимися глазами, в которых дрожали слезинки подступившего веселья. — И вовсе это не глупая детская прихоть, Ави, — когда её приступ смеха немного утих, парень потихоньку покачал головой, и его голос сделался тише, мягче. На его губах заиграла такая тёплая, щемящая и бережная улыбка, словно сам вид смеющейся, идущей на поправку подруги был для него самым настоящим, бесценным чудом, ради которого он был готов терпеть любые её подколки. А за широким окном палаты, отрезая их маленький мир от остальной вселенной, уже вовсю бодрствовала глубокая, бархатистая калифорнийская ночная тьма. Она опустилась на Лос-Анджелес так незаметно, мягко и стремительно, что Авелин даже не зафиксировала момент, когда вечер успел догореть. Впрочем, удивляться тут было нечему — в той умопомрачительной, уютной компании, в которой она находилась последние часы, время вообще текло по каким-то своим, совершенно иным законам. Плотную синеву за стеклом теперь прорезал лишь ровный, густой лимонный свет высоких электрических фонарей, выстроившихся вдоль аккуратных аллей на ухоженной территории медицинского центра. В себя Авелин пришла лишь ближе к вечеру. В этот тяжелый обеденный сон она, как и во все предыдущие дни, провалилась совершенно внезапно, словно упала в глубокий колодец, — изнурённый утренней колоссальной активностью организм просто отключился, едва её голова коснулась подушки. Первые шаги на ноги забрали у неё все силы. И каково же было её изумление, когда, с трудом разомкнув отяжелевшие веки и прогнав остатки вязкой дремоты, она обнаружила всё того же Майкла, неподвижно сидящего на стуле у её постели. Парень, по всем законам логики, должен был уехать ещё утром. Тогда, после того как испуганная и уставшая Авелин, выплакав все скопившиеся слёзы на его плече, бессильно отвернулась к двери и закрыла глаза, он тихонько поднялся, собираясь покинуть стены больничного комплекса. Она была уверена, что до следующего дня останется одна, но Майкл вернулся. Нашёл время, отменил дела и снова приехал, чтобы просто сидеть рядом. Разумеется, в глубине души Авелин была в самом прямом смысле этого слова безумно, до дрожи в груди рада. Рада тому, что этот кудрявый парень уже второй раз за сутки совершает ради неё этот путь и сидит на неудобном больничном стуле, оберегая её покой. И тому, что этот бесконечный, пахнущий лекарствами вечер ей не придётся коротать в удушающем, тоскливом одиночестве. Её отец, который твердо обещал навестить её после обеда, буквально час назад прислал короткую записку с извинениями — его экстренно завалило срочной бумажной работой. А Теодор, которому по строгому расписанию реабилитологов предстоял долгий, изнурительный медицинский массаж и очередная болезненная разработка поврежденных суставов под присмотром врачей, чисто физически не имел возможности доползти до её крыла. Хотя, если говорить откровенно, Авелин, уже успев изучить этот несносный, упрямый и абсолютно непрошибаемый характер Моретти, была внутренне на все сто процентов убеждена: этот придурок всё равно найдёт лазейку. Он обязательно наведается к ней если не поздним вечером, то уже глубокой ночью, когда клиника погрузится в сон. Он снова каким-то невероятным, подпольным образом обведёт вокруг пальца бдительных дежурных медсестёр, договорится с охраной, взломает внутреннюю систему посещений и проскользнет в её палату, сияя своей фирменной наглой улыбкой. Ну, это ведь Теодор Моретти. Сейчас, лениво вытянувшись на больничной постели — что, впрочем, было вполне естественно и ничуть не удивительно для её нынешнего состояния, — Авелин ловила себя на странном, почти забытом ощущении. Её левая ладонь неизменно, бережно и надёжно покоилась в тёплых пальцах Майкла, и именно сквозь это простое прикосновение в её душу впервые за последние несколько мучительных дней проникало абсолютное, звенящее спокойствие. Израненный разум наконец-то перестал метаться. Казалось, в данный конкретный момент девушку совершенно ничего не волновало в этом огромном, пугающем мире; она сознательно запретила себе думать о чём-то лишнем, тяжёлом или мрачном. Она просто плыла по течению этой уютной минуты, легко болтая обо всяких пустяках и тихонько смеясь над искренними, забавными репликами парня, пока на заднем плане, заполняя пазухи тишины, старенький больничный телевизор беззвучно транслировал яркие кадры очередного вечернего танцевального шоу. Конечно, Авелин при всём желании не могла удержаться и не спросить, каким именно чудодейственным образом Майклу удалось приехать к ней уже второй раз за эти сутки. Этот резонный вопрос был самым первым, что вообще пришло в её светлую голову, едва она разомкнула веки и наткнулась на его присутствие. Точнее, если быть предельно точной в подсчётах, это был уже их третий по счёту контакт за день. Ведь после полудня, когда Авелин провалилась в глубокий лечебный сон, парень снова вынужден был уехать по своим бесконечным, неотложным делам. А когда она, незаметно задремав уже ближе к вечеру, вновь открыла глаза, то в приглушённом, интимном полумраке палаты неизменно наткнулась взглядом на знакомую кудрявую макушку. Майкл сидел в кресле, уронив голову на грудь, и Авелин несколько минут заворожённо разглядывала родные, до боли знакомые черты лица мирно спящего юноши, прежде чем он встрепенулся и поймал её взгляд. Он, конечно же, на её дотошные расспросы ничего толком не ответил. Лишь застенчиво, одними уголками губ улыбнулся, мягко покачал головой и коротко, с неизменной бархатной нежностью в голосе попросил: — Не думай об этом, Ави. Просто отдыхай. Но Ави… Ави не думать не могла. О том, что происходило с ним в те бесконечные, выжженные страхом дни, какого ему было, когда Авелин находилась в полном, беспросветном небытие, подключённая к бесчисленным пищащим аппаратам жизнеобеспечения в стерильной тишине реанимационного отделения, они так и не говорили. Эта тема висела между ними невидимым, тяжёлым табу. Авелин просто не знала, как подступиться к этому разговору, как правильно подобрать слова, дабы ненароком не поворошить едва затянувшуюся, кровоточащую рану на его душе. А Майкл… Майкл молчал. Он упрямо прятал свои воспоминания за мягкой улыбкой, будто той страшной недели и вовсе никогда не существовало. И всё же светловолосая девушка была более чем уверена, что приходилось ему в тот период совсем не сладко. Это было мягко сказано. Она не раз мысленно пыталась переиграть эту ситуацию, примерить её на себя: стоило ей только на секунду представить себя на месте Майкла, а Майкла — на своём, беспомощно лежащим среди белых простыней и трубок, как по спине пробегал ледяной пот. Авелин чётко понимала, что, наверное, за эти дни неизвестности просто сошла бы с ума от разрывающей грудь беспомощности. Только вот загвоздка была вот в чём — огромная, несправедливая и горькая загвоздка. Она, если бы с Майклом произошло подобное несчастье, каждый божий день и каждое мимолётное мгновение получала бы всю возможную любовь, безграничное внимание и колоссальную поддержку со стороны своего отца, Анны и даже самих Джексонов. Её бы окружили коконом из заботы, разделяя с ней эту боль. А Майкл? Что в такой ситуации мог получить Майкл? Конечно, Авелин ни в коем случае не выключала из этого уравнения Кэтрин, Билла или даже собственного отца — она прекрасно их знала и была на сто процентов уверена, что они бы никогда в жизни не оставили парня один на один с его бедой, не наплевали бы на его растерзанное внутреннее состояние. Вот только в его жизни был ещё кое-кто. Человек, который существовал в его реальности, к огромному, великому сожалению. Громкое, масштабное интервью, вышедшее в печать вместе с культовым музыкальным журналом «Soul», куда вошла ещё и огромная, богатая домашняя фотосессия, происходило как раз в то самое время, когда Авелин всё ещё находилась без сознания между жизнью и смертью. Как, впрочем, и все плотные ежедневные репетиции, и даже очередной срочный вылет на студию звукозаписи в Филадельфию. И Майкл улыбался. Он безупречно, ослепительно улыбался везде, где этого требовал бизнес. И на глянцевых кадрах фотосессии, и перед журналистами во время интервью. Юноша шёл на эти жертвы, потому что слишком хорошо знал жестокие правила игры: если он позволит себе дать хоть малейшую слабину, если его заученная улыбка померкнет или голос на записи дрогнет, ему, без всякого преувеличения, не жить. Его просто уничтожат за непрофессионализм. И Авелин это тоже прекрасно знала. Внутренний механизм этой безжалостной машины был ей знаком до тошноты. Она, знающая большую семью Джексон уже почти шесть лет, чудесно, во всех пугающих красках понимала — хотя предпочла бы никогда об этом не догадываться, — каким на самом деле является Джозеф Джексон, если сорвать красивую, лакированную ширму «любящего отца, делающего для своих сыновей абсолютно всё» и «идеального, мудрого стратега и продюсера, денно и нощно переживающего за своих молодых артистов». Джозеф таким не был. Никогда, ни единой секунды своей жизни. Он всегда, начиная с того самого переломного момента, как его талантливых сыновей впервые заметили крупные шишки из шоу-бизнеса, да и задолго до этого, думал исключительно о себе. В его голове не было места для родительской нежности. Он думал только о мировой славе, оглушительном признании и баснословных богатствах. О том, как он наконец-то выберется из того серого, нищего мира, где он абсолютно ничего не значил для остальных, тяжело вкалывая на сталелитейном заводе в захудалом городке Гэри. Джозеф мечтал лишь об одном: собрав всю безграничную власть в своих руках благодаря феноменальному успеху сыновей, стать единоличным правителем — и над ними самими, и над всей этой прогнившей музыкальной индустрией. Пока что, к его великому и глубокому сожалению, у него получалось безоговорочно править только над первыми, ломая их волю и подчиняя своим приказам. Однако, если посмотреть на ситуацию с другой стороны, под иным углом, то и над самой индустрией он в каком-то смысле тоже властвовал. Он искусно правил ею с помощью созданной слащавой, идеальной картинки и грандиозного обмана, благодаря которому их новые пластинки расходились по миру как горячие пирожки, а сам он продвигался по карьерной лестнице всё дальше, выше и статуснее. Опять же, исключительно на чужом горбу — за счёт таланта, пота и слёз собственных детей. Хотя, с другой стороны, Авелин сейчас уже не была уверена, что если бы вся эта огромная, пафосная музыкальная индустрия в одночасье узнала грязную правду о том, что на самом деле происходит за закрытыми дверями дома этой семьи, они бы предприняли хотя бы что-то, чтобы защитить парней. Большинству дельцов и фанатов было откровенно плевать на чужие сломанные судьбы, пока со сцены лилась качественная музыка, и девушка это горько понимала. Она уже давно не была той наивной маленькой девочкой, которая когда-то верила в волшебного летающего Питер Пэна, в сказочную Нетландию и в то, что на планете просто физически не бывает плохих, жестоких людей. Теперь она повзрослела. Она чётко знала, что монстры существуют, и их очень много. И самое страшное — они порой находятся куда ближе к нам, чем может показаться на первый взгляд. В этом Авелин смогла — хоть и, конечно, отдала бы всё на свете, лишь бы этого никогда не случалось, — убедиться на собственном, личном и таком ужасном, выворачивающем душу наизнанку опыте. Она осознала эту страшную истину слишком чётко, пропустив её через каждую клеточку своего измученного тела. Поняла, что настоящие монстры не прячутся под кроватями из детских сказок, они действительно ходят среди нас, носят человеческие лица и дышат с нами одним воздухом. И это осознание обожгло её разум в тот самый роковой момент, когда девушка, задыхаясь от нехватки кислорода и захлёбываясь собственной кровью, безвольно лежала на сырой, грязной земле. Мир вокруг неё тогда стремительно сужался до размеров холодного переулка, а из её безжалостно изрезанного живота зловеще, мертвенно поблескивал в ночной темноте длинный, острый нож, уродливое лезвие которого уходило глубоко в плоть. Сейчас, когда Авелин медленно, преодолевая адскую физическую боль и слабость, но всё же уверенно шла на поправку, а её хрупкой жизни больше точно ничего не угрожало, израненное тело заживало, уступая место ментальным терзаниям. В её мыслях всё прочнее укоренялся один-единственный вопрос. Он преследовал её в часы бодрствования и приходил в кошмарах во время сна, над ним она изнурительно думала каждый божий день, но на него ей до сих пор никто так и не дал ответа. Кто и, главное, зачем сотворил с ней это зверство? В её памяти мёртвой хваткой выжглись безумные, налитые дикой яростью глаза того мужчины, его сбивчивые, хриплые слова, маниакально сорвавшиеся с губ. Он кричал, что это была она… тогда, там, в далёком 1974 году. Из-за этих бредовых, но пугающе конкретных обвинений Авелин вполне обоснованно полагала, что этот сумасшедший незнакомец не был случайным грабителем из подворотни. Он мог быть её тайным, многолетним преследователем, который вынашивал свой больной план годами. И эта мысль пугала её, сковывая изнутри леденящим ужасом, даже сильнее, чем воспоминание о вогнанном по самую рукоять в её живот остром ноже. Авелин никогда не была глупой или наивной. Теперь, оставаясь наедине со своими мыслями, она всё чаще и отчётливее вспоминала предостерегающие слова отца, сказанные им давным-давно, когда она была куда младше и мир казался ей безопасным местом. Её нахождение — такое близкое, доверительное и неразрывное — рядом с Майклом, как бы сильно в это ни хотелось верить и как бы отчаянно ни хотелось это отрицать, не являлось для неё безопасным на все сто процентов. Быть тенью восходящей мировой легенды — это значило автоматически подставить себя под удар. Несмотря на внушительную фигуру крупного, преданного Билла и профессиональную охрану, круглосуточно дежурившую как возле самого Майкла, так и по всему охраняемому периметру двух их соседствующих особняков, горький, кровавый опыт показал: даже самые высокие заборы и вооружённые люди не могут гарантировать абсолютную безопасность, когда речь заходит о безумцах. Она трезво понимала, что это нападение, скорее всего, далеко не случайность, не глупое стечение обстоятельств. И даже если главной целью того маньяка действительно являлась именно она, то первопричиной её собственная персона точно не выступала. Слишком много нитей сходилось в один узел, слишком много совпадений. И странные слова незнакомца, который упрямо твердил именно про тот далёкий год, когда Авелин, будучи совсем девчонкой, впервые отправилась с большой и шумной семьёй Джексон в их масштабный мировой тур. Тогда, за кулисами грандиозных концертов, в холлах роскошных отелей и на репетиционных базах её видели сотни, тысячи посторонних людей. Этот маньяк мог заприметить её ещё тогда, связав её образ со своим безумием, детально изучив расположение их домов и выждав идеальное время для удара. Иногда, когда девушка слишком глубоко задумывалась обо всём этом, погружаясь в пугающие аналитические дебри, ей становилось по-настоящему, до дурноты страшно. Паника подступала к горлу, дыхание становилось рваным и сбитым, а в кончиках пальцев левой руки разливалось острое, покалывающее онемение. Ей казалось, что стоит ей выйти за порог больницы, как эта зловещая тень снова потянется к ней из темноты. Но потом, сквозь наплывы этого липкого, парализующего страха, в её сознании всплывали другие воспоминания. Она вспоминала тихий, надёжный голос отца, а вместе с ним — бесконечно грустные, полные затаённой боли карие глаза Майкла, его сгорбленные от невыносимого груза вины плечи и то, как он беззвучно дрожал, утыкаясь лбом в её больничный матрас. И в эти секунды Авелин понимала. Понимала всем своим существом, каждой крупицей своей любящей души, что, несмотря ни на что, как бы страшно, дико и невыносимо ей ни было, что бы ни готовило им туманное будущее и какая бы опасность ни подстерегала её за углом — она никогда, ни за что на свете не сможет бросить его. Не сможет оставить его одного в этой золотой, но такой удушающей клетке всемирной славы. Она не позволит себе хотя бы на мгновение посмотреть на него с упрёком, обвинить в случившемся или, не дай бог, произнести это холодное, необратимое слово «прощай». Просто не сможет. Потому что его жизнь, его израненное сердце и его безопасность давно стали для неё куда важнее, чем её собственный страх. В такие моменты, когда страх подступал слишком близко, перехватывая дыхание и заставляя пальцы неметь от бессилия, она неизменно вспоминала маму. Мамочку Авелин вообще вспоминала очень часто — это была её тайная, глубоко скрытая от посторонних глаз ментальная гавань. Особенно остро потребность в ней возникала в любой непонятной, пугающей ситуации, когда казалось, что земля уходит из-под ног, а привычный мир рушится на мелкие осколки. Возможно, со стороны это выглядело противоречиво и даже странно, учитывая финал, но, думая о маме, Авелин действительно успокаивалась. Как минимум, в те самые секунды ей точно становилось лучше, а внутри, в самой глубине израненной груди, воцарялся хрупкий, но такой необходимый покой. Да, сейчас девушка уже знала истинную причину произошедшего. Конечно, это понимание пришло к ней далеко не сразу — только когда она стала старше, научилась анализировать и сопоставлять обрывки чужих взрослых разговоров. Но то, что её детская, безжалостная память зафиксировала навсегда и держала в своих цепких лапах вопреки любому желанию забыть, — это её бледный, словно потерявший всякую земную тяжесть, вздутый силуэт, безвольно висящий под потолком в её же собственной детской комнате. Прямо над большой, когда-то такой уютной и любимой нежно-фиалковой кроватью. Этот страшный, застывший во времени образ навсегда разделил её жизнь на «до» и «после». Авелин знала, из-за какого именно невыносимого, выжигающего изнутри кошмара мама в тот роковой день поступила так, но изо всех сил пыталась особо не задумываться, не погружаться в эту удушающую бездну. Наверное, к их истории как нельзя лучше подходило простое житейское выражение: «пока сам не прочувствуешь — никогда до конца не поймёшь». И пусть они с Майклом были ещё совсем молоды, по сути, оставаясь всего лишь подростками на пороге огромной жизни, и их жизненные ситуации крайне, кардинально разились, сейчас, после всего пережитого ужаса, после этого холодного лезвия в животе, Авелин стала понимать. Понимать впервые в жизни, отчётливо и до пугающей дрожи в теле, почему мама так отчаянно, до исступления боялась. Почему она, захлёбываясь слезами, молила отца закончить всё это, уйти, бросить безумный темп, отпустить призрачную иллюзию безопасности. Стало ясно, почему мама вздрагивала от каждого резкого звука, почему замыкалась в себе и раз за разом впадала в глухое, беспросветное депрессивное состояние, из которого её никто не мог вытащить. Стало понятно, почему она в итоге ушла, выбрав эту страшную, безмолвную тишину под потолком фиалковой комнаты вместо вечного, сводящего с ума страха за себя и за тех, кого любила. И всё же, вопреки этой мрачной тени прошлого, Авелин становилось легче. Внутри неё, словно росток сквозь потрескавшийся асфальт, прорастала твёрдая, непреклонная уверенность: она знала, что сама никогда в жизни не поступит так. Нет. Ни за что. Она ни в чём не винила маму, ни единым словом, ни единой мыслью — она глубоко понимала её боль, как минимум, изо всех сил пыталась понять её. И именно поэтому она скорее старалась действительно не задумываться о финале, упрямо отгонять прочь липкие траурные мысли, предпочитая вспоминать мамочку исключительно с улыбкой на губах и согревать душу только самыми теплыми, светлыми воспоминаниями. Там — в далёких, подёрнутых дымкой времени воспоминаниях и бережно хранимых мыслях — мама была живой, невероятно красивой и настоящей. Она ярко, тепло улыбалась, ласково поглаживая Авелин по светлым волосам своими нежными, пахнущими домашним уютом ладонями, и тихо напевала успокаивающую колыбельную перед сна. Там — в самом глубоком, потаённом уголке её сознания — мама всё ещё беззаботно смеялась, подставив лицо тёплому ветру, и качалась вместе с ней на старых качелях в их цветущем, залитом солнцем саду. Там она была абсолютно, безгранично счастлива. Рядом с ней. А здесь — в настоящем, в суровой и осязаемой реальности больничной палаты — её папа, постаревший от горя, но не сломленный, сидел у края постели, заботливо прижимал её к своей груди и оставлял трепетный, полный невысказанной любви поцелуй на её макушке. Здесь — в этой порой невыносимо трудной, пугающей, но такой чертовски яркой жизни — у неё был Майкл. Майкл, который каждую свободную секунду проводил у её койки, бережно, до онемения в собственных пальцах сжимая её ладонь в своей. Он сидел часами в полумраке, читал ей тихим, запинающимся от волнения шёпотом свои первые, пробные поэтические строки, и робко, невесомо целовал её в лоб, думая, что она крепко спит и ничего не чувствует. Тут — в этом хрупком, обретающем силу сознании Авелин — была она сама. Были они. Была любовь, способная исцелить любые шрамы, и была сама жизнь, упрямо бьющаяся в её пульсе. И ради этой самой жизни, ради этих родных глаз, ради тепла отцовских рук и судорожного дыхания Майкла у своего уха — жить действительно стоило. Наперекор всем монстрам, преследователям и страхам. Стоило бороться, дышать и идти вперёд.

***

30 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Медицинский центр Тарзана.

— Ты что, серьезно сейчас? — широко распахнув свои небесно-голубые глаза, в который раз за этот вечер переспросила Авелин, удивленно и с явной долей недоверия глядя на сидящего напротив парня. Теодор, тихо усмехнувшись, лишь вальяжно откинулся на жесткую спинку больничного стула, ни на секунду не прерывая своего внимательного, проницательного взгляда, устремленного на бледное лицо девушки. Нарочито медленно скрестив руки на широкой груди, он на несколько секунд многозначительно замолчал, давая паузе затянуться, а после, едва заметно покачав головой, забавно прищурился, отчего в уголках его глаз прорезались лукавые морщинки: — Ты, значит, сомневаешься во мне? В моем твердом, нерушимом мужском слове? — возмущенно вскинув густые брови, театрально произнес он. На это привычное, откровенное ребячество Моретти Авелин только устало закатила глаза, однако сдержать глухую, искреннюю улыбку так и не смогла — ее губы дрогнули, а на щеках снова проявились те самые робкие, мягкие ямочки, которые так отчаянно пытались пробиться сквозь больничную бледность. С ним, с этим несносным и упрямым парнем, просто невозможно было долго оставаться серьезной, даже когда швы внутри брюшной полости всё еще неприятно ныли от любого неосторожного движения. — Тео, я серьезно… — попыталась было вернуть беседу в привычное русло светловолосая, но закончить фразу ей не дали. — И я, мисс, — усмехнувшись, тут же в своей излюбленной манере отзеркалил он. Однако, моментально заметив на себе суровый, буквально испепеляющий взгляд Авелин, которая терпеть не могла это его официальное обращение, Теодор тут же сдался. Он примирительно поднял ладони вверх и исправился, выпрямляясь в спине и теряя долю своего напускного пафоса: — Ладно, ладно, каюсь. Да, я абсолютно серьезно. Что, скажи мне, удивительного в том, что эта почтенная дама содержит и разводит лам? — всплеснув руками, искренне недоумевал Теодор, с искренним вопросом глядя на светловолосую, словно речь шла о покупке самого обычного домашнего пуделя, а не экзотических южноамериканских животных. Авелин, ничего не ответив на этот выпад, только тихонько покачала головой, чувствуя, как внутри нее поднимается целая буря смешанных, парадоксальных эмоций. Она медленно отвела задумчивый, подёрнутый дымкой воспоминаний взгляд в сторону, бездумно утыкаясь им в противоположную стену палаты. — Ничего… просто флешбеки, — едва слышно, почти одними губами прошептала она. За распахнутым настежь окном палаты царила уже ставшая для Авелин до боли привычной, густая и теплая майская темень. За все те долгие, изнурительные недели, что она провела в этих стенах, борясь сначала за саму возможность дышать, а теперь — за возможность ходить, девушка твердо усвоила одну простую закономерность. Если в ее уединенной обители и становилось по-настоящему шумно, если здесь начинало происходить что-то живое, трепетное и настоящее, ломающее жесткий больничный распорядок, то зачастую это случалось именно вечером, с наступлением глубокой темноты. Именно тогда, когда дневная суета врачей утихала, к ней проскальзывали те, кто действительно был ей дорог. Сейчас в палате витал удивительный, глубокий аромат свежей весенней зелени и только-только распустившихся ночных цветов. Этот запах проникал сюда не только с улицы, с ухоженных аллей медицинского центра, но и с подачи миссис Кэтрин. Добрая, чуткая женщина, несмотря на всю свою колоссальную занятость, не переставала регулярно передавать для Авелин небольшие, но такие трогательные и изящные презенты, милые букетики и гостинцы. Словно пыталась этой безмолвной заботой хоть как-то компенсировать то, что физически не могла приезжать к ней в клинику слишком часто. Хотя сама Авелин, разумеется, из-за своего врожденного такта и безграничного уважения к семье Джексон, даже единым словом или намеком не обмолвилась бы о каких-то обидах, Майкл в их приватных беседах часто сдавал маму. Он с грустной улыбкой рассказывал, что женщина дома буквально не находила себе места и постоянно ругала себя за то, что «не проведывает бедную, измученную девочку так часто, как велит сердце». За те долгие, изнурительные дни, в течение которых медицинские сёстры во главе с чутким доктором Калленом начали свою ежедневную, бескомпромиссную миссию по «постановке Авелин на ноги», девушка успела уяснить для себя только одну, весьма горькую истину. Как бы отчаянно и неистово она ни жаждала поскорее выбраться из этой опостылевшей больничной постели, как бы ни грезила о моменте, когда снова обретёт былую способность двигаться и свободно, полной грудью дышать, на деле это оказалось невероятно, порой до слез сложно. Физические ресурсы её израненного организма были истощены до предела. Авелин, казалось, уставала теперь гораздо сильнее, чем когда-либо в своей жизни, даже от самых простых, базовых вещей. Стоило ей совершить малейшее усилие — просто приподняться на локтях или удержать равновесие в течение нескольких мгновений, — как на неё накатывала такая свинцовая, удушающая слабость, что она постоянно, словно подкашиваемая невидимой косой, проваливалась в глубокий, вязкий сон. Но даже это забытье не приносило желанного облегчения: лечебный сон то и дело прерывался очередным липким, реалистичным кошмаром, в котором неизменно мелькали грязная земля, холодная майская ночь и зловещий блеск лезвия. Тео, всё так же неизменно и вопреки всем строгим больничным правилам то и дело заглядывающий к ней в палату, быстро подметил эту её новую особенность. Он стал без умолку шутить в своей привычной манере, уверяя, что скоро светловолосая мисс начнёт засыпать прямо посреди предложения, так и не договорив начатую мысль. Подобные подколки, разумеется, были абсолютно беззлобными, наполненными лишь желанием растормошить её и отвлечь от мрачных дум. Но даже несмотря на это, Авелин каждый раз демонстративно награждала его своим фирменным недовольным, сощуренным взглядом из-под пушистых ресниц. Парень, конечно, эту её напускную строгость всерьёз никогда не воспринимал, но тут же послушно затыкался, примирительно вскидывая ладони, тихо усмехался и мастерски переводил тему на что-то совершенно нейтральное. Однако в этой затянувшейся больничной рутине были и свои плюсы, причем если не грандиозные, то просто огромные, дарящие робкую надежду на спасение. Авелин, каждый раз превозмогая невыносимую, тупую боль во всём теле и буквально переламывая саму себя, через силу совершала колоссальные, поистине героические успехи. Да, пока на своих слабых, подкашивающихся и совершенно нетвёрдых ногах она могла удерживаться максимум до одной минуты, будучи со всех сторон бережно окружённой бдительными врачами и готовой в любой миг повиснуть на руках доктора Каллена. Но даже эти крошечные, секундные победы над собственной немощью были для неё невероятно, неописуемо важными. А что самое главное — они наглядно означали, что девушка твёрдо, шаг за шагом двигалась всё дальше и дальше по пути к выздоровлению. Пусть до полного исцеления было ещё очень далеко, в её груди крепла железобетонная уверенность: наступит день, когда она окончательно встанет на ноги и сможет вернуться в родной дом. По его уютным стенам, привычным запахам и забытому чувству безопасности она успела заскучать так сильно, что порой эта тоска сжимала горло спазмом. Однако если по дому Авелин и скучала, то здесь, в пространстве четырёх светлых стен, просто физически страдать от одиночества ей практически не давал Теодор. Он заполнял собой всё свободное время, не позволяя палате погрузиться в удушающую госпитальную тишину. Парень спасал её сознание своими глупыми, но на удивление захватывающими рассказами обо всём на свете, сыпал не менее нелепыми, но действительно до ужаса смешными шутками, заставлявшими её смеяться вопреки ноющей боли в животе, и, конечно же, устраивал целые импровизированные «лекции». Эти монологи велись исключительно в его собственном, безумном ритме и затрагивали их общую, такую увлекательную тему, в которой они оба растворялись без остатка. Все это — его постоянное, осязаемое присутствие, его звучный, уверенный голос, его упрямое желание продолжать её обучение даже в таких условиях — давало Авелин бесценную возможность почувствовать себя по-настоящему живой. Она кожей ощущала, что больше не одна со своей бедой. Ей было с кем поговорить, с кем разделить эти тягучие часы, и даже если все остальные близкие люди по воле рока находились вдали от неё, зажатые в тиски своих обязательств, у неё оставался Тео — её личный, упрямый и абсолютно надёжный щит от одиночества. — Дай угадаю — они связаны с кудряшкой? — прищурившись, Теодор вальяжно оттолкнулся от жёсткой спинки стула и плавно наклонился ближе к кровати, упираясь локтями в собственные колени. В его серых глазах заплясали опасные, насмешливые огоньки. Авелин, медленно и как-то совсем по-птичьи моргнув, перевела недоумевающий, сонный взгляд на хитро ухмыляющегося парня. Внутри неё на мгновение воцарилась звенящая пустота. Как он его сейчас назвал? — Как ты сказал? — повторила она свой немой вопрос уже вслух, едва заметно хмуря тонкие брови и силясь понять, не послышалось ли ей это с непривычки. Теодор, ни на секунду не отводя от неё своего лукавого взгляда, усмехнулся ещё шире. Было очевидно, что развивающийся диалог и её искреннее замешательство его невероятно, до глубины души веселили. Хотя, если говорить откровенно, а что в этой жизни вообще могло его не веселить? Моретти, казалось, умудрялся превращать в шутку абсолютно всё, до чего простирались его длинные руки. — Ну, тот самый кудряшка, который возле твоей постели постоянно вьётся, аки верный паж, — устремив задумчивый, наигранно-серьёзный взгляд в потолок, протянул парень, делая вид, что судорожно пытается выудить из памяти нужное слово. — Мигель, вроде. Или Михаэль? Или… Микаил? Экзотическое имя, чёрт его дери. Авелин почувствовала, как у неё от этой наглой тирады начинают синхронно дёргаться оба глаза. Не сдержавшись, она подалась вперёд и здоровой левой рукой несильно, но ощутимо ударила, а затем толкнула парня в плечо. Теодор картинно шикнул, рефлекторно потирая ушибленное место, и вскинул на неё полные притворного возмущения глаза: — За что?! Это покушение на раненого бойца, мисс! — Он Майкл, дурень ты стоеросовый, — покачав головой, протяжно и сокрушённо вздохнула Авелин, глядя на друга с самым глубоким, неопреодолимым осуждением, на какое только была способна. Теодор лишь небрежно махнул рукой, словно эта разница в именах была для него делом десятым, абсолютно не заслуживающим внимания. На его губах снова, как ни в чём не бывало, возникла дерзкая, раздражающая усмешка. — Теодор! — окончательно нахмурившись, воскликнула светловолосая и решительно занесла ладонь для очередного, куда более весомого удара. Парень, среагировав моментально, испуганно прикрыл голову обеими руками и с силой оттолкнулся ногами от пола. Ножки стула с противным скрежетом проехались по линолеуму, и Тео чуть было не рухнул навзничь вместе со своим сиденьем, балансируя на грани грандиозного падения. Авелин, удивлённо уставившаяся на эти цирковые трюки, не выдержала. Тяжёлая маска напускной строгости мгновенно сползла с её лица, и она искренне, звонко рассмеялась, глядя на взъерошенного, чудом уцелевшего Теодора с сияющей улыбкой. — Так какие там, говоришь, флешбеки у тебя с куд… — парень осёкся на полуслове, заметив, как её проницательный, нахмуренный взгляд сфокусировался на нём, а левый кулак показательно и очень весомо сжался. Он разочарованно цокнул языком, но поспешно исправился, закатывая глаза до самого потолка: — С Майклом, с Майклом! Ну и бессовестная же ты, солнышко. Никакого уважения к старшим. Проигнорировав его последнее замечание, Авелин как ни в чём не бывало расправила складки больничной сорочки и легко пожала левым плечом: — Да ничего такого, на самом деле… Просто он, вроде как, с двенадцати лет страстно мечтает завести себе ламу. А твоя бабушка, как выяснилось… Заметив, как чужой насмешливый взгляд становится совсем невыносимым, а широкая улыбка стремительно, во все тридцать два зуба, расползается по лицу Моретти, Авелин резко прервалась. Она показательно выставила кулак прямо перед его носом, призывая к порядку. Лицо Теодора тут же преобразилось: оно приняло абсолютно ничего не выражающее, каменное и даже слишком суровое выражение, какое бывает у профессоров на экзаменах. Он заинтересованно склонился к ней, внимательно ловя каждое слово. Девушка победно хмыкнула: — Оказывается, разводит этих самых лам. Вот я и вспомнила это совпадение, — закончила светловолосая, вновь слегка пожимая плечом и откидываясь на подушки. Теодор издал короткий, скептический фырк: — Сразу предупреждаю: выпрашивать у бабули эту пушистую, вечно плюющуюся скотину ради кудрявого я не стану. Даже не проси, — отрезал он с усмешкой, явно наслаждаясь моментом и ловя на себе очередной испепеляющий взгляд Авелин. — И не думала даже! Дурачьё! — возмущённо, но уже беззлобно прошипела она, а после упрямо добавила: — И он Майкл! Слышишь? Майкл! Девушка вновь занесла ладонь, готовая в шутку проучить этого несносного пересмешника, но именно в это неуловимое мгновение в массивную деревянную дверь палаты неожиданно раздался короткий, деликатный стук. Не успели они даже обернуться, как створка плавно, без шума распахнулась, впуская внутрь полосу яркого света из коридора. Теодор, так и замерший в самой нелепой позе с поднятыми над головой руками, защищаясь от неминуемой расправы, и Авелин, застывшая с занесённой для очередного шутливого удара ладонью, обернулись абсолютно одновременно. Словно по команде, они уставились на посетителей, которые точно так же, как по волшебству, замерли в распахнутом дверном проёме, ошарашенно разглядывая эту картину. Сегодня просторная больничная палата, несмотря на всю свою внушительную площадь, обещала быть заполненной до самого отказа. Светловолосая сразу же зацепилась взглядом за вошедших, быстро подмечая, что старшего брата, Джеки, среди них не было, зато в самом центре этой шумной процессии стояла маленькая, очаровательная Джанет, испуганно моргая пушистыми ресницами. А чуть впереди, величественная и мягкая, возвышалась сама миссис Кэтрин, аккуратно сжимая в пухлых пальцах изящную маленькую сумочку. «Вспомнишь солнце — вот и лучик», — пронеслось в голове у Авелин, и внутри неё разлилось робкое, щемящее тепло. Только-только они обсуждали её весенние презенты, и вот она здесь, живая, пахнущая пудрой и домашним уютом. — Что, сестрёнка, уже успела найти себе новую грушу для битья? — неожиданно нарушил тишину хрипловатый, весёлый голос. Марлон, ловко выскользнув из-за спин братьев, вальяжно зашагал вперёд. Сложив руки на груди, он окинул темноволосого Теодора долгим, шутливо-оценивающим взглядом, в котором читалось явное мужское одобрение. — Одобряю выбор. Хорош, крепок, удары держит. — Марлон! — с придыханием, до глубины души возмущённо воскликнула Кэтрин. Она моментально насупилась, грозно, с материнским упрёком посмотрев на своего несносного сына, а затем, поспешно переведя взгляд на Теодора — которого, впрочем, ничуть не задело и даже не тронуло чужое беспардонное высказывание, — извиняющимся, бесконечно мягким тоном произнесла: — Ради бога, молодой человек, простите моего сына… Он иногда говорит быстрее, чем думает. — Мама! — Марлон, оскорблённый в лучших чувствах не меньше, чем сама женщина, всплеснул руками и бросил беспомощный, ищущий справедливости взгляд сначала на уже вовсю прыскающих в кулак братьев, затем на Кэтрин и обратно. — Ну я же просто констатировал факт! Женщина, даже не удостоив его поворотом головы, лишь царственным жестом махнула свободной рукой, строго шикнув: «Тш-ш-ш!» Марлон после этого сокрушительного залпа сдулся, как проколотый шарик, обиженно поджав губы и скрестив руки на груди, а гулкий, сдерживаемый смех остальных парней окончательно заполнил больничный покой, разбивая остатки строгой стерильности. — Что вы, миссис Джексон, я не в обиде. Ни в коем случае, — Теодор поднялся с места со снайперской точностью и грацией прирождённого джентльмена. Он вежливо покачал головой, и, поймав на себе красноречивый, слегка удавленный взгляд Авелин, которая молча, со своего места наблюдала за всем этим стихийным цирком и мысленно прикидывала, какие ещё сюрпризы приготовил ей этот вечер, повёл себя абсолютно непредсказуемо. Моретти плавно шагнул навстречу Кэтрин, аккуратно, одними кончиками пальцев перехватил её ладонь и с безупречным, почти королевским почтением поцеловал тыльную сторону чужой руки. Матрона большого семейства Джексон от такого кавалерского натиска мгновенно растаяла, смущённо порозовев, и расплылась в самой доброй, широкой улыбке. Сам же темноволосый наглец, закрепив успех, картинно и ослепительно улыбнулся своей фирменной белозубой улыбкой, от которой у половины дежурных медсестёр клиники обычно подкашивались колени. Авелин, глядя на этот мастер-класс по обольщению пожилых дам, только сокрушённо покачала головой. Она закатила глаза до самого потолка и на долю секунды спрятала лицо в ладони, чувствуя, как горят от смеси смеха и стыда собственные щёки. «Выпендрёжник чистоводный. Ну какой же выпендрёжник!» — обречённо подумала она, понимая, что с появлением этой шумной компании её тихий вечер окончательно превратился в грандиозный праздник жизни. Спустя всего несколько коротких мгновений после того, как Авелин, очнувшись от первого ступора, поспешила радостно и сбивчиво поздороваться, её хрупкое пространство заполнилось осязаемым, ласковым материнским теплом. Девушка оказалась чуть ли не до слёз зацелованной и крепко, но невероятно бережно обнятой миссис Кэтрин, которая пахла дорогими духами, пудрой и домашней выпечкой, а следом за ней к постели с тихим писком прильнула и сама Джанет. Малышка бережно уткнулась носом в её левое плечо, аккуратно перебирая здоровые пальцы Авелин, словно проверяя, действительно ли её любимая названая сестра теперь в полной безопасности. Когда первая волна восторженных приветствий, тихих всхлипов и ласковых поглаживаний по светлым волосам наконец улеглась, вся эта большая, колоритная и шумная семья начала потихоньку обустраиваться. К огромному облегчению Авелин, места в поистине просторной, светлой палате VIP-крыла, больше напоминавшей уютный гостиничный номер, с лихвой хватало каждому. Парни — Марлон, Тито, Рэнди и Джермейн — принялись с чисто мужской практичностью перетаскивать мягкие гостевые кресла из углов и организовывать вокруг кровати Авелин полукруг. Марлон, всё еще картинно дуясь на маму за недавнее «Тш-ш», демонстративно занял самый удобный стул, вальяжно закинув ногу на ногу и подмигнув Теодору, который с нескрываемым интересом и лёгкой полуулыбкой наблюдал за этим семейным хаосом со стороны. Миссис Кэтрин с королевским достоинством опустилась на кресло по правую руку от Авелин, тут же раскрывая свою сумочку, чтобы достать оттуда аккуратно завязанный кружевной платок, а Джанет устроилась на самом краешке матраса в ногах девушки, скрестив ноги по-турецки и не сводя с Ави сияющих, преданных глаз. Атмосфера больничной стерильности окончательно капитулировала перед этим живым, бурлящим потоком искренней заботы. Палата наполнилась шорохом одежды, негромкими переговариваниями братьев, запахом свежей зелени из окна и тем неповторимым чувством защищённости, которое могла подарить Авелин только эта семья. Девушка откинулась на приподнятые подушки, чувствуя, как внутри неё вопреки недавней усталости разливается оглушительное, щемящее счастье — сейчас, окружённая этими людьми, она кожей ощущала: туманные кошмары отступают, и жизнь берёт своё. — А где Майкл? Он… не приехал? — растерянно хлопнув пушистыми ресницами, тихо спросила Авелин. В её голосе проскользнула едва уловимая, щемящая нотка разочарования. Она невольно оглянулась на плотно запертую дверь палаты, втайне надеясь увидеть там знакомый силуэт. Глаза Марлона, сидящего на гостевом стуле прямо напротив больничной койки, тут же игриво и как-то совсем по-мальчишески блеснули. Почуяв благодатную почву для очередного подкола, он азартно подался всем корпусом вперёд и крепко вцепился пальцами в металлическую спинку в изножье кровати. От этого резкого движения Джанет, которая как раз уютно устроилась на матрасе, мягко опираясь спиной о ту самую никелированную опору, тихо фыркнула. Малышка бросила на старшего брата короткий, предупреждающий взгляд, в котором читалось явное: «Даже не смей». Но Марлона было не остановить: — А наш дорогой братишка… Договорить ему не дали сразу двое. Хотя самой Авелин в ту безумную секунду показалось, что к протестующе замычавшему парню единым фронтом бросилось чуть ли не всё шумное семейство, за исключением вконец растерявшейся миссис Кэтрин. Джанет, оказавшаяся к брату ближе всех, и Рэнди среагировали мгновенно, если не сказать молниеносно. Буквально набросившись на бедного Марлона сверху, они устроили настоящую тактическую ликвидацию угрозы. Рэнди с размаху намертво залепил чужой рот своей широкой ладонью, полностью блокируя поток конфиденциальной информации. Джанет же, действовавшая на чистом адреналине, знатно промазала: вместо того чтобы поймать брата за плечо, она со всего маху несколько раз ткнула пальцем несчастному парню прямо в левый глаз. Более того, совершенно не рассчитав веса собственного тела, девчушка навалилась на него всей своей массой. Центр тяжести Марлона был безвозвратно утерян. Он покачнулся на стуле и с диким хрипом полетел назад, с точностью до миллиметра повторяя недавний каскадёрский трюк Теодора. От неминуемого и весьма болезненного падения на спину его спас только Джермейн — он вовремя выкинул руку вперёд и железной хваткой перехватил шатающийся стул вместе с испуганно вытаращившимся братом. — Рэнди, ради всего святого, не души его, он нам ещё нужен живым. Джанет, перестань тыкать пальцами брату в глаза, он сейчас расплачется, — подавил смешок Джермейн, стараясь говорить максимально спокойно, хотя его плечи мелко дрожали от подступающего хохота. Марлон, весь пунцовый от возмущения, нехватки кислорода и искр в пострадавшем глазу, громко и нечленораздельно замычал сквозь пальцы Рэнди, яростно хмуря тёмные брови. Джанет, виновато ойкнув, тут же завалилась обратно на мягкую кровать, а Рэнди, смерив притихшего смутьяна самым строгим, предупреждающим взглядом, медленно отстранился и чинно уселся на своё место, как ни в чём не бывало расправляя куртку. — Да бог с вами! Могли бы просто сказать, что это тайна вселенского заговора, а не… — обиженно пропыхтел Марлон, едва до него вернулся дар речи. И тут ему снова не дали сболтнуть лишнего. Теперь в игру вступил молчаливый до этого момента Тито: потянувшись через разделяющее их пространство, он отвесил говорливому брату звонкий, увесистый шлепок по затылку. Джанет, решившая в этот же миг проявить сестринское милосердие и снова бросившаяся к парню, по какому-то фатальному, абсолютно нелепому стечению обстоятельств опять со всего маху попала ладошкой в тот же самый левый глаз. — Джанет! Мои глаза! Вы решили меня ослепить?! — громко, на всю палату взвыл Марлон. Он судорожно, совершенно небрежно отпихнул от себя притихшую младшую сестру и, зажав пострадавшее лицо ладонями, пулей вскочил со своего насиженного места. Теодор, Авелин и миссис Кэтрин наблюдали за этой искромётной семейной потасовкой, испуганно переглядываясь и сохраняя гробовое молчание. Каждый из них пытался осознать масштабы катастрофы. Тишину палаты разрушил громкий, надрывный вздох Теодора. На лице Моретти в этот момент застыло такое непередаваемое, красноречивое выражение, которое без лишних слов транслировало миру одну-единственную мысль: «Ну и придурки». — Вы просто семья каких-то космических чудиков. Серьёзно, это жесть, — покачав головой, искренне прохрипел парень. Однако, вовремя поймав краем глаза застывший силуэт матроны семейства, он моментально метнул взгляд в её сторону и поспешно исправился, обезоруживающе, ослепительно улыбнувшись: — Конечно же, это абсолютно не касается вас, миссис Джексон. Вы, как всегда, великолепны и образец благоразумия. От этого комплимента Марлон, выглядящий так, словно только что пережил худший день в своей жизни, кажется, закипел окончательно. Из его ушей образно шёл пар. Не говоря больше ни слова, он круто развернулся на пятках и буквально вылетел из палаты, со всей дури захлопнув за собой массивную дверь так, что зазвенели стеклянные плафоны. Ни Авелин, которая уже стала пунцово-красной от беззвучного, раздирающего швы смеха, уткнувшись носом в подушку, ни находящаяся под неизгладимым впечатлением Кэтрин так больше и не проронили ни единого слова. Да и что тут, собственно, можно было сказать? Шоу Джексонов продолжалось даже в больничных стенах.

***

Резко, судорожно распахнув глаза, Авелин вырвалась из очередной удушающей бездны. Сердце в груди колотилось как безумное, выстукивая бешеный ритм прямо в барабанные перепонки. Разум, всё ещё затуманенный остатками липкого кошмара, требовал немедленного действия — бежать, защищаться, спрятаться. Силясь как можно скорее подняться, чтобы обрести хоть какой-то контроль над пространством, и отчаянно пытаясь нащупать спасительную, твёрдую опору под дрожащими пальцами, девушка совершила резкое, неосознанное движение всем телом вперёд. И пожалела об этом в ту же самую секунду. Адская, ослепительная боль, дремавшая до этого момента в глубине её израненного тела, разом проснулась и раскалённой спицей пронзила живот, расходясь по нервным окончаниям до самых кончиков пальцев. Ощущение было таким сильным, режущим и выжигающим, словно старое лезвие снова провернулось внутри плоти. Не успев даже сгруппироваться или как-то смягчить падение, Авелин сдавленно, с глухим болезненным стоном рухнула обратно. Её обессиленное тело бесформенной куклой упало на прохладные, накрахмаленные белоснежные простыни, а голова бессильно погрузилась в центр большой мягкой подушки. Судорожно прижав левую ладонь к пострадавшему животу, прямо поверх плотной стерильной повязки, Авелин пыталась сделать хотя бы один полноценный глоток воздуха. Получалось плохо — дыхание застряло где-то в районе горла рваными, свистящими спазмами. Девушка мучительно поморщилась, до боли стискивая зубы и крепко, до цветных кругов перед мысленным взором зажмуривая веки. В течение нескольких бесконечно долгих, тягучих секунд вокруг неё не существовало ничего, кроме этой чистой, концентрированной агонии. Из-за плывущего, ускользающего сознания Авелин практически полностью оглохла: все внешние звуки больничной палаты — тихий шелест листвы за окном, далёкий гул в коридоре — утонули в плотном, звенящем шуме, заполнявшем её собственную голову. Она отчаянно боролась, заставляя себя перетерпеть, перебороть эту волну, превознося колоссальную боль, сковавшую каждый сантиметр её существа. И это сработало. Постепенно, неохотно, пульсирующее жжение в районе швов стало отступать. Оно не исчезло совсем, а лишь лениво рассредоточилось по телу, превращаясь в тупую, ноющую и вполне выносимую ломоту. Авелин сделала глубокий, шумный выдох сквозь приоткрытые, пересохшие губы и, наконец, медленно распахнула ресницы. Облегчения это принесло мало. На протяжении нескольких секунд весь окружающий мир — светлые стены палаты, очертания мебели, высокий потолок — закружился в безумном, тошнотворном хороводе, несмотря на то, что сама она оставалась абсолютно неподвижно лежать на спине. Перед глазами стремительно потемнело, укутывая обзор зловещей, серой пеленой. Светловолосая снова болезненно сморщила нос, мысленно, самыми грязными словами проклиная и себя, и свои дурацкие, слишком быстрые рефлексы, и эти проклятые ночные кошмары, которые никак, ни на миг не желали отпускать её из своих цепких, костлявых лап. Но кошмары, к её великому несчастью, всегда оказывались сильнее любых лекарств. В этой ситуации крылся самый страшный, парадоксальный надлом её нынешнего существования. Если физически, благодаря неусыпному контролю доктора Каллена и заботе близких, Авелин действительно стремительно шла на поправку, чувствуя, как с каждым днём в мышцы возвращается былая сила, а рана затягивается, то ментально всё обстояло с точностью до наоборот. Внутри её собственной головы всё словно стремительно катилось в бездну, ухудшалось с каждым затухающим закатом, и это прогрессирующее безумие не могло не пугать её до леденящего покалывания в груди. Кошмары перестали быть просто плохими снами — они превратились в её верного, неотлучно следующего по пятам спутника. Они преследовали её везде, караулили за каждым углом подсознания и карали за малейшую слабость. Ей стоило просто прикрыть глаза на каких-то жалких десять минут посреди дня, чтобы дать уставшему телу передышку, как иллюзия покоя мгновенно рушилась. Из-за этого уже к исходу текущей недели Авелин начала искренне, до удушающих слез ненавидеть это некогда приятное, обволакивающее чувство сонливости. Тот самый момент, когда веки наливались свинцом, сознание плавно плыло, а реальность ласково уходила на второй план, теперь вызывал у неё лишь подсознательную панику. Потому что она узнала, прочувствовала на собственной шкуре эту жестокую, безжалостную закономерность своего собственного подсознания: стоило ей хотя бы на секунду расслабиться, потерять бдительность и довериться тишине, как из вязкой, чернильной темноты сна неизменно приходил он. В палате, как и всегда в этот поздний час, горел лишь тусклый, приглушённый свет ночника. Его слабого, янтарного мерцания едва хватало на то, чтобы очертить контуры мебели, из-за чего самые дальние, глубокие углы комнаты так и оставались погружёнными в плотную, зловещую темноту. Эта густая тень, ещё секунду назад напоминавшая о кошмаре, заставила девушку невольно напрячься, а её сердце — пропустить тревожный удар. Но испугаться по-настоящему она так и не успела. Только-только опустив со всё ещё плывущим, затуманенным сознанием взгляд вниз, Авелин наконец уловила едва заметный посторонний шум, мягко выделяющийся на фоне монотонной больничной тишины. Это было дыхание. Удивительно мирное, тихое, размеренное и такое спокойное, оно действовало на измученные нервы почти гипнотически, будто убаюкивая и прогоняя остатки ночного ужаса. Чуть слышно посапывая, прямо на краю её мягкого матраса, уложив на него кудрявую голову, крепко спал Майкл. Его щека была доверчиво прижата к прохладным складкам простыни, одна рука безвольно, расслабленно свисала с края постели, а вторая, свободная, инстинктивно тянулась ближе к её тёплой подушке. Резко сфокусировавшийся, прояснившийся взгляд Авелин уловил все эти детали будто разом, в одно мгновение. Из-за этой неожиданности она даже немного растерялась, замирая на месте и не сразу до конца признавая, кто именно охраняет её покой в этой глухой ночи. Глаза парня были крепко, глубоко закрыты. Длинные чёрные ресницы едва заметно, трепетно подрагивали во сне, на розоватых от комнатного тепла щеках играли мягкие тени, а тихое, едва различимое посапывание довершало эту картину. Абсолютно всё в нём сейчас, в этой беззащитной полутьме, было невероятно, пронзительно красиво. Хотя, кого она пытается обмануть в такой момент? Разве что себя саму, одну-единственную. Майкл всегда, в любую секунду их жизни был именно таким — будто совершенно неземным, чарующе и как-то магнетически красивым, словно сотворённым из иного, чистого и светлого вещества. Слабо, едва заметно улыбнувшись одними уголками губ, Авелин окончательно расслабилась. Всё её измученное тело будто разом обмякло, теряя удушающее мышечное напряжение, и эта благодатная лёгкость разлилась внутри только от одного его присутствия в палате. Несмотря на то, что сейчас парень спал самым непробудным сном, совершенно не реагируя на её судорожные движения и на всё происходящее вокруг, светловолосая девушка почему-то кожей чувствовала: даже так, в полузабытьи, он остаётся её главной защитой. Рядом с ним она находилась в абсолютной, безусловной безопасности — так, как ни с кем другим в этом огромном мире и никогда больше. Аккуратно, затаив дыхание и боясь лишний раз даже мимолётно вздохнуть или неосторожно двинуться, дабы не нарушить этот хрупкий, чуткий сон парня, Авелин медленно протянула левую руку вперёд. Она осторожно запустила свои тонкие, всё ещё немного бледные пальцы в его густую, тёмную шевелюру, едва ощутимо сжимая и ласково поглаживая непослушные пряди у самого виска. Они оказались невероятно мягкими, шелковистыми и пушистыми на ощупь, легко пружиня под её подушечками. От его волос исходил тонкий, едва уловимый, но такой родной аромат; девушка не могла бы точно, штрих за штрихом описать, чем именно пахло — это была смесь дорогого кондиционера, едва заметной парфюмерной ноты и какой-то особенной, морозной свежести, которая всегда так гармонично, неотделимо сочеталась с чистым образом самого Майкла. Чуть заметно, едва уловимо покачав головой от переполнявших её чувств, Авелин наконец расслабленно, облегчённо выдохнула, полностью опуская взгляд на безмятежное лицо спящего парня. Медленно, методично, будто стараясь убаюкать и защитить его от всего внешнего мира, она продолжала успокаивающе поглаживать и перебирать чужие пушистые локоны. И в такт этим нежным движениям светловолосая отчётливо чувствовала, как глубоко в груди, совершая головокружительный, взволнованный кульбит, стремительно и гулко бьётся её собственное сердце. Каждое прикосновение к нему отзывалось сладкой дрожью. Она и сама толком не знала, чего именно, до дрожи в костях, хотела в это мгновение больше всего. Чтобы он прямо сейчас приоткрыл свои глубокие, тёмные глаза и посмотрел на неё этим своим особенным, всепонимающим взглядом? Чтобы он крепко, до хруста обнял её, осторожно прижимая к своей горячей груди и закрывая собой от всех прошлых и будущих шрамов? Или чтобы его большая ладонь, сейчас безвольно и расслабленно свисающая к холодному линолеуму, внезапно поднялась, перехватила её руку и крепко, надёжно сжала её пальцы в своих, делясь живым, спасительным теплом, позволяя Авелин физически ощутить каждую чёрточку, каждую мягкую складку чужой кожи? А, может быть, ей хотелось получить всё это разом — без остатка, растворившись в нём и забыв, что за пределами этой тихой палаты существует жестокая реальность. Пожалуй. В следующий же миг, резко, судорожно дёрнувшись всем телом — отчего сама Авелин ненароком испуганно вздрогнула, едва не подпрыгнув на матрасе, — Майкл очнулся. Его глаза распахнулись как-то внезапно, ломая ночную тишину. Потребовалось всего несколько томительных секунд, в течение которых парень, медленно и тяжело приподняв голову от постели, устремил свой сонный, подёрнутый густой пеленой затуманенный взгляд на светловолосую девушку. Её ладонь всё ещё оставалась лежать на его макушке, невесомо, застыв на полудвижении, поглаживая чужие кудри — правда теперь, когда эти глубокие тёмные глаза смотрели прямо на неё в упор, Авелин делала это куда менее уверенно, робко замерев на месте. Вглядываясь в черты лица Майкла, Авелин внезапно почувствовала, как из самых потаённых глубин её души поднимается настырное, непреодолимое желание открыто улыбнуться, а ещё лучше — тихонько рассмеяться. Совершенно беззлобно, конечно же, а скорее наоборот — от переполнявшего её трепета и нежности. Растерянный, застигнутый врасплох и невероятно сонный Майкл сейчас был похож на сбитого с толку совёнка, которого только что разбудили среди бела дня. Слегка распатланный, с упрямо торчащими в разные стороны кудрявыми волосами и заметным, отпечатавшимся от больничной простыни красным следом на розоватой щеке, парень выглядел до того трогательным, нежным и чудным, что светловолосая, так и не сумев сдержать этот внутренний порыв, мягко улыбнулась. — Привет… — одними губами, почти беззвучно прошептала она, бережно глядя на медленно, забавно моргающего парня. Её улыбка стала ещё теплее, озаряя лицо. — Я тебя разбудила, да? Извини, Майки… — чуть поджав губы и виновато опустив ресницы, извиняюще добавила Авелин. После этих её тихих слов парень, отчаянно превознося липкую дремоту в своём заспанном сознании, тут же активно — насколько вообще позволяли ему затекшие мышцы — замотал головой. Он во все глаза смотрел на подсвечиваемое мягким, янтарным светом ночника лицо девушки, словно пытался убедиться, что она настоящая, а не часть его собственного сна. — Всё хорошо, Ави. Тебе вообще нужно было ещё раньше меня разбудить, а не давать спать, — едва заметно нахмурившись, так же негромко, хрипловатым со сна голосом произнес парень. И только сейчас, кажется, до его сознания наконец дошло осознание того, что чужие хрупкие пальцы всё ещё ласково сжимают и перебирают его тёмные пряди. Тут же, густо и стремительно покраснев — благо, этот внезапный прилив крови к щекам не был так явно заметен в тусклом, деликатном освещении палаты, — Майкл смутился. Взгляд парня судорожно, в панике забегал по облачённой в ночную тьму комнате, отчаянно пытаясь зацепиться хоть за какой-нибудь посторонний предмет — за тумбочку, штатив для капельницы или край занавески, лишь бы скрыть своё трогательное замешательство. Но, как назло, в этой полумрачной вселенной его взгляд упорно, магнетически цеплялся только за неё одну. — Ты снова задерживаешься допоздна. А завтра ведь рано вставать, ты совсем не выспишься, — шумно, сокрушённо выдохнув, едва слышно прошептала Авелин. Чтобы скрыть накатившее волнение, она устремила подчёркнуто сосредоточенный, пристальный взгляд на собственные тонкие пальцы, которые всё ещё продолжали плавно, бережно перебирать его тёмные пряди. Девушке всегда, сколько она себя помнила, безумно нравились его волосы. Они были поразительно мягкими — как на ощупь, так и на вид, — напоминая какое-то невесомое, пушистое грозовое облачко. В такие редкие, теплые моменты, как этот, когда локоны забавно топорщились после мимолётного сна, Майкл казался ей особенно домашним, лишённым всякого звёздного глянца. — Главное, чтобы ты высыпалась и набиралась сил, — тут же мягко отозвался Майкл. На его губах заиграла тёплая, бесконечно нежная улыбка, которая стала только шире по мере того, как взгляд Авелин, мгновенно метнувшийся к нему, стал предельно серьёзным и даже укоризненным. — Майкл… — тут же попыталась было возразить светловолосая, чувствуя, как к горлу подступает привычный ком тревоги за него. Она аккуратно, словно отрывая от себя что-то драгоценное, выпутала руку из чужих мягких волос и робко прижала ладонь к своей груди, стараясь унять участившийся пульс. Парень, изо всех сил пытаясь не меняться в лице и сохранить маску абсолютного спокойствия, едва слышно, обречённо выдохнул. Он плавно приподнял руку: — Тш-ш-ш. Пожалуйста, не волнуйся, — чуть заметно мотнув кудрявой головой, мягко отзеркалил он её недавний тон. На это Авелин нахмурилась ещё сильнее. Её аккуратные брови сошлись у переносицы, и она недовольно, шумно выдохнула сквозь сжатые губы: — Что значит твое «не волнуйся»? Тогда и ты не волнуйся обо мне круглыми сутками, Майкл! — возмущённо, уже на самой грани с явной, горькой обидой протянула девушка. Она упрямо, демонстративно отвела взгляд в сторону, утыкаясь им в полумрак палаты. Внутри неё росла глухая досада. Авелин ведь действительно, как никто другой, понимала, почему он ведёт себя подобным образом. Майкл почти никогда ничего не рассказывал ей о том, что касалось его огромного дома, о тех бесконечных неурядицах, что изо дня в день происходили в его стенах, умалчивал о собственном колоссальном выгорании и дикой усталости. И даже сейчас, сидя на краю её постели с уставшими глазами, он в который раз дежурно просил её оставаться в стороне и «не волноваться». Сам пусть не волнуется тогда, раз это так просто! — Ави, ну чего ты, ну не сердись, — тяжело, сокрушённо вздохнул Майкл. Видя её напускную холодность, он осторожно придвинулся чуть в сторону по краю матраса, подстраиваясь так, чтобы его лицо снова неизбежно попадало в поле зрения девушки. Парень виновато заглянул ей в глаза, и его голос упал до едва различимого шелеста: — Я не… я просто физически не могу не волноваться за тебя, понимаешь? Это выше моих сил. — И я не могу! — резко, всем корпусом повернувшись к парню, отчаянно прошипела Авелин. Её левое плечо дрогнуло, а в глазах на мгновение блеснули непролитые слёзы. И только после этого эмоционального всплеска, словно испугавшись собственной резкости в тишине сонной палаты, она шумно, прерывисто выдохнула, опуская плечи.

I Wanna Be Yours

Arctic Monkeys

Майкл, лицо которого после её резкого, отчаянного движения оказалось неожиданно, непозволительно близко, мгновенно замер. Поток слов застрял у него в горле, и парень застыл, уставившись широко распахнутыми, потемневшими от изумления глазами на точно такое же растерянное лицо погрузившейся в оцепенение девушки. Время в тускло освещённой палате словно замедлило свой ход, превращая секунды в вечность. Авелин, судорожно и прерывисто вдыхая прохладный воздух, осознавала всё происходящее слишком ярко, пугающе чётко. Прямо сейчас она физически, кожей чувствовала чужое, мягкое и тёплое дыхание на своих губах. От этой интимной, пронзительной близости внутри неё всё сладостно поджималось, сжималось в тугой узел, заставляя сознание падать в невесомость, а после — резко взлетать куда-то к облакам с громким, оглушительным свистом в ушах. Это сумасшедшее чувство не было похоже ни на одно из тех, что она испытывала за всю свою жизнь до этих самых пор. Опасное, манящее и абсолютно неизведанное, оно кружило голову сильнее любого наркоза. Где-то на периферии сознания ещё билась здравая, трезвая мысль. Она прекрасно понимала, что прямо сейчас может легко отстраниться, отвести взгляд в сторону, неловко рассмеяться и завести какой-нибудь совершенно непринуждённый, глупый разговор. Или, наоборот, сослаться на дикую усталость, сказать, что очень хочет спать, упрямо отвернуться к стене и сделать вид, будто она действительно мгновенно уснула. Это было бы правильно. Тогда бы Майкл просто тихонько встал со стула, покинул палату и, наконец-то, вернулся домой пораньше. Он бы выспался в своей постели и встал куда бодрее следующим утром, вместо того чтобы изнурять себя и вот так просто сидеть здесь, в глухой ночи, растрачивая силы и глядя на неё. Но все эти правильные, логичные доводы оставались лишь бессильными мыслями, разбивающимися о реальность. На самом же деле единственное, что смогла сделать светловолосая девушка в этот момент — это с тихим шумом втянуть воздух сквозь приоткрытые губы, а после судорожно, рвано выдохнуть. Майкл, кончик носа которого, казалось бы, вот-вот готов был коснуться её собственного, от этого трепетного движения воздуха крупно, ощутимо вздрогнул всем телом. Но он тоже не отстранился. Наперекор всему он продолжал упрямо сохранять между ними это ничтожное, мизерное расстояние, отмеряя пальцами последние крупицы пространства. Хотя нет. Затишье длилось недолго. Следующим, абсолютно неожиданным порывом стало ответное движение со стороны парня. Майкл, едва заметно дёрнувшись, плавно подался вперёд — совсем немного, на какой-то крошечный дюйм, но даже от этого минимального сдвига расстояние между их губами сократилось ещё сильнее, сводясь к абсолютному, звенящему минимуму. И именно в это неуловимое мгновение Авелин почувствовала, что её левая ладонь, мёртвой хваткой вцепившаяся в накрахмаленную больничную простыню, предательски вспотела. Собственное сердце в груди готово было буквально выпрыгнуть наружу, словно пойманная в клетку птица — так сильно, неистово и оглушительно оно колотилось, сумасшедшими ударами разрывая грудную клетку светловолосой изнутри. Авелин то ли с нарастающим ужасом, то ли с дикой, парализующей растерянностью и паникой понимала: даже если бы она сейчас очень сильно захотела, она бы просто физически не смогла сдвинуться с этого места. Её тело не слушалось. Она не могла отстраниться, податься назад на подушки, а уж тем более малодушно отвернуться и сделать вид, будто ничего не произошло, нацепив маску равнодушия. Только вот, видя перед собой его подрагивающие ресницы и чувствуя тепло его кожи, она и сама больше всего на свете не хотела этого. Майкл медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление сгустившегося вокруг них воздуха, приподнял руку. Его длинные, подрагивающие пальцы едва ощутимо, почти невесомо коснулись скулы Авелин. Это прикосновение было настолько осторожным и трепетным, будто он прикоснулся к тончайшему крылу бабочки, боясь оставить хотя бы малейший след. Мягкое тепло его подушечек мгновенно обожгло прохладную кожу девушки, заставляя её окончательно затаить дыхание и замереть, вслушиваясь в сумасшедший стук двух сердец. Его взгляд, обычно такой ясный и лучистый, потемнел, наполнившись глубоким, нерастраченным чувством, от которого у Авелин сладко заныло где-то под рёбрами. Майкл бережно скользнул большим пальцем чуть выше, очерчивая линию её щеки, а затем его ладонь плавно двинулась дальше, утопая в её светлых волосах. Каждое его мимолётное движение дышало такой бесконечной, безграничной нежностью, словно Авелин была для него величайшей драгоценностью во всей Вселенной, которую нужно было во что бы то ни стало уберечь от любых штормов. — Ави… — его голос сорвался на едва различимый, хрипловатый шёпот, растворившийся в сантиметре от её губ. В этом коротком звуке, в этом тихом выдохе было так много скрытой преданности и безмолвного признания, что у девушки перехватило дыхание. Расстояние между ними оставалось ничтожным, интимным, но Майкл не пересекал его, бережно храня эту хрупкую грань. Вместо этого он стал медленно, успокаивающе перебирать её золотистые пряди, мягко массируя кожу головы у виска, заставляя Авелин окончательно забыть о недавней физической боли. Девушка, ведомая каким-то чистым, неосознанным порывом, сама чуть заметно подалась навстречу его руке, мягко упираясь щекой в его тёплую, широкую ладонь и прикрывая глаза. Паника, страх перед кошмарами, больничные стены — всё это разом растаяло, осыпалось ненужной шелухой, оставляя лишь звенящую чистоту момента. Майкл продолжал бережно гладить её по волосам, путая пальцы в светлых локонах и будто передавая ей через эти прикосновения всю свою силу, всё своё тепло. Авелин тихо, уязвимо выдохнула, окончательно отпуская себя. Её левая рука, до этого судорожно сжимавшая простыню, медленно поднялась вверх и робко, пальчик за пальчиком, обвила его запястье. Она не отталкивала его и не притягивала ближе — просто держала, физически ощущая под подушечками пальцев его мерно бьющийся, сильный пульс. Мир вокруг них сузился до размеров этой больничной кровати, до тусклого янтарного света ночника и до затаённого, медленного дыхания на двоих, дарящего светловолосой девушке долгожданное, такое осязаемое спасение в этой глухой ночи. Чужие, согревающие пальцы, до этого момента ласково путавшиеся в её волосах, медленно и невероятно осторожно перебрались на тонкую, бледную скулу. Это прикосновение было настолько ощутимым и осознанным, что заставило Авелин вновь распахнуть ресницы. Она устремила широко открытый, растерянный взгляд своих ясных голубых глаз на чужое лицо, которое сейчас, в деликатных янтарных полутонах приглушённого света палаты, поблескивало как-то по-особенному красиво, мягко и почти кинематографично. Каждая чёрточка Майкла, каждая кудрявая прядь, спадающая на лоб, казались сошедшими с безупречного полотна. Пальцы Майкла, действуя аккуратно, едва-едва соприкасаясь с её кожей, стали медленно блуждать по разгорячённой от смущения, мягкой щеке. Девушка, чьё сердце в этот миг пропустило очередной мощный удар, хаотично бегала взглядом по лицу парня, пытаясь уловить малейшие изменения в его мимике, и буквально затаила дыхание. Она боялась издать хоть единый звук, способный разрушить это хрупкое волшебство. Его большой палец, надёжно и весомо лёгший на изгиб скулы, принялся осторожно, бесконечно нежно поглаживать чувствительную кожу, очерчивая невидимые линии и бережно стирая остатки недавнего подсознательного страха. Тёмные, бездонные и огромные глаза Майкла, до этого момента взволнованно метавшиеся от её глаз к собственным порхающим пальцам, вдруг резко остановились. На какую-то долю секунды его взгляд замер, сфокусировавшись на приоткрытых, пухлых губах Авелин. Это было настолько красноречиво и трепетно, что светловолосая, тут же верно и чутко подметившая эту мимолётную заминку, шумно, громко выдохнула. Её грудная клетка судорожно поднялась, а пальцы левой руки, обвивавшие его тонкое запястье, инстинктивно сжались крепче, намертво цепляясь за чужую руку, словно за единственный спасательный круг в этом внезапно закружившемся мире. В следующий миг, преодолевая короткую, показавшуюся для Авелин целой вечностью заминку, парень, всё так же нежно, бережно, будто в успокаивающем, убаюкивающем жесте поглаживая её горящую, пунцовую щеку, медленно подался вперёд. Он неумолимо, сантиметр за сантиметром приближался к её лицу, сокращая последние крохи разделяющего их пространства. Авелин замерла, точно разом позабыв, как нужно дышать, как двигаться и вообще существовать. Мир сузился до размеров его лица. Тёмные, бездонные чужие глаза, то и дело возвращающиеся к пухлым губам девушки, метались по её лицу: они кидались то к растерянным, подёрнутым влажной дымкой, но таким ласковым глазам Авелин, то к светлым прядям, красиво и хаотично спадающим на её бледный лоб, то, наконец, снова к этим самым мягким, розоватым губам, задерживаясь на них куда дольше любого положенного приличия. Воздух между ними сделался горячим, осязаемым и сладким. Когда Майкл, замерший буквально в одном единственном, ничтожном сантиметре от её собственного лица, аккуратно, плавно, будто боясь спугнуть это хрупкое ночное наваждение, сделал последнее мизерное движение вперёд, в больничную дверь, до этого плотно и надёжно закрытую, послышался негромкий, короткий стук. Однако в этой оглушительной, интимной тишине, царствующей между ними, в этой магии касаний, скрестившихся взглядов и стёртого расстояния, этот невинный звук прозвучал как громкий, резкий выстрел над самым ухом. За ним тут же, безжалостно разрезая пространство, послышался шорох открывающейся двери, а следом — тихий, будничный голос показавшейся на пороге медсестры Джесс. Авелин среагировала первой — сработал инстинкт самосохранения и дикая, паническая растерянность. Резко, насколько позволило израненное тело, отстранившись от парня, она, кинув один-единственный последний взгляд на одновременно растерянного, застигнутого врасплох и испуганного Майкла, безвольно откинулась назад. Её голова тяжело упала на белоснежную подушку, девушка поспешно отвернула лицо в сторону, к стене, и крепко, до боли зажмурила веки, притворяясь спящей. Единственное, что сейчас могло бы с потрохами выдать всю истину в её тщательно напускном образе — это её неровное, рваное, сбитое дыхание, судорожно вздымающее грудную клетку, и мелко, предательски подрагивающие пальцы левой руки, которые на подсознательном уровне всё ещё отчётливо чувствовали уходящее чужое тепло. Авелин, со всей силы сжав веки, так и не смогла уловить сути диалога, вяло разворачивающегося у постели между нагрянувшей ночной медсестрой и парнем. В её мутном, растерянном и одновременно слишком громко, до звона пугающем сознании как чужие приглушённые голоса, так и чужие будничные слова просто не укладывались. Они не могли втиснуться в те оглушительные, безумные мысли, которые сейчас, накладываясь одна на другую, сталкиваясь на бешеной скорости и буквально сметая друг друга с пути, хаотично мелькали в её резко потяжелевшей, горящей голове. Она слышала лишь невнятный шёпот и гул собственного пульса в висках. Единственное, что она в конце концов смогла чётко различить среди этого ментального хаоса — это тихий, сухой хлопок закрывшейся двери. Для Авелин, на несколько мгновений полностью погрузившейся в пространственную прострацию, этот звук прозвучал буквально отрезвляюще, как пощёчина. От неожиданности девушка испуганно вздрогнула всем телом и резко распахнула глаза. В палате было уже абсолютно пусто. Лишь тусклый свет ночника всё так же безмолвно скользил по стенам. И сейчас, устремив свой метающийся, испуганный взгляд из стороны в сторону, а затем невидяще уставившись куда-то в глухую стену перед собой, Авелин среди всех громких, давящих, почти физически болезненных в её голове мыслей выделила только одну-единственную. Ту самую, которая буквально кричала, билась в истерике и дралась в её воспалённом сознании, затмевая собой всё её прошлое и будущее: Он хотел её поцеловать. Этой ночью Авелин так больше и не сомкнула глаз, до самого рассвета вглядываясь в серые тени на потолке и баюкая на своих губах фантомное ощущение чужого тёплого дыхания.