Анатомия идеального кадра

Март 1971 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, Роузмонт-Холл.

«Те, у кого самые большие сердца, страдают больше всего. Это человеческая природа — таких, как я, с большими и добрыми сердцами часто обманывают…»

Лоран Вайда

— Послушай, давай поступим так, — Морган мягко улыбнулся своему отражению в зеркале заднего вида, ловя взгляд дочери. — Что именно его увлекает? Если отталкиваться от того, чем заняты его мысли, ты обязательно сможешь отыскать ту самую книгу, от которой он просто не сможет оторваться. Голос Моргана, прозвучавший со стороны водительского сиденья, был мягким, глубоким и убаюкивающим, способным в одно мгновение разогнать любые тучи в девичьей душе. Авелин, сидевшая на заднем синье, не сразу ответила отцу. Она медленно отвела задумчивый, подёрнутый лёгкой грустью взгляд в окно, а её пальчики инстинктивно сжались чуть крепче, удерживая толстый, плотный ремень безопасности, которым она была надёжно и аккуратно пристёгнута. Папа всегда, с самого раннего детства, твердил ей одну и ту же непреложную истину: безопасность на дороге — превыше всего. И девочка послушно следовала этому правилу, чувствуя себя в салоне отцовского автомобиля как в маленькой, защищённой от всего внешнего мира крепости. За окном неспешно, плавно едущей машины то и дело мелькали раскидистые, высокие силуэты ярких пальм. Постепенно, по мере того как автомобиль углублялся в центральные районы, эти вечнозелёные исполины сменились на величественные здания Лос-Анджелеса, заворожённо тонущего в опустившихся на город сумерках. В мегаполисе зажигались миллионы неоновых огней, они мерцали, переливались и красиво, почти волшебно освещали переполненные вечерние дороги, превращая тянущиеся нити машин в сплошные реки из расплавленного золота и рубинов. Всё складывалось именно так, как папа и обещал. Как только Морган закончил со всеми своими бесконечными рабочими делами, он тут же, не теряя ни минуты, заехал домой. Там его уже вовсю ждала дочка — полностью собранная, одетая и буквально сгорающая от нетерпения. Авелин ждала этой поездки в книжный магазин с таким трепетом и восторгом, словно это было не банальное путешествие за новой обложкой, а долгожданный, сказочный месяц отдыха на далёких, залитых солнцем жарких островах. На самом же деле за этим детским воодушевлением скрывалось совершенно иное, глубокое и взрослое чувство. Авелин просто всем сердцем хотела подбодрить, согреть и хоть как-то порадовать Майкла. Всё началось с того злополучного дня, когда мальчик совершенно неожиданно не появился в их привычное, до секунд выверенное время возле массивного кованого забора, разъединяющего территории их домов. В тот вечер Авелин не то чтобы разозлилась или сильно обиделась, нет. Поначалу её окутало глухое, липкое недоумение и полная растерянность. Ведь она так долго, бережно прижимая к груди новенькую, пахнущую типографской краской книжку «Питер Пэна», просидела на траве в полном одиночестве. Час за часом она упрямо всматривалась в густую, колышущуюся от ветра листву по ту сторону забора, ожидая увидеть знакомый силуэт и услышать тихий, робкий шёпот. Но никто так и не пришёл. Конечно, чуть позже, когда ожидание окончательно превратилось в звенящую пустоту, Авелин преуспела и в том, чтобы расстроиться, и даже позволить детской обиде захлестнуть себя с головой. Иначе отчего бы тогда горькие, обжигающие слёзы сами собой лились из её глаз тем же вечером? Это происходило за очередным семейным ужином, в течение которого девочка сидела словно каменное изваяние — она абсолютно не слышала ни ласковых расспросов собственного отца, ни привычного домашнего шума, ни каких-либо посторонних звуков. Весь мир вокруг неё тогда просто затих, оставив её один на один с уязвлённым маленьким сердцем. Однако Морган, обладавший удивительной отцовской мудростью, как и всегда, сумел всё исправить. Его вовремя сказанное, тёплое и правильное слово, подкреплённое искренней, безусловной поддержкой, заставило Авелин заново пересмотреть и своё эгоистичное поведение, и взгляд на всю эту ситуацию в целом. В какой-то момент девочке даже стало невыносимо стыдно перед самой собой. Действительно, а вдруг Майкла просто-напросто не пустили? Вдруг у него случились неприятности, а она, вместо того чтобы сопереживать другу, сидит здесь в тепле и льёт необоснованные, глупые слёзы обиды? И этот стыд стал сильнее — в сотни раз сильнее и болезненнее — уже следующим утром, когда в привычной манере, раздвинув ладошками густые, цветущие листья, Авелин снова встретила мальчика у забора. Стоило ей только взглянуть на его лицо, как всё внутри неё испуганно оборвалось. Яркий, багрово-синий, наливающийся пугающей темнотой синяк прямо под его нижней губой — это вообще было первое, что бросилось ей в глаза. В ту же секунду Авелин горько пожалела обо всех своих вчерашних глупых обидах, недовольствах и растерянности. Ей захотелось повернуться вспять во времени и дать себе по рукам за каждую пролитую от эгоизма слезу. Тихие, подрагивающие слова Майкла о том, что это сделал его собственный папа… о том, что мужчина так сильно, безжалостно ударил его, из-за чего нежная нижняя губа мальчика мгновенно опухла, потрескалась и посинела, — ввели Авелин в самый настоящий, леденящий ступор. Она, росшая в абсолютной, безграничной заботе, ласке и тепле, которые неизменно исходили от Моргана, просто физически не могла вместить в свою голову подобные вещи. Разум маленькой девочки отказывался понимать: как это вообще возможно? Как родной папа может поднять руку на собственного ребёнка? Ударить беззащитного мальчика, который смотрит на него снизу вверх? Он же взрослый, сильный мужчина, он должен защищать, а не причинять боль! Хотя, если попытаться хладнокровно вспомнить все те гневные, раскатистые крики этого самого взрослого мужчины, которые она неизменно, с содроганием слышала из окон соседского дома вот уже почти месяц… Авелин, кажется, начинала понимать страшную истину. Джозеф Джексон явно не привык ограничиваться одними лишь ругательствами, бранью и криками. В его мире действовали другие, жестокие правила. И от этой страшной, взрослой догадки маленькое, бесконечно доброе девичье сердце Авелин сжималось в крошечный, болезненный комок, обливаясь чистой, безмолвной сострадательной болью за своего тайного друга. — Ну… Мне кажется, ему совершенно точно понравилось бы что-то такое… волшебное? — Авелин перевела взгляд на отца, который то и дело ласково посматривал на неё через зеркало заднего вида. Девочка задумчиво прищурилась, и её голос прозвучал скорее вопросительно, словно она искала у Моргана одобрения своим мыслям. Мужчина тепло улыбнулся и хрипло, искренне рассмеялся, на секунду возвращая всё своё сосредоточенное внимание уходящей вдаль ленте дороги. Однако в уголках его глаз всё ещё прятались весёлые лучики, а сами они задорно поблескивали в отражении пролетающих мимо неоновых вывесок и городских огней. — Тут я тебе не советчик, милая. Всё-таки Майкл — твой друг, а не мой, — легко пожав плечами, отозвался Морган. Он снова бросил на дочку хитрый, шутливый взгляд в зеркало и заговорщически понизил голос: — И, признаться честно, я ужасно тебе завидую. Как думаешь, может, если я постараюсь, Майкл решит, что со мной дружить гораздо интереснее? — Папа! — Авелин забавно нахмурила аккуратные бровки и возмущённо вскинула голову, упрямо складывая тонкие руки на груди и всем своим видом показывая, что делиться своим новым другом она ни с кем не намерена. Мужчина, откровенно забавляясь такой бурной и искренней реакцией дочери, вновь тихо рассмеялся, качая головой от умиления. — Ну всё-всё, никто не собирается отбирать у тебя твоего приятеля, солнышко, — подмигнул он ей, успокаивая. Авелин отвернулась обратно к окну, демонстративно и независимо хмыкнув, но вопреки напускной строгости, её пухлые розовые губы сами собой растянулись в мягкой, довольной улыбке. Папины шутки всегда прогоняли остатки любой грусти. — К тому же, для него я, к глубокому сожалению, уже слишком старый ворчун, — с доброй усмешкой продолжил Морган, бросая очередной тёплый взгляд на светловолосую дочь. — Моё воображение уже не то, и я точно не смогу часами напролёт с прежним упоением перечитывать «Питера Пэна» и верить в волшебную пыльцу. Авелин, поймав его взгляд, улыбнулась ещё шире, чувствуя, как внутри разливается приятное, защищающее тепло. Обиды и страхи окончательно отступили, уступая место уютному предвкушению. — Обожаю тебя, пап, — склонив голову к плечу и лукаво прищурившись, протянула девочка. Она смотрела на отца с такой безграничной детской любовью и благодарностью, что её глаза, казалось, светились ярче лос-анджелесских огней. Мужчина мягко улыбнулся. На короткое мгновение он убрал правую руку с руля, потянулся назад и ласково опустил широкую, тёплую ладонь на острое коленко дочери. Он слегка потрепал её, словно подбадривая, а затем на секунду крепко, надёжно сжал ладошку светловолосой девочки в своей, без слов обещая, что защитит её от любых невзгод этого мира. — И я тебя люблю, солнышко. Больше всего на свете.

***

— Спасибо вам большое! Доброй ночи, сэр! — Авелин искренне, сияя глазами, улыбнулась пожилому продавцу за кассой. Покрепче, словно самое дорогое сокровище в мире, прижав к груди новенький, пахнущий свежей типографской краской томик в плотной обложке, она легким мотыльком выскользнула на ночную улицу вслед за отцом. Морган уже ждал её на крыльце, бережно придерживая массивную стеклянную дверь, над которой глухо и мелодично звякнул маленький бронзовый колокольчик, провожая редких вечерних посетителей. Этот выбор дался ей нелегко. Целый час Авелин задумчиво бродила между высокими стеллажами просторного, погруженного в мягкий полумрак книжного магазина. Она перебирала десятки глянцевых и матовых корешков, вчитывалась в аннотации, листала пожелтевшие страницы классических романов, но всё было не то. Ей хотелось найти что-то особенное — не просто сказку, а тайную дверцу в другой мир, которая помогла бы её другу забыть о жестокой реальности, царящей в его собственном доме. В конце концов её чуткий взгляд зацепился за книгу, которая только-только начинала набирать невероятную популярность среди американских подростков. Это была удивительная сказочная повесть писателя Нортона Джастера под интригующим названием «Призрачная будка». История рассказывала о мальчике по имени Мило, которому всё на свете казалось невыносимо скучным, серым и бессмысленным. Обычная жизнь навевала на него тоску, пока однажды в его комнате совершенно таинственным образом не появилась волшебная будка для оплаты проезда. Сел в свой игрушечный автомобиль, Мило шутки ради проехал сквозь неё и оказался в фантастической, ни на что не похожей спасительной стране — Долине Ожидания. Там, в Королевстве Мудрости, буквы росли прямо на деревьях на рыночной площади, цифры добывались в глубоких подземных шахтах, а за каждым углом прятались самые невероятные существа, вроде верного сторожевого пса Такта, у которого вместо туловища были самые настоящие карманные часы, громко тикающие на всю округу. Перелистывая плотные страницы прямо у стеллажа и рассматривая забавные, живые иллюстрации, Авелин вдруг четко осознала: это именно то, что нужно Майклу. Она интуитивно почувствовала, как сильно эта книга отзовется в его хрупкой, ранимой душе. Ведь Майкл, запертый в жестких рамках бесконечных репетиций, изнурительных требований отца и ранней взрослой жизни, где не было места простым детским радостям, наверняка чувствовал себя точно так же, как этот выдуманный мальчик Мило. Ему тоже отчаянно не хватало ярких красок, ему тоже хотелось сбежать от серости и страха в мир, где царит абсолютная, чистая магия, где слова имеют вес, а фантазия способна исцелять любые раны. Эта книга была не просто развлечением — она была наполнена тонкой мудростью, бережным юмором и верой в то, что даже в самом беспросветном тупике можно отыскать дорогу к свету и чудесам. Авелин верила: когда Майкл откроет эту обложку и погрузится в чтение, багровый синяк под его губой перестанет так сильно болеть, а крики Джозефа за стеной наконец-то заглушит удивительный, спасительный шёпот волшебной Долины Ожидания. Спрятав книгу под куртку от прохладного ночного ветра Лос-Анджелеса, девочка поспешила к машине, уже предвкушая их утреннюю встречу у старого кованого забора. — Довольна, солнышко? Как думаешь, Майклу понравится? — мягкий, бархатистый голос Моргана заполнил замкнутое пространство салона, заставив Авелин оторваться от созерцания яркой обложки. Захлопнув увесистую водительскую дверцу, защитившую их от шумной прохлады лос-анджелесской ночи, мужчина привычным, до автоматизма отточенным движением повернул ключ в замке зажигания. Салон автомобиля мгновенно отозвался тихим, мерным и глубоким урчанием мощного, исправно работающего мотора. Одновременно с этим Морган плавно полуобернулся назад, закинув одну руку на спинку соседнего сиденья, и окинул притихшую дочь долгим, невероятно тёплым и проницательным взглядом. Он пытался прочесть на её лице каждую эмоцию, как делал это всегда, когда дело касалось её душевного спокойствия. Авелин, уже успевшая послушно и аккуратно пристегнуться плотным, широким ремнём безопасности, бережно держала книгу на коленях. Её тонкие пальчики едва касались гладких краев плотных страниц, бережно, словно боясь оставить малейший залом, перелистывая их одну за другой. И каждый раз, когда шуршащий бумажный лист оставался позади, открывая взору новые ровные строчки текста и забавные графические иллюстрации, её мягкая улыбка становилась только шире. Эта искренняя детская радость очерчивала очаровательные, глубокие ямочки на нежных, чуть розоватых от долгой прогулки щеках. Девочка была полностью поглощена чтением, и её душа, казалось, уже улетела в ту самую волшебную страну, о которой писалось в повести. Морган, глядя на эту чистую, ничем не запятнанную и искреннюю радость, почувствовал, как внутри него разливается щемящая отцовская нежность. Не выдержав, он перегнулся ещё сильнее через спинку переднего сиденья, потянулся к дочери и оставил невесомый, любящий поцелуй на макушке, среди мягких светлых волос, которые пахли кондиционером и домашним уютом. После этого он ласково, едва ощутимо потрепал её по тёплой щеке, заставив Авелин весело зажмуриться. Вернувшись в исходное положение, Морган плавно снял машину с ручного тормоза, переключил передачу и неспешно выехал с парковки книжного магазина на оживлённую, залитую огнями вечернюю дорогу, устремляя внимательный, сосредоточенный взгляд на ночные улицы города. — Очень довольна, пап. Она просто чудесная. Спасибо тебе огромное, — Авелин наконец оторвала взгляд от текста и благодарно посмотрела на отца в зеркало заднего вида. Она аккуратно, стараясь не погнуть глянцевые уголки, захлопнула томик. Слегка повернувшись, светловолосая девочка крепко прижала книгу к своей груди, словно это было не просто бумажное издание, а хрупкое, надёжное щитовое укрепление от всех мировых бед и несправедливостей. Откинувшись на мягкую спинку сиденья, она сделала глубокий, рваный вдох и шумно, тяжело выдохнула, словно вместе с этим воздухом пыталась сбросить скопившуюся за день усталость. Морган, который на протяжении всей их поездки тонко, на интуитивном уровне улавливал малейшие изменения в настроении своей любимицы, снова мимоходом бросил на неё быстрый взгляд через зеркало. Заметив эту странную, секундную заминку дочери, а также то, как её взгляд, устремлённый в тёмное стекло окна, вдруг сделался отрешённым, задумчивым и пугающе стеклянным, мужчина нахмурился. Он слегка сбавил скорость, перестраиваясь в более спокойный правый ряд. Его голос прозвучал тише, приглушённо, с той особой, неподражаемой родительской чуткостью, которая всегда располагала девочку к полной откровенности и снимала любые внутренние барьеры: — Ты хочешь о чём-то рассказать мне, Авелин? Девочка тяжело, сокрушённо вздохнула, и этот звук показался слишком взрослым для её возраста. Она словно решалась на какой-то невыносимо сложный, пугающий шаг. Медленно, неохотно повернув голову, Авелин перевела взгляд с мелькающих за окном неоновых вывесок на затылок отца. Её большие, яркие голубые глаза, ловящие хаотичные отблески проносящихся мимо уличных фонарей и фар встречных машин, сейчас казались неестественно огромными, бездонными. В них, точно в зеркале, застыла глухая, совсем не детская грусть, причудливо смешанная с глубокой тревогой, растерянностью и каким-то внутренним надломом. — Вчера… вчера Майкл всё-таки пришёл к забору, пап. Но он пришёл с ужасным синяком под губой. Вот прямо тут, — вскинув тонкую, слегка подрагивающую руку, светловолосая девочка ткнула указательным пальцем себе в подбородок, чуть ниже собственной нижней губы, наглядно показывая отцу место чужого удара. Сразу после этого её пальцы судорожно, мёртвой хваткой вцепились в плотную ткань ремня безопасности, слегка перетягивая его на себя и комкая в кулаке, словно пытаясь найти в этом простом жесте хоть какую-то опору. — Он прижал ладошку к лицу, прятался, но я всё равно увидела. Он тихонько, шёпотом сказал, что это сделал мистер Джозеф. Что он так сильно ударил его за какую-то ошибку на репетиции… Пап… разве можно так поступать? Разве родной, настоящий папа имеет право делать своему ребёнку так больно? — нахмурившись, с отчётливо искрящейся, горькой и болезненной слезой в голосе спросила девочка. Она преданно и неотрывно глядела на родителя, и в этом взгляде читалась отчаянная, хрупкая надежда на то, что её мудрый отец сейчас найдёт нужные слова, рассмеётся, назовёт это глупой шуткой и полностью опровергнет эту страшную, ломающую детский мир реальность. Морган, до этого внимательно и сосредоточенно слушавший сбивчивую речь дочки, на секунду буквально замер. Его руки, лежащие на рулевом колесе, мгновенно напряглись. Челюсти мужчины судорожно сжались, под кожей заходили желваки, а в груди поднялась тяжёлая, удушливая волна глухого гнева. Он только тяжело, громко и обречённо выдохнул сквозь плотно сомкнутые зубы, до побелевших костяшек пальцев сжимая кожаный обод руля, с трудом удерживая контроль над машиной и собственными эмоциями. О боги, если бы его маленькая, чистая девочка только знала всю правду… Конечно, Морган прекрасно знал обо всём, что творилось за высоким забором соседского особняка. Более того, ему, как человеку, тесно связанному с музыкальной индустрией, не раз приходилось своими собственными глазами наблюдать, как именно Джозеф Джексон относился к своим сыновьям за закрытыми дверями студий звукозаписи и в душных гримёрках. Старший Джексон свято, с фанатичной слепотой верил, что железная, граничащая с откровенной тиранией и садизмом дисциплина — на то и дисциплина, чтобы выжигать на корню любую человеческую слабость, лень или усталость. У его парней всё и всегда должно было быть безупречно. Каждое танцевальное па, каждая вокальная нота должны были быть отрепетированы до автоматизма, до кровавых мозолей на ногах, до полной потери голоса. На малейшие ошибки, случайные человеческие неудачи, детские капризы или банальную потребность в отдыхе эти молодые, подающие огромные надежды артисты просто не имели права. Джозеф не давал им поблажек, потому что в его глазах они давно перестали быть просто сыновьями, нуждающимися в отцовской любви и одобрении. Они были деньгами. Живыми, ходящими, поющими деньгами, его личным, долгожданным билетом в высшую лигу шоу-бизнеса, средством выбраться из нищеты и заявить о себе всему миру. И именно это было самым паршивым, самым гнилым и отвратительным во всей этой блестящей, глянцевой истории успеха, которой восхищалась вся Америка. Несмотря на весьма редкое, сугубо деловое сотрудничество по работе, Морган знал Джозефа уже довольно много лет, ещё с тех времён, когда группа только начинала «расцветать». Направленные объективы телекамер, яркий свет софитов, вспышки прессы и официальные, отрепетированные интервью вне дома создавали безупречную, приторную иллюзию. На экранах телевизоров Джозеф действительно казался примерным, строгим, но до безумия любящим отцом, который положил свою собственную жизнь, молодость и здоровье на алтарь успеха собственных детей. Он выглядел отменным, гениальным продюсером, сумевшим с самого низа, из грязных рабочих кварталов Гэри, поднять, воспитать и огранить таких невероятно талантливых юношей. Но Морган, как и абсолютно все остальные старожилы и циничные дельцы в этом жестоком, изнанка которого была соткана из лжи и контрактов, прекрасно знали, что реальный Джозеф Джексон далёк от этого образа. И даже близко не стоял с прилизанной картинкой из журналов. В кулуарах звукозаписывающих студий, за кулисами концертных залов и в тёмных коридорах лейблов все до единого знали его истинные методы воспитания. Все знали про кожаный ремень, про тяжёлые тумаки, про вечные, удушающие психологические требования, деспотичный нрав и тяжёлую, скорую на расправу руку. И никто — абсолютно никто, конечно же, никогда ничего не делал. Коллеги по цеху, менеджеры крупных лейблов, музыкальные агенты — все трусливо закрывали на это глаза, притворяясь слепыми и глухими. А зачем портить отношения с продюсером? Ведь эти подрастающие артисты, бывшие в глубине души ещё совсем испуганными, не успевшими повзрослеть детьми, приносили колоссальную, баснословную прибыль. В глазах музыкальной индустрии начала семидесятых годов группа The Jackson 5 была безупречным бизнес-планом, золотой жилой, курицей, несущей золотые яйца. Финансовая выгода всегда оставалась во главе угла, цинично затмевая собой любые законы человечности, жалости и морали. Моргану и чисто по-человечески, и уж тем более с позиции любящего отца было до безумия, до скрежета зубовного жаль этих запуганных, лишённых нормального детства парней. Они были вынуждены без устали, на износ работать по двенадцать часов в сутки, а затем выходить на сцену и лучезарно, широко улыбаться публике, превозмогая внутреннюю боль и смертельную усталость. Мужчина не раз, не два и даже не три лично наблюдал пугающую картину: как каждый из братьев — включая самого старшего, сильного Джеки — инстинктивно, судорожно вздрагивал всем телом, сжимал плечи и втягивал голову, стоило Джозефу только сделать шаг в их сторону, просто подойти ближе или на полтона повысить свой громоподобный, рокочущий голос. Ведь малейший его косой взгляд, сурово сдвинутые густые брови или недовольная интонация означали лишь одно: хозяин недоволен. Они совершили оплошность, не справились с его великой задачей, разочаровали его. А неминуемые, жестокие последствия этого родительского разочарования всегда настигали их позже, уже в глухих, звуконепроницаемых стенах их собственного дома, куда не было доступа посторонним людям и сердобольным соседям. Морган прекрасно понимал, что отношение Джозефа к его дочерям, даже к самой крошечной и младшей из них, практически ничем не отличалось от его отношения к парням. Его деспотичный нрав, скверный, эгоистичный характер и уродливое понимание семейной иерархии тяжёлым бременем ложились на каждого члена этой огромной семьи. И мужчина, если признаться себе честно, вообще сильно сомневался, что Джозеф Джексон физически способен решать хоть какие-то бытовые вопросы, воспитывать, направлять или просто разговаривать с собственными детьми без применения грубой физической силы, унизительных криков и полного морального подавления личности. Сердце Моргана, который сам являлся отцом чудесной, хрупкой, окружённой абсолютной заботой девочки, в буквальном смысле этого слова обливалось густой, болезненной кровью. Стоило ему только на секунду представить, через какой ад, через какой колоссальный, ежедневный прессинг изо дня в день проходят эти бедные, до крайности зашуганные дети. Они были до того сломлены непререкаемым отцовским авторитетом и страхом наказания, что были готовы — более того, искренне, на подсознательном уровне считали себя свято обязанными — беспрекословно делать абсолютно всё, что им прикажут. Исполнять любые, даже самые абсурдные требования без малейших препирательств, не смея вставить ни единого лишнего слова в свою защиту, не смея даже поднять испуганного, полного слёз взгляда из-под плотно опущенных, мелко дрожащих ресниц. Мужчина тяжело вздохнул, крепче перехватывая руль на крутом повороте дороги, чувствуя, как внутри него закипает бессильная, глухая ярость. Логика взрослого мира была безжалостна, и он, к своему глубокому стыду и сожалению, абсолютно ничего не мог с этим поделать. В те годы, в начале 1971 года, американское законодательство и социальные службы практически не вмешивались в дела семьи, если только речь не шла об открытой, доказанной угрозе для жизни ребёнка. Методы домашнего воспитания, какими бы жестокими, суровыми и средневековыми они ни были, по закону считались сугубо внутренним, личным делом каждого родителя, его «законным правом» растить своих преемников так, как он считает нужным для их же блага. Попытка заявить в полицию или органы опеки на основе сбивчивых слов маленького мальчика или мимолётных соседских догадок обернулась бы колоссальным крахом для самого Моргана. Влиятельный, богатый и обладающий огромными связями лейбл Motown Records, стоящий за спиной Jackson 5, мгновенно задействовал бы лучших, самых дорогих адвокатов страны. Они моментально замяли бы назревающий скандал, выставив Моргана лжецом, защищая свой самый прибыльный и перспективный музыкальный проект. Юридически у Моргана не было ни единой прямой улики, ни единого зафиксированного врачами доказательства, а любые его открытые обвинения или попытки вмешаться извне были бы расценены прессой и обществом как грязная, расистская попытка разрушить репутацию успешной, образцовой темнокожей американской семьи. Единственное, чего бы он добился таким слепым вмешательством — это то, что Джозеф, почуяв угрозу, полностью перекрыл бы детям любой доступ к внешнему миру. Он наглухо запер бы их дома, выставил бы круглосуточную охрану, навсегда лишив Майкла единственной отдушины в лице Авелин, а самого маленького мальчика за закрытыми дверями заставил бы страдать ещё сильнее, жестоко наказав за то, что тот посмел «вынести ссоры из избы» и пожаловаться чужакам. Мужчина бросил быстрый, полный бесконечной нежности, боли и грусти взгляд на свою притихшую на заднем сиденье дочь, понимая, что должен защитить её чистое, наивное сердце от этой пугающей, уродливой изнанки взрослой жизни, но при этом не имеет права солгать ей. — Нет, маленькая моя. Так поступать ни в коем случае нельзя, — тихо, но со звенящей, непоколебимой твёрдостью в голосе ответил Морган, и в его глазах, отразившихся в зеркале, на секунду промелькнула глубокая, вековая печаль. — Сила дана взрослому мужчине для того, чтобы защищать своего ребёнка от любых опасностей, согревать его и помогать, а не ранить. То, что происходит в их доме — это огромная, страшная несправедливость, которой не должно быть места на земле. — Но почему тогда никто ему не поможет, пап? — голос Авелин заметно дрогнул, в нём послышалось глухое, надрывное детское отчаяние, а на ресницах заблестели первые слезинки. — Если все вокруг видят и знают, какой его папа злой… почему все молчат? Мы ведь можем что-то сделать? Ну пожалуйста! Давай расскажем кому-нибудь в полиции, давай заберём Майкла к нам! Морган почувствовал, как к самому горлу подступил горький, удушливый комок от этого чистого, наивного детского максимализма и святой веры в то, что добро всегда можно легко защитить. Он покрепче перехватил руль обеими руками, лихорадочно подбирая самые правильные, понятные и в то же время бережные слова, чтобы не ранить её ещё сильнее. — К огромному, глубокому сожалению, солнышко, взрослый мир порой устроен гораздо сложнее, запутаннее и жестче, чем нам всем хотелось бы, — негромко, сокрушённо вздохнул он, качнув головой. — Законы и правила устроены так, что мы не имеем права просто прийти в чужой дом и заставить других людей жить иначе, даже если они поступают плохо. Если я попробую открыто вмешаться, пойти к ним или начать ругаться с Джозефом, это не решит проблему, а сделает только хуже. Он очень гордый и суровый человек. Он просто разозлится, наглухо запрёт Майкла в четырёх стенах, увезёт его на другие студии и больше никогда в жизни не разрешит ему даже на шаг подойти к нашему кованому забору. Понимаешь меня? Мы лишим Майкла единственного друга. Лишим его тебя. Авелин резко притихла, растерянно и послушно опустив взгляд на зажатую в руках книгу. Ровные печатные строчки «Призрачной будки» начали медленно расплываться и дрожать перед её глазами из-за подступивших слёз. — Значит… мы совсем-совсем бессильны? И ничего нельзя сделать? — едва слышно, почти беззвучно прошептала она, шмыгнув носом. — Вовсе нет, моя хорошая, — Морган на секунду, выбрав безопасный участок дороги, убрал правую руку с руля, потянулся назад и ласково, тепло ободряюще сжал хрупкое плечо дочери, слегка погладив его сквозь ткань куртки. — Напротив, прямо сейчас у тебя в руках находится его самое главное, самое сильное спасение. Знаешь, какая твоя самая главная, важная задача как единственного верного друга, Авелин? Быть для него тем самым тёплым, уютным и светлым местом, где нет страха, чужих криков, боли и вечных упрёков. Твоя доброта, твои искренние разговоры, твоя улыбка и даже эта книга, которую ты так долго выбирала — это его личное, волшебное убежище от шторма. Когда он сидит рядом с тобой у забора, его душевные раны заживают, а синяки перестают так сильно болеть. Ты даришь ему покой. И поверь мне, для Майкла это сейчас гораздо важнее и нужнее всего остального на свете. Машина плавно свернула на их тихую, утопающую в ночной зелени улицу. Прохладный свет редких фонарей лениво скользил по лобовому стеклу, окрашивая салон в мягкие серебристые тона. Авелин молчала, обдумывая папины слова, но её пальцы, до этого судорожно сжимавшие ремень, постепенно расслабились. Она глубже погрузилась в мягкое сиденье, продолжая бережно баюкать на коленях книгу, словно в ней действительно хранилось самое сильное лекарство против чужой жестокости. Морган аккуратно припарковал автомобиль у дома, заглушил двигатель, и салон мгновенно погрузился в уютную, звенящую тишину. Лишь стёкла едва заметно вибрировали от далёкого, едва слышного гула засыпающего мегаполиса. Мужчина не спешил выходить. Он повернулся к дочери, всматриваясь в её повлажневшие, задумчивые глаза, в которых сейчас отражался весь её сложный, стремительно взрослеющий внутренний мир. — Пообещай мне кое-что, солнышко, — тихо произнёс он, протягивая руку назад и ласково заправляя за ушко девочки выбившуюся светлую прядь. — Когда ты завтра пойдёшь к забору, не смотри на его синяки с жалостью. Майкл — очень сильный мальчик, сильнее многих взрослых, поверь мне. И меньше всего на свете он хочет видеть в твоих глазах жалость. Просто подари ему свою улыбку, отдай эту сказку и покажи, что в твоём мире он всегда в полной безопасности. Хорошо? Авелин медленно подняла на отца взгляд, и на её губах, вопреки недавним слезам, наконец-то промелькнула едва заметная, но твёрдая и какая-то удивительно взрослая улыбка. В её груди больше не было гнетущего бессилия. На смену растерянности пришло чёткое, осознанное понимание своей маленькой, но такой важной миссии. — Хорошо, пап. Я обещаю, — шёпотом отозвалась она, согласно кивнув. — Я сделаю всё, чтобы ему не было страшно. — Вот и умница. А теперь пойдём домой, уже совсем поздно, — Морган мягко улыбнулся, и эта улыбка окончательно прогнала остатки ночных тревог. Уже через час в доме погас свет, и наступила глубокая, сонная тишина. Авелин лежала в своей тёплой постели, укутавшись в одеяло до самого подбородка. В окно её спальни заглядывала бледная луна, мягко подсвечивая лежащую на прикроватной тумбочке «Призрачную будку». За стеной, на соседском участке, было темно и тихо, но девочка больше не боялась этой темноты. Она закрыла глаза, засыпая с чёткой, греющей сердце мыслью: завтра утром, когда солнце едва коснётся верхушек пальм, она обязательно раздвинет густые, цветущие листья у забора и протянет Майклу руку. Руку, в которой будет сокрыто их собственное, хрупкое и бережное волшебное спасение.

***

29 августа 1971 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, поместье

Хейвенхёрст.

Только переступив порог просторного, утопающего в изысканной роскоши особняка четы Джексон, Авелин тут же, даже не успев толком моргнуть, сориентироваться в пространстве или хоть как-то отреагировать на внезапный шум, оказалась стиснутой в невероятно крепких, сильных руках Марлона. Парень, сияя ослепительной белозубой улыбкой, с лёгкостью приподнял хрупкую девочку над глянцевым полом и закружил её вокруг своей оси. Прохладный воздух прихожей взметнул подол её платья, и Авелин, инстинктивно и крепко вцепившись пальцами в широкие плечи Джексона, громко, заливисто рассмеялась, забавно болтая в воздухе ногами и полностью отдаваясь этому вихрю искренней радости. Бережно опустив заметно покрасневшую девочку обратно на землю, Марлон не спешил её отпускать. Он тут же снова прижал её к себе в коротком, но крепком объятии и, уже по своей давней, неискоренимой привычке, шутливо взъерошил ладонью её безупречно уложенные светлые волосы, отчего те смешно рассыпались по плечам. Но не успел неугомонный парень сказать и слова приветствия, как в ту же секунду оказался бесцеремонно отпихнут в сторону сразу двумя людьми, жаждущими урвать свою порцию внимания. Крошечная пятилетняя Джанет, похожая на очаровательную темноволосую куклу, с разбегу крепко обняла светловолосую гостью за талию. Уткнувшись носом в ткань её платья, малышка тут же принялась что-то невероятно оживлённо, сбивчиво болтать, то торопливо глотая слова от избытка чувств, то из раза в раз восторженно повторяя на распев: «Ави! Ави пришла!» В то же самое время Джермейн, который всегда по праву считался самым рассудительным, спокойным и уравновешенным из всех братьев, мягко оттеснил Марлона. Он аккуратно, с чисто братской нежностью приобнял Авелин за плечи, надёжно притягивая к своему боку. — Привет, Ави. Ну как ты? Рад тебя видеть, — мягко, едва заметно улыбнувшись одними лишь уголками губ, поинтересовался он. Его глубокий, бархатистый голос подействовал на суету в прихожей как успокаивающее лекарство. Пока он говорил, маленькая Джанет, совершенно не обращая внимания на взрослых, продолжала несильно, но настойчиво дёргать Авелин за край юбки, упрямо привлекая к себе внимание и забавно пританцовывая прямо на месте. От этих уморительных движений малышки Авелин, осторожно наклонившись и ласково прижав её к себе за хрупкие плечики, снова негромко, но так счастливо рассмеялась. Внутри неё разлилось удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение абсолютного уюта. За те долгие, насыщенные месяцы, что они провели бок о бок за кулисами многочисленных концертов, в душных гримёрках, пропахших лаком для волос, и в зеркальных репетиционных залах под монотонный стук метронома, Авелин в этой огромной, оглушительно громкой и эксцентричной семье уже давно и безоговорочно числилась как «своя». Если говорить ещё проще и приземлённее — её ласково звали «младшей сестрёнкой». И нет, это вовсе не было эгоистичной выдумкой самой светловолосой девочки, хотя, скрывать не стоило, она втайне безумно хотела, чтобы её считали частью этого удивительного клана. Просто неожиданно как для неё самой, так и для всех остальных, Авелин с какой-то поразительной, почти магической скоростью сумела найти свой ключик и сблизиться абсолютно с каждым членом этой семьи. В этот круг доверия и искренней любви входила даже Ребби — самая старшая из сестёр, которая уже давно свила своё собственное гнездо и жила отдельно от родителей, но при редких встречах неизменно обнимала Авелин так же тепло и крепко, как родную кровь. — Джанет, ну-ка перестань мять платье Авелин. Милая, здравствуй! Какая же ты сегодня красавица! Джермейн, милый, дай и мне обнять девочку, — раздался в прихожей мягкий, певучий и удивительно ласковый голос, который мгновенно заставил всех притихнуть. Выступившая вперёд Кэтрин Джексон мягко, но настойчиво отодвинула в сторону вмиг надувшуюся, забавную младшую дочь, а затем аккуратно обошла и Джермейна. Юноша только понимающе, по-доброму усмехнулся и послушно отступил на шаг назад, освобождая место матери. Кэтрин с тихим, ласковым вздохом заключила Авелин в свои просторные, невероятно тёплые и нежные материнские объятия, с искренней любовью прижимая хрупкую девочку к своей груди. Авелин, которая за это время успела всем сердцем привычь к этому ни с чем не сравнимому, убаюкивающему ощущению безопасности, исходящему от миссис Джексон, тут же доверчиво прижалась к ней ближе. Она слабо, но бесконечно счастливо улыбнулась, закрывая глаза и обвивая руками шею женщины, отвечая на это приветствие всей своей детской искренностью. От Кэтрин всегда пахло чем-то удивительно родным — тонким цветочным парфюмом, домашней выпечкой и тем самым безусловным покоем, которого так часто не хватало в этом суматошном доме. Миссис Джексон, точь-в-точь как и её многочисленные дети, приняла Авелин так, словно в её жилах текла их собственная кровь. В ней не было ни капли напускного дружелюбия или светской вежливости. Каждый раз, когда в плотном графике бесконечных семейных забот выпадала хотя бы одна свободная минутка, эта удивительная женщина неизменно откладывала дела. Она с неподдельным интересом расспрашивала Авелин о её самочувствии, о её успехах, планах на выходные, девичьих секретах и просто о каких-то забавных глупостях, происходящих в повседневной жизни девочки. Чувствуя эту редкую, кристально чистую заинтересованность и тёплую материнскую поддержку, Авелин уже к этому моменту полностью избавилась от былой скованности. Она совершенно не стеснялась и без малейшей робости могла в любой момент подойти к миссис Джексон, чтобы поделиться практически чем угодно. Будь то сложные, путаные мысли, заставившие её погрустить, или радостная новость о пустяковом событии — девочка знала, что её выслушают. И Кэтрин действительно слушала. Она никогда не отмахивалась от неё, как от назойливого ребёнка. Напротив, женщина чутко вникала в каждую историю, негромко и заразительно смеялась вместе с ней над весёлыми историями, а ещё чаще — угощала Авелин чем-нибудь невероятно вкусным. Стоило девочке переступить порог, как Кэтрин уже заботливо протягивала ей то горсть любимых сладостей, то завернутую в салфетку свежую, только-только из духовки, умопомрачительно пахнущую корицей и яблоками выпечку. За эту простую, но такую осязаемую заботу Авелин была неимоверно, до глубины души благодарна женщине. Она бережно, с замиранием сердца принимала каждое её ласковое действие и ловила каждое доброе слово, чувствуя себя по-настоящему нужной и любимой в этом огромном особняке. — Здравствуйте, мистер Джексон, — едва слышно, слегка подрагивающим от волнения голосом произнесла Авелин. К её огромному сожалению и внутреннему содроганию, отступившая в сторону Кэтрин открыла ей обзор на остальную часть прихожей, дав возможность светловолосой девочке увидеть стоявшего за спинами своей большой семьи Джозефа. Мужчина, казалось, на мгновение затаился, притомившись в тени собственной шумной родни. Стоило Авелин произнести приветствие, как он, точь-в-точь как на объективах телекамер, широко, вальяжно улыбнулся, обнажая ряд безупречно белоснежных зубов, и зловеще медленно шагнул вперёд. В эту самую секунду Авелин, совершенно не контролируя собственное тело и поддаваясь чистому, первобытному инстинкту самосохранения, вся сжалась. Она как-то болезненно сгорбилась, втянула голову и опустила плечи, будто отчаянно пыталась уменьшиться в размерах, стать невидимой, прозрачной, лишь бы не привлекать к себе внимания этого человека. Единственным членом этой огромной, гостеприимной семьи, к кому Авелин испытывала стойкие, удушающие негативные чувства, был именно Джозеф. Но это была не злость и не обида — это был самый настоящий, липкий, парализующий страх и жуткое, звенящее мышечное напряжение, стоило ему просто оказаться в одной комнате с ней. Этот мужчина пугал её всем своим существом. Его взгляды — слишком прямые, колючие, тяжёлые, словно буравящие насквозь и сканирующие каждую уязвимость, — лишали её дара речи. Его движения — резкие, по-военному точные, властные и не терпящие возражений — заставляли воздух вокруг него буквально кристаллизоваться от напряжения. Одним лишь своим присутствием, своей тяжёлой, подавляющей аурой Джозеф каждый раз навеивал на маленькую девочку первобытный ужас, заставляя её инстинктивно отступать на полшага назад и испуганно вжимать голову в плечи, как перед надвигающейся грозой. За все эти долгие месяцы совместных закулисных будней Авелин множество раз становилась невольной свидетельницей его гнева. Она слишком хорошо знала, насколько оглушительно громко, какими именно грязными словами и, главное, каким безжалостным, леденящим кровь тоном он кричал на своих собственных детей во время изнурительных репетиций или сразу после завершения триумфальных концертов. Девочка часто думала о том, что окажись она сама на месте кого-то из братьев Джексон, она бы точно не выдержала и пары минут — просто разрыдалась бы от бессилия, потеряла сознание или в панике убежала, куда глаза глядят, прячась в самый дальний, тёмный и тихий угол, только бы не слышать этого голоса. Потому что Джозеф не просто ругался. В моменты ярости он будто утробно, угрожающе рычал, словно разъярённый хищник перед броском. Его фигура в такие секунды визуально становилась ещё шире, выше и массивнее, чем была на самом деле, заполняя собой всё пространство. А этот жуткий оскал, этот шипящий, хриплый, вылетающий из самой груди рык больше походил на дикий, животный звук, нежели на человеческую речь. Из-за этого Авелин, даже находясь на безопасном расстоянии, каждый раз, слыша его раскатистый голос за стеной, неизменно вздрагивала всем телом, будто это происходило впервые, и испуганно оборачивалась, ожидая увидеть самое худшее. От этой гнетущей, удушающей запинки, застывшей посреди праздничного, оглушительного шума прихожей, звона чужих голосов и давящего присутствия старшего Джексона, Авелин, подобно ангелу, спустившемуся со светлых небес, спас Майкл. Парень буквально вылетел со второго этажа особняка. Едва ли не спотыкаясь на ходу от отчаянной, импульсивной спешки и заваливаясь на две, а то и три ступени вперёд, он стремительно скользнул с последней перекладины массивной лестницы. Его взгляд — быстрый, слегка встревоженный, метавшийся по сторонам — тут же безошибочно, в долю секунды отыскал в пестрой толпе гостей знакомый, хрупкий и такой бесконечно дорогой силуэт. Авелин, едва заметив приближение друга, почувствовала, как с её души моментально спал тяжёлый, сковывающий камень страха перед мистером Джексоном. Забыв обо всём на свете, она решительно шагнула вперёд, ловко обходя застывшего рядом мужчину, чей тяжёлый, колючий взгляд до этого, казалось, неотступно следил за каждым её мимолётным движением. Фарфоровое лицо девочки озарилось искренней, сияющей улыбкой, когда она оказалась прямо напротив именинника. — Майки, с днём рождения тебя! Я так невероятно рада! — звонко, с неподдельным восторгом воскликнула светловолосая девочка. Подавшись всем телом вперёд, она без тени сомнения и робости заключила друга в самые тёплые, крепкие дружеские объятия. Тонкие девичьи руки ласково обхватили его худощавый торс, а сама Авелин доверчиво уткнулась лицом в мальчишескую грудь, прячась в этом объятии от суеты и шума огромного дома. Майкл на мгновение опешил от такой внезапной лавины чистой детской нежности. Его ладони, взметнувшиеся было вверх, на секунду замерли в воздухе, а затем очень бережно, даже как-то неуверенно и робко легли на хрупкие плечи девочки. Он осторожно, словно держал в руках редчайшую, бесценную хрустальную вазу и панически боялся её сломать или спугнуть это мгновение, притянул Авелин чуть ближе к себе. Его тёмный подбородок мягко уткнулся в пушистую светлую макушку гостьи, и в ту же секунду до его обоняния донёсся шлейф её парфюма — тонкий, едва уловимый, но такой приятный, запоминающийся и кружащий голову аромат. Кокос. Сладкая орхидея. Тёплая, уютная ваниль. Этот родной запах, ставший за месяцы тайного общения у забора настоящим синонимом покоя, заставил его сердце забиться чуть чаще. Невольно глубже втянув его носом, Майкл смущённо, робко улыбнулся. Он отчаянно пытался абстрагироваться от внешнего мира, стараясь не смотреть на активно переговаривающуюся в стороне семью и уж тем более на застывшего неподалёку мистера Моргана. — Спасибо, Ави, — тихо, почти шёпотом отозвался он, и в его голосе проскользнули мягкие, трепетные нотки. Авелин аккуратно отстранилась от него, но ладоней с его талии не убрала, продолжая удерживать эту хрупкую осязаемую связь. Чуть вздёрнув аккуратный подбородок вверх, чтобы заглянуть в чужие тёмные глаза, она продолжала завораживающе и открыто улыбаться. Из-за этой неожиданной близости Майкл, совершенно не отдавая себе отчёта, на несколько мгновений просто завис, напрочь позабыв все заготовленные слова. Заворожённый и до крайности смущённый, он ненамеренно, до мельчайших подробностей рассматривал её мягкое лицо вблизи, подмечая каждую чёрточку и пушистые ресницы, в которых дрожали блики уличных фонарей. — Я… я тоже очень рад, что ты пришла. Правда, очень, — слегка порозовев и негромко прокашлявшись, чтобы вернуть себе внезапно пропавший голос, произнёс Майкл. Он всё-таки пересилил себя и кинул короткий, быстрый взгляд в сторону. Там, у самого входа, стоя рядом с Кэтрин, за ними внимательно наблюдал мистер Морган. Чуть сощурив глаза от доброй, понимающей и едва заметной хитрой усмешки на губах, мужчина безмолвно читал его как открытую книгу. Заметив этот проницательный, тёплый отцовский взгляд, Майкл тут же судорожно поспешил отвернуться, вспыхнув до кончиков ушей. Чтобы скрыть внезапное замешательство и унять дрожь в пальцах, он порывисто запустил руку в свои пышные волосы, принимаясь усиленно взъерошивать и без того непослушные, задорные тёмные кудри. Когда они вместе, слегка толкаясь плечами в узких коридорах и негромко, заговорщически смеясь, поднялись по широкой, устланной ковровой дорожкой лестнице на второй этаж, Авелин почувствовала, как липкое, гнетущее напряжение прихожей окончательно растаяло. Оставшиеся внизу чужие, тяжёлые взгляды больше её не задевали. Стоило им переступить порог уютной мальчишеской комнаты, как девочка радостно, со звонким хлопком соединила ладони, празднуя их маленькую победу над удушающим взрослым миром. Она тут же, проявив неожиданную девичью настойчивость, забрала из рук Майкла два объёмных пакета. По дороге парень наотрез отказался отдавать их, упрямо и тихо шепча, что не позволит ей носить самостоятельно хоть какую-то ношу, пока он находится рядом. Закрыв за ними дверь на деревянную защёлку и тем самым полностью отрезав их хрупкий мир от остального шумного, суетливого особняка, Авелин решительно подошла к имениннику. Мягко, но ощутимо надавив ладонями на его плечи, скрытые под плотной тканью, она усадила парня на самый край его же аккуратно заправленной кровати. Сегодня, в отличие от изнурительных репетиционных дней и официальных концертов, Майкл был одет на удивление просто, но с каким-то особенным, врождённым, едва уловимым лоском. На нём были тёмные строгие брюки, красиво подчеркивающие бёдра и линию подтянутых ног, и безупречно чистая, накрахмаленная белая рубашка с небрежно закатанными до локтей рукавами, открывающими тонкие, сильные запястья. Иногда Авелин неосторожно, замирая сердцем, ловила себя на странной, совершенно новой мысли: она невольно, всего на несколько секунд, но задерживала взгляд на друге чуть дольше обычного. Просто потому, что ей внутри этого очень хотелось, и, наоборот, отводить глаза в сторону — не хотелось вовсе. Но она тут же испуганно отмахивалась от этих мыслей, списывая всё на обычное девичье любопытство и мысленно соглашаясь с очевидным: да, сегодня Майкл выглядит действительно красиво, как, впрочем, и всегда. Ей просто приятно смотреть на своего друга, и в этом нет абсолютно ничего запретного или странного. Из первого пакета девочка аккуратно, стараясь не делать резких движений, чтобы не нарушить хрупкое содержимое, выудила праздничное угощение. Торт покоился на плотном, обёрнутом серебряной фольгой картонном поддоне, а сверху был бережно, как настоящее сокровище, накрыт самодельным высоким куполом из плотной вощёной бумаги. Эту конструкцию скрепляла и украшала нарядная, атласная лента глубокого изумрудного цвета — точь-в-точь под цвет лесного плаща Питера Пэна. Осторожно потянув за гладкий шелковистый кончик банта, она сняла шуршащую защитную бумагу, и комнату тут же заполнил умопомрачительный, густой и сладкий аромат. Девочка крепко сжала поднос обеими руками. С мягкой, трепетной улыбкой на губах она сделала шаг вперёд к сидящему на кровати Майклу. Парень в этот момент смотрел то на неё, то на кондитерское изделие в чужих руках, буквально затаив дыхание и, кажется, даже панически боясь моргнуть, чтобы не разрушить это прекрасное, хрупкое мгновение. — С днём рождения тебя, с днём рождения тебя… — негромко, ласково начала девочка, мелодично и тонко протягивая каждую букву своим чистым, хрустальным голосом. Майкл, едва услышав её искреннее, личное пение, предназначенное только для него одного, тут же расплылся в смущённой, но определенно точно самой счастливой улыбке на свете. На какое-то мгновение он даже спрятал лицо в ладонях, пытаясь скрыть внезапно нахлынувший жаркий румянец, но его сияющие тёмные глаза всё равно преданно подглядывали за ней сквозь щелки между тонкими пальцами. — …С днём рождения, дорогой Майкл! — уже совсем тихо, переходя на благоговейный полушёпот, закончила Авелин, а после тихонько посмеялась, глядя на такого родного, замершего парня. — Извини, пожалуйста, что без свечек, но… — она забавно надула губы и тихонько хмыкнула со смешком: — Папа наотрез отказался давать мне спички в машину, заявив, что Лос-Анджелес ещё не готов к моему кулинарному пожару! Но! — тут же громко, победоносно добавила девочка, горделиво вздёргивая кончик носа к самому потолку. — Я делала его сама долгие три дня и очень, очень старалась. Надеюсь, это выглядит не так уж плохо. Она присела перед ним на корточки, удерживая поднос на уровне его коленей и мягко глядя на Майкла снизу вверх. Теперь парень мог рассмотреть её творение во всех потрясающих, трогательных деталях. Торт был клубнично-шоколадным. Несмотря на то, что его готовили еще совсем детские, неопытные руки, он получился невероятно красивым. Сверху коржи были покрыты гладким, глянцевым слоем густого шоколадного ганаша, а в самом центре Авелин кропотливо, кондитерским шприцем с нежно-розовым клубничным кремом вывела силуэт задорного мальчишеского лица в круглой шляпе — узнаваемый профиль Питера Пэна. Кое-где линии крема слегка дрожали, а у выведенного из сочных кусочков спелой клубники кокетливого пера на шляпе немного поплыл бок, но это лишь придавало подарку особую, мягкую ценность. По краю торта неровным, но очень аккуратным девичьим почерком белым кремом было выведено: «Для моего Питера», а вокруг надписи была щедро рассыпана мелкая, искрящаяся шоколадная стружка, напоминающая ту самую волшебную пыльцу феи Динь-Динь, в которую они оба так отчаянно и слепо верили. Несколько мгновений, растянувшихся в долгие, оглушительные секунды, Майкл молчал. Он заворожённо смотрел на представший перед ним торт — точнее, глядя на это сладкое великолепие, сжимаемое в руках улыбающейся ему Авелин, парень ни за что не назвал бы это иначе, как настоящим произведением искусства. И дело было вовсе не в том, что торт выглядел действительно неплохим, напротив — на удивление красиво и профессионально сделанным для её нежного возраста. Главная, неоценимая ценность заключалась в том, что он был сотворён её собственными руками. Она сама, без помощи бездушных магазинов и пафосных городских пекарен, кропотливо готовила это угощение на протяжении трёх долгих дней. Выпекала коржи, взбивала нежный крем, старательно рисовала, лепила и выводила каждую буковку… И всё это только ради того, чтобы сейчас, переступив порог его дома, подарить ему эту секунду абсолютного счастья, спеть эту простую песню и поздравить с тринадцатилетием. Всё это было создано только для него. Майкл почувствовал, как в уголках его больших тёмных глаз, несмотря на все отчаянные мысленные старания и усилия сдержаться, стали стремительно скапливаться горячие слёзы. Но эти слёзы, в отличие от тех, которые он почти каждую неделю проливал в подушку после очередного жестокого унижения со стороны отца или от невыносимой боли в избитом ремнём теле, были совершенно другими. Они были чистыми, радостными и какими-то до умопомрачения счастливыми. Настолько счастливыми, что бедный парень окончательно растерялся, застыв на месте и поначалу даже близко не зная, что можно сказать в ответ на такую заботу и как правильно отреагировать. — Ави, это… — запнувшись на полуслове, он громко, судорожно вздохнул, а после шумно выдохнул сквозь приоткрытые губы, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед нахлынувшими чувствами. Слов катастрофически не хватало. Авелин, внимательно наблюдавшая за всеми его многочисленными, трогательными стараниями совладать с эмоциями, только тихонько, хрустально посмеялась. — Что, всё настолько ужасно? — лукаво сощурив свои искрящиеся голубые глаза, вкрадчиво спросила она. Майкл, тут же вскинувший на неё шутливо-возмущённый, преданный взгляд, плавно и решительно покачал головой. — Вовсе нет, глупая! Это прекрасно, правда… — буквально задыхаясь от той щемящей, ласковой нежности, что сейчас до краёв распирала его грудную клетку изнутри, на одном дыхании горячо выпалил Майкл. Больше не в силах сидеть на кровати и смотреть на неё сверху вниз, он мягко приподнялся и аккуратно опустился прямо на ворсистый ковёр, садясь на колени рядом с девочкой. Бережно, едва дыша, он забрал из её рук картонный поднос и поднёс торт чуть ближе к своему лицу, дабы до мельчайших подробностей рассмотреть клубничный профиль Питера Пэна. — У меня, если честно, просто слов нет… Это очень красиво. По-настоящему волшебно, Ави. Спасибо тебе большое… Спасибо, — аккуратно, боясь лишний раз резко выдохнуть и сдуть россыпь шоколадной крошки, парень бережно отставил торт в сторону, пристраивая его на полу рядом с ними. Сразу после этого он поднял свой нежный, безгранично мягкий и светящийся бесконечной благодарностью взгляд на сидящую напротив Авелин. Девочка, нетерпеливо поёрзав на мягком ворсистом ковре и едва заметно покачнувшись, всем телом подалась вперёд, сокращая последние дюймы разделявшего их пространства. Аккуратно, со всей свойственной только ей одной трепетной, девичьей нежностью, она крепко и беззаветно обняла парня. Её тонкие, изящные руки ласково обвили его шею, пальцы мягко коснулись затылка, а сама Авелин доверчиво и глубоко уткнулась носом в его плечо, надёжно скрытое под чистой белой тканью рубашки, словно ища в этом простом жесте защиту и абсолютное убежище от всего взрослого внешнего мира. Майкл, замерший буквально на несколько коротких мгновений от этой внезапной ближней теплоты, полностью потерял контроль над собственным дыханием. Его сердце на долю секунды испуганно пропустило удар, а затем забилось в грудной клетке с удвоенной, оглушительной силой, отдаваясь глухим стуком в ушах. Всё так же неуверенно, робко и до крайности осторожно, будто панически боясь сломать, осквернить или случайно спугнуть это хрупкое, звенящее мгновение чистой искренности, он медленно, совейственной ему грацией поднял свои тёплые ладони. Его пальцы легли на хрупкую, беззащитную спину светловолосой подруги. Инстинктивно, поддавшись какому-то внутреннему порыву, он слегка скомкал лёгкую ткань её нежного платья, стремясь удержать, зафиксировать эту секунду в своей памяти навсегда. Он прижал Авелин ещё чуть ближе к себе, почти невесомо прикрывая глаза от накатившего чувства безграничного облегчения. Уткнувшись лицом в её шелковистые, пахнущие прохладным вечерним воздухом светлые волосы, парень снова, с каким-то особым, благоговейным удовольствием глубоко втянул носом чужой мягкий, ненавязчивый аромат. Кокос, сладкая орхидея и едва уловимая, согревающая домашняя ваниль. Так пахнет спокойствие. Пахнет то самое заветное, безопасное место, где не существовало физической боли, едкого страха перед наказанием, жестоких криков отца и изнурительных, выматывающих репетиций. Место, где он, отбросив глянцевый образ идеального артиста, мог наконец-то побыть просто собой — обычным тринадцатилетним мальчиком, которого любят и ценят вовсе не за его звёздный голос или безупречные танцевальные шаги, а просто за то, что он есть на этом свете. — Ой, это ведь ещё не всё! Подожди! — Авелин, будто резко вспомнив о чём-то невероятно важном, масштабном и совершенно не терпящем отлагательств, испуганно округлила глаза. Она тут же, в какой-то забавной, чисто девичьей поспешности отстранилась от него. Взволнованно шурша подолом своего нарядного платья, Авелин порывисто вскочила на ноги, едва не задев коленкой поднос с тортом, сиротливо стоящий на ковре. Майкл, до этого благоговейного мгновения так умиротворённо, слепо и мечтательно уткнувшийся носом в её мягкие светлые волосы, от столь внезапной и резкой потери чужого тепла даже слегка покачнулся. Внутри него на секунду засквозило сиротливое одиночество, и он растерянно, судорожно взмахнув длинными ресницами, посмотрел снизу вверх на засуетившуюся подругу. Парень всё ещё шмыгал носом, а его тёмные глаза, подёрнутые влажной пеленой недавних счастливых слёз, преданно следили за каждым её хаотичным движением. Авелин тем временем стремительно перебежала комнату, бросившись к запертой двери, у которой остался стоять второй пакет. Он был совершенно непохож на первый: плотный, дорогой, глянцевый, с упрямо топорщащимися ручками из витого шёлкового шнура. На его парадной стороне красовался забавный, невероятно детализированный и яркий рисунок, выполненный сочными масляными красками. Там был изображён весёлый, старинный паровозик, широко улыбающийся во все свои нарисованные зубы, а из его чугунной трубы вместо привычного скучного дыма пышным облаком вылетали разноцветные, блестящие музыкальные ноты, скрипичные ключи и россыпь крошечных золотистых звёзд. Ухватив ношу обеими руками, Авелин бережно притащила пакет обратно к кровати и с глухим стуком опустилась на колени прямо напротив парня, устроившись по-турецки. Её щёки горели ярким румянцем от волнения, а в глазах плясали хитрые, заговорщические огоньки. Она поправила складки юбки, пододвинула пакет ближе к себе и внезапно замерла, лукаво наклонив голову набок. — Так, а теперь закрой глаза. Закрой-закрой! Всего на одну секундочку, Майки, честно, — улыбнувшись своей самой солнечной, обезоруживающей и тёплой улыбкой, зашептала она, шутливо погрозив ему тонким пальчиком. Майкл, находясь под этим гипнотическим, ласковым прицелом её сияющих глаз, конечно же, просто не имел никаких сил ослушаться. В его груди сладко заныло от предвкушения чего-то чудесного. Он послушно, с трепетом прикрыл тяжёлые веки, на которых всё ещё дрожали капли не высохших слёз, и послушно погрузился в абсолютную темноту. В этой темноте все его органы чувств обострились до предела: он слышал прерывистое, взволнованное девичье сопение, шорох плотной обёрточной бумаги, глухой стук чего-то деревянного о мягкий ворс ковра и загадочное, металлическое пощёлкивание, от которого по его коже пробежали мурашки. Каждая секунда ожидания казалась ему вечностью. Спустя всего короткое, но такое томительное мгновение, как девочка и обещала, прямо над его ухом прозвучало заветное, задорное и ужасно гордое: — Открывай! Майкл медленно, будто боясь спугнуть наваждение, распахнул глаза и в ту же секунду намертво застыл, ошеломлённо уставившись на предмет, который Авелин бережно протягивала ему на раскрытых ладонях, словно величайшую драгоценность мира. Это была небольшая, прямоугольная музыкальная шкатулка, выполненная из благородного, тяжёлого дерева глубокого, насыщенного орехового оттенка. Её верхняя откидная крышка была намеренно сделана не из глухого дерева, а из толстого, идеально отполированного прозрачного стекла. Сквозь него, как на ладони, во всей своей сложной красе открывался внутренний механический мир устройства. Было отчётливо видно, как в полумраке комнаты загадочно поблёскивает латунный цилиндрический валик, сплошь покрытый крошечными, едва заметными штырьками, которые застыли в полумиллиметре от тонких стальных зубцов звуковой гребёнки. Шкатулка была сделана чистыми, любящими своё дело руками настоящего, высококлассного мастера, и это превосходство бросалось в глаза без каких-либо объяснений. Боковые деревянные грани были украшены тончайшей, филигранной резной работой: искусный мастер вырезал на них переплетающиеся, объёмные ветви дикого плюща, среди пышных листьев которого затаились крошечные, едва различимые силуэты лесных поющих птиц. Корпус устройства пах дорогой древесиной, свежим лаком, осенним лесом и теплом далёкой ремесленной мастерской. — Ави… — сиплым, напрочь сорвавшимся от новой волны потрясения шёпотом вытолкнул из себя Майкл. Он почувствовал, как его горло мгновенно перехватил тугой, болезненный спазм, а в уголках больших глаз уже второй раз за этот невероятный вечер стремительно и неудержимо начали закипать горячие слёзы. Его губы мелко задрожали. О шкатулке — именно такой, ручной работы, пахнущей деревом, обязательно небольшой и непременно с открытым, видимым сквозь стекло механизмом — он упомянул всего один-единственный раз в их бурном, хаотичном разговоре у забора, за пару недель до своего тринадцатилетия. Рассказал просто так, вскользь, делясь глупой мальчишеской фантазией, потому что ему, как музыканту до мозга костей, всегда безумно нравилось смотреть, как рождается чистый звук, как слаженно крутятся шестерёнки и как маленькие детали создают волшебство. Ему просто до боли в груди хотелось иметь такую личную вещь в своей комнате, куда никто не смел бы заходить без разрешения. И Авелин, чуткая, невероятная Авелин, поймав эти случайные, брошенные на ветер слова, не просто отмахнулась от них. Она сохранила их, спрятав в самые потаённые уголки своего сердца, и обошла, должно быть, сотни лавок, чтобы найти именно то, о чём он грезил. Она действительно принесла ему его мечту. — Тш-ш-ш! Ни слова больше. Послушай, — приложив аккуратный, мягкий указательный палец к своим пухлым губам, заговорщически шикнула девочка, прерывая его готовую вырваться тираду благодарностей. Майкл, безоговорочно и слепо повинуясь её тихому, ласковому призыву, тут же покорно замолчал. Он затаил дыхание, боясь даже громко сглотнуть, и уставился на подарок в чужих руках с самым чистым, детским и преданным любопытством, на какое был способен. Авелин тепло, бесконечно нежно улыбнулась, глядя на его застывшую фигуру. Её тонкие девичьи пальчики аккуратно перехватили изящную, изогнутую металлическую ручку, расположенную на правом боку орехового корпуса. С тихим, сухим и безумно приятным уху щелчком девочка сделала первый плавный оборот ключа. Затем второй, третий… Механизм внутри шкатулки под стеклом мгновенно ожил: миниатюрные шестерёнки мягко зацепились друг за друга, металлический валик пришёл в движение и начал своё неторопливое, завораживающее вращение. В ту же секунду комнату, вытесняя из неё абсолютно все посторонние шумы огромного дома, заполнила хрустальная, неописуемо красивая, чистая мелодия. Тонкие стальные зубья, задеваемые штырьками барабана, извлекали из себя звуки такой чистоты, что они маленькими звенящими колокольчиками рассыпались по пространству, мягко отражаясь от деревянных стен, мебели и высокого потолка. Шкатулка играла знаменитую, щемящую душу и бесконечно нежную колыбельную «Beautiful Dreamer» Стивена Фостера. Каждая нота лилась плавно, хрупко, с лёгким, едва уловимым акустическим эхом, создавая вокруг сидящих на полу подростков плотный, непробиваемый кокон из абсолютного волшебства, уюта и безопасности. Эта хрустальная музыка лилась, словно невидимый согревающий свет, бережно баюкая их девичьи и мальчишеские страхи, залечивая невидимые душевные раны. Майкл, словно заворожённый, смотрел на то, как под прозрачным стеклом безостановочно движутся маленькие золотистые детальки, рождая на свет это звуковое чудо, а затем медленно перевёл взгляд на лицо Авелин. В полумраке мальчишеской спальни её лицо, мягко подсвеченное золотистыми лучами заходящего солнца из окна, казалось парню по-настоящему ангельским, неземным. Она продолжала крутить ручку ритмично, точно в такт качающейся мелодии, а её голубые глаза светились такой искренней, преданной, ни от чего не зависящей любовью и заботой, какую тринадцатилетний Майкл за всю свою короткую, полную изнурительного труда жизнь не видел ни от одного взрослого человека. В этот самый миг, под тихий хрустальный звон деревянной шкатулки, в окружении густого аромата домашнего клубничного торта и ванильного парфюма, Майкл окончательно, всем своим существом понял: этот день рождения — вопреки всем былым унижениям, страхам и жестоким крикам за дверью — стал самым лучшим, самым чистым и самым счастливым мгновением в его жизни. И подарила ему это счастье она. Когда хрустальная мелодия, плавно подойдя к своему логическому завершению, тихонько смолкла, оставив после себя лишь едва уловимое, звенящее в воздухе эхо, Авелин не дала Майклу проронить ни единого слова. Заметив, как парень судорожно вдохнул воздух, собираясь выплеснуть на неё всю скопившуюся в груди благодарность, она молниеносно выставила тонкий указательный палец вперёд, мягко касаясь им кончика его носа. Этот забавный, детское жест мгновенно призвал его к молчанию, и девочка задорно улыбнулась совершенно растерянному, застывшему на месте подростку. — Стой! Ещё кое-что, — лукаво подмигнув левым глазом, заговорщически прошептала она. И точь-в-точь как и несколько минут назад, Майкл, уже не задавая лишних вопросов, послушно прикрыл глаза ладонями. Ему казалось, что его сердце, бешено и гулко бьющееся в грудной клетке, вот-вот выскочит наружу — оно с огромным трудом справлялось с той лавиной искренних, чистых эмоций и трепетных чувств, что обрушились на него в этой маленькой запертой комнате. В темноте перед глазами всё ещё кружились латунные шестерёнки, а в ушах стоял звон колокольчиков. — Открывай. Та-да-а-ам! — раздался над ухом её весёлый, торжествующий голосок. Парень поспешно отнял ладони от лица. Первым делом его взгляд, сфокусировавшись, упал на предмет, который теперь бережно сжимала в своих руках улыбающаяся Авелин. Аккуратно протянув руку, Майкл действовал невероятно осторожно, будто боялся совершить любое лишнее, слишком резкое движение и разрушить это хрупкое волшебство. Подавшись вперёд, он мимолётно, почти неощутимо коснулся тёплых девичьих пальцев своими, перехватывая подарок. Это был небольшой карманный блокнот. Стоило взять его в руки, как пальцы ощутили потрясающую текстуру переплёта из мягкой, дорогой кожи глубокого шоколадного оттенка, которая приятно пахла уютом и чем-то новым. Сбоку блокнот надёжно скрепляла изящная, красиво поблёскивающая в лучах заходящего солнца золотая застёжка, а внутри скрывались идеально чистые, плотные листы благородного цвета слоновой кости. С трепетом отщелкнув металлический замок, Майкл бережно перелистнул обложку и обнаружил, что самая первая страница этого блокнота вовсе не была пустой. На плотном аркуше бумаги красовался аккуратный, выполненный с поразительной любовью рисунок. На нём Авелин тонкими линиями цветных карандашей изобразила ту самую веточку ярко цветущей, дикой зелени, что оплетала их забор, и сами тёмные кованые прутья. Возле этой разделяющей преграды, по обе стороны, безошибочно угадывались две фигурки. Первая — хрупкая девочка с длинными светлыми волосами, в пышном, воздушном платье, бережно сжимающая в руках раскрытую книгу. Вторая фигурка — мальчик с узнаваемой, пышной копной тёмных кудрей, одетый в его любимый яркий сценический костюм. На рисунке он крепко сжимал пальцами холодные прутья забора, но на его лице, выведенном девичьей рукой, сверкала самая яркая, тёплая и искренняя улыбка на свете. Это была их история. История их тайных, бесценных встреч. Чуть ниже рисунка, у самого нижнего края страницы, была оставлена одна-единственная аккуратная запись, выведенная её красивым, тонким и каллиграфическим почерком: «Моему дорогому Питеру — мальчику, который заставил меня поверить в то, что волшебство существует не только на страницах книг. Записывай сюда свои самые сокровенные мысли, будущие великие песни и помни: за любым забором, в любой шторм, я всегда буду на твоей стороне. С днём рождения, Майки». Майкл перевёл взгляд с исписанной страницы на сидящую напротив Авелин, чувствуя, как по его щеке всё-таки покатилась одинокая, горячая слеза счастья. О таком подарке он не мог даже мечтать — в его руках теперь была не просто вещь, а осязаемая частичка её души, её безоговорочная вера в него и в его талант. — Ну чего ты плачешь? Майки? — Авелин взволнованно и чутко уловила эту перемену в его настроении. Подвинувшись поближе к другу на мягком ковре, она ласково заглянула в его большие, затуманенные влагой глаза, а её собственное лицо дрогнуло от искреннего сопереживания. Майкл, устыдившись своей минутной слабости, порывисто смахнул горячие дорожки слёз, катившиеся по его смуглым щекам. Ничего не говоря — просто потому, что горло снова сдавил тугой, сладостный спазм, — он подался вперёд и бережно, но крепко притянул девочку к себе. Его длинные руки мягко сомкнулись на её хрупких плечах, укрывая от всего мира, и он со всей накопившейся в сердце нежностью прижал Авелин к своей груди, утыкаясь лицом в её светлые волосы. — Это самый лучший, самый прекрасный подарок, который когда-либо был у меня в жизни, Ави. Правда, — его голос, обычно такой чистый, сейчас звучал глухо и подрагивал от избытка чувств. Шумно выдохнув, он на мгновение запнулся, не в силах совладать с дыханием, и прикрыл глаза. В эту секунду он почувствовал, как девочка доверчиво обняла его в ответ, уютно уткнувшись лицом в его худое мальчишеское плечо. — Я так бесконечно благодарен тебе, что у меня просто не хватает слов… Извини меня, пожалуйста, — тихонько шмыгнув носом, со смущённым, но таким счастливым смешком выговорил он. Авелин осторожно, без малейшей спешки отстранилась, но лишь для того, чтобы заглянуть в его лицо. Медленно, с какой-то особенной, почти благоговейной заботой она протянула свою тонкую ладошку и мягко, согревающе сжала его пальцы в своей руке. На её губах расцвела тёплая, безмятежная улыбка, призванная прогнать любые его печали. — Пожалуйста, не плачь больше, — ласково попросила Авелин, едва заметно качнув головой. Её ясные голубые глаза медленно, бережно блуждали по его лицу, подмечая и этот непривычный румянец на щеках, и робкую улыбку, и трепет, который читал в каждом его вздохе. — Да я и не плачу вовсе… — упрямо, по-мальчишески буркнул Майкл, стараясь придать себе как можно более независимый вид, и гордо выпрямил спину. Однако, наткнувшись на её лукавый, скептический взгляд и забавно вскинутые светлые бровки, он не выдержал. Парень неловко кашлянул в кулак, и его лицо озарила та самая неповторимая, открытая улыбка, которую она только что видела на рисунке в блокноте. — Ну… разве что совсем чуть-чуть, — тихонько добавил он, сдаваясь под прицелом её глаз. Авелин ничего не ответила на это милое признание. Она лишь понимающе, хрустально посмеялась, качнув головой, и снова прижалась к другу, обвивая руками его плечи и даруя ему то абсолютное, нерушимое спокойствие, в котором он так отчаянно нуждался. В этой запертой комнате, под тиканье часов, в окружении аромата домашней выпечки, спелой клубники и сладкой ванили, Майкл сидел, закрыв глаза, и всем сердцем молил время остановиться. Этот тринадцатый день рождения, согретый чистой девичьей любовью и верой, он определенно запомнит на всю свою оставшуюся жизнь.

***

Март 1973 года.

Калифорния, Лос-Анджелес — Студия звукозаписи «Motown Records».

— Здравствуйте, миссис Белл! — приподнявшись на самые носочки и забавно вытянув шею, чтобы её хрупкую фигурку было лучше видно из-за высокой стойки ресепшена, заваленной свежей прессой, кипами документов и массивными папками, Авелин лучезарно улыбнулась. Она аккуратно протянула свой именной пластиковый пропуск. Пожилая женщина, едва завидев светловолосую макушку девочки, тут же расплылась в широкой, искренней и удивительно добродушной улыбке, которая мгновенно разгладила глубокие морщинки у её глаз. Проворно перехватив карточку, миссис Белл привычным, отточенным движением поправила свои острые прямоугольные очки в роговой оправе, сдвинув их повыше на переносицу. — Здравствуй-здравствуй, дорогая! Какое счастье тебя видеть, — женщина тут же, не теряя ни секунды, принялась возиться с пропуском. В начале семидесятых на студии «Motown» уже вовсю внедрялись передовые технологии автоматизации, поэтому вместо того, чтобы просто вписать имя гостьи в пыльный бумажный журнал, секретарша с глухим, солидным щелчком вставила пластиковый прямоугольник в громоздкий, гудящий считыватель. На экране огромного монохромного монитора, стоявшего по правую руку от неё, тусклым зелёным светом загорелась строка с подтверждением доступа. Параллельно с этим миссис Белл, как и всегда, принялась ласково забрасывать девочку расспросами, бросая на неё из-под очков быстрые, полные искреннего любопытства взгляды: — Как твои дела, милая? Как поживает дорогой мистер Морган? Надеюсь, Лос-Анджелес ещё не успел вам наскучить? Авелин, крепко ухватившись тонкими пальцами за лакированный край столешницы, весело улыбнулась. Медленно перекатываясь с носка на пятку, она вежливо и певуче отозвалась: — У меня и у папы всё просто замечательно, миссис Белл, спасибо большое! Как себя чувствует Босс? Ему уже получше? — вскинув аккуратные светлые бровки, с неподдельной, трогательной тревогой в голосе поинтересовалась она. Речь шла о любимом одноглазом коте секретарши, которого та подобрала на улице и любила больше жизни. Женщина, услышав этот вопрос, громко, театрально фыркнула и шутливо махнула свободной рукой в воздухе, возвращая девочке её карточку и заговорщически склоняясь чуть ближе к ней через стойку. — Ой, да этот раздолбай уже, как и всегда, вовсю носится по всему дому и съедает несчастных мух на лету! Вот ведь дурная голова, а? Представляешь, и без одного глаза справляется получше некоторых зрячих… — уже гораздо тише, ласково причитала она, переводя взгляд сощуренных глаз обратно на мерцающий зелёный экран монитора, проверяя рабочие графики. В этот момент Авелин краем глаза заметила, как из дальнего конца коридора в их сторону уверенным шагом направляется Билл. Чтобы не мешать работе, девочка аккуратно, шаг за шагом отступила от стойки, неловко и вежливо улыбаясь на прощание. Не сосчитать, сколько именно раз Авелин приезжала сюда, в знаменитые стены «Motown Records», за последние два месяца. Этого времени с лихвой хватило для того, чтобы очаровательную светловолосую девочку в лицо знал абсолютно каждый сотрудник — от суровых охранников на въезде до звёздных продюсеров и техников, которые даже ни разу не общались с ней лично. Миссис Белл, неизменная секретарша, которая изо дня в день встречала абсолютно всех приезжих на главном входе, относилась к Авелин с особым, почти материнским теплом. Женщина действительно была невероятно доброй, позитивной и потрясающе разговорчивой. Вот только существовало одно маленькое «но», которое иногда заставляло Авелин чувствовать себя рядом с ней откровенно неловко — это её поистине безграничное, чисто женское любопытство. Каждый раз, стоило девочке только переступить порог студии, Авелин неизменно слышала из уст миссис Белл коронные, вкрадчивые фразы, произносимые с особой, хитрой улыбкой: «Да-да, милая, ты, наверное, снова к Майклу?», «Здравствуй, дорогая! Ты сегодня к тому талантливому мальчику, Майклу, верно?» или «Авелин, солнышко, привет! Ты так часто бываешь у нас, вы, должно быть, очень близки с юным Майклом?» И всё в таком роде, неизменно касающееся её взаимоотношений с тринадцатилетним солистом The Jackson 5. Если признаться самой себе честно, именно эта тема сейчас волновала и будоражила умы абсолютно всех, кто работал или просто находился в стенах этой студии. Огромный, пёстрый коллектив жил слухами. Это было отчётливо видно по тем двусмысленным, заинтересованным взглядам, которые постоянно, словно шлейф, сопровождали Авелин по коридорам, и по особенным, понимающим выражениям лиц взрослых людей, когда хрупкая фигурка светловолосой девочки неизменно появлялась на пороге «Motown». — Билл! — стоило рослому, плечистому телохранителю подойти ближе, как Авелин, радостно и открыто улыбаясь, буквально влетела в его крепкие, надёжные объятия. Это уже давно стало их привычным, неизменным ритуалом приветствия. Билл незамедлительно ответил на её порыв, бережно прижав к себе хрупкую девичью фигурку одной рукой. Параллельно он вежливо, сдержанно кивнул миссис Белл, обменявшись с ней парой приветственных слов, и мягко увлёк Авелин вслед за собой вглубь длинного, залитого искусственным светом коридора. За те два года, что Авелин знала большую, шумную семью Джексонов и всех приближённых к ним людей, девочка не просто отлично поладила с Биллом. Этот сильный, молчаливый мужчина с добрыми глазами стал для неё тем самым редким взрослым другом, которому она безоговорочно, слепо доверяла и в чьей защите всегда была уверена на все сто процентов. Она не раз внимательно наблюдала со стороны за тем, как именно Билл относился к Майклу — с неподдельным отцовским теплом, чуткой заботой и глубоким уважением, оберегая его не только от безумных фанатов, но и от внутренних семейных бурь. Девочка видела, как точно так же, с чистой сыновней любовью и преданностью, Майкл относился к своему телохранителю, искренне дорожа каждым его словом. Билл действительно был удивительным, по-настоящему прекрасным человеком с огромным сердцем. Его внутреннее спокойствие и сила располагали к себе абсолютно любого, кому доводилось познакомиться с ним поближе. — Что, уже успела получить свою законную порцию расспросов от миссис Белл? — добродушно усмехнулся Билл. Он шёл по коридору, по-отцовски приобняв девочку за плечи и подстраиваясь под её неторопливый шаг, и одновременно с этим успевал привычно здороваться и обмениваться крепкими рукопожатиями со снующими туда-сюда многочисленными работниками студии. — Ещё как… — шумно, с забавным притворным вздохом выдохнула Авелин, смешно округлив глаза. На это Билл, как раз распахнувший перед ней тяжёлую дверь, только тихонько рассмеялся. Он посмотрел на светловолосую макушку девочки со скрытой, глубокой теплотой и понимающей мягкостью в глазах. Стоило Авелин переступить порог этого оживлённого, наполненного голосами и звоном кофейных чашек помещения, как её хрупкий силуэт тут же был замечен де Пасс. Молодая, статная и невероятно стильная девушка мгновенно потушила сигарету в стоявшей на столике пепельнице и уверенным, изящным шагом направилась прямо к ней. На её красивом лице расцвела искренняя, приветливая улыбка. — Не думала, что ты заедешь к нам сегодня. Ну, рассказывай, как твои дела? — Сьюзанн ласково приобняла девочку за плечи, увлекая в свои объёмы, пахнущие дорогим парфюмом и тонким табачным дымом. С задорным щелчком она легонько задела пальцем кончик носа Авелин, отчего та забавно и мило поморщилась, и крепче прижала светловолосую подругу к себе за хрупкие плечи. Сьюзанн де Пасс, правая рука и креативный ассистент самого Берри Горди, была одной из тех немногих взрослых в стенах «Motown Records», с кем Авелин связывали по-настоящему близкие и доверительные отношения. Эта амбициозная и проницательная девушка относилась к девочке с тем же трепетным, оберегающим теплом, что и к своим самым юным, начинающим артистам. Сьюзанн всегда была искренне рада видеть светлую девичью улыбку в суетливых, порой слишком жестких стенах звукозаписывающей студии, и нередко сама лично приглашала Авелин приехать, зная, каким островком спасения её визиты становились для одного талантливого и очень одинокого мальчика. — О-о-о, вы только посмотрите, какая потрясающая гостья к нам пожаловала! Не успела Авелин и рта открыть, чтобы ответить Сьюзанн, как пространство вокруг неё мгновенно заполнилось шумом, смехом и широкими мальчишескими улыбками. Её тут же окружили сразу несколько братьев Джексонов. Среди них, как это обычно и бывало, ярче всех выделялся Марлон — самый шустрый, громогласный и неугомонный из всей компании. Совершенно не обращая внимания ни на притворно-возмущённый взгляд Сьюзанн, ни на лёгкую растерянность самой Авелин, он широким шагом подлетел к девочке. С задорным криком Марлон крепко сгреб светловолосую подругу в охапку и с лёгкостью приподнял её над полом, слегка покружив в воздухе. — Братишка, умерь свой пыл, она приехала явно не к твоему величеству, — добродушно усмехнулся Тито. Вальяжно опираясь на спинку стоявшего позади него стула, он со смешком покачал головой, глядя на это семейное сумасшествие. Как только Марлон наконец вернул взъерошенную, смеющуюся Авелин на твёрдую землю, Тито шагнул ближе и по-братски, очень мягко обнял её за плечи, приветственно кивнув. — Привет, мальчики! И я, между прочим, приехала навестить абсолютно всех вас, понятно? — забавно передразнив парня, певуче произнесла Авелин. Она гордо вздёрнула аккуратный носик и скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть максимально серьёзно. Услышав это шутливое заявление, все остальные братья разом протянули звучное, дружное и невероятно слаженное: «У-у-у-у!». Под этот многоголосый гул они весело и бесцеремонно похлопали Тито по плечам. Парни сделали это с такой силой, что бедный Тито ощутимо пошатнулся, едва не завалив несчастный стул, на который опирался секунду назад. — Да ладно тебе, Ави, чего ты скромничаешь и шифруешься? Все мы здесь прекрасно знаем, к кому именно ты примчалась на всех парах… — широко расплывшись в усмешке, Марлон заговорщически и двусмысленно заиграл бровями, подмигивая остальным. Однако закончить свою очередную подколку он так и не успел, поскольку в ту же секунду чья-то решительная рука бесцеремонно, но аккуратно отодвинула его в сторону, прерывая тираду на полуслове. — Майки! — лицо Авелин мгновенно озарилось такой чистой, неподдельной радостью, что все шутливые препирательства с братьями тут же забылись. Девочка инстинктивно, сделав порывистый шаг вперёд, подалась навстречу подошедшему парню. Уже через долю секунды она оказалась надёжно спрятана в таких родных, крепких и тёплых объятиях, от которых по всему телу разлилось знакомое, умиротворяющее спокойствие. Майкл прижал её к себе, уткнувшись подбородком в пушистую светлую макушку, и на его губах заиграла тихая, торжествующая улыбка. Марлон, так и оставшийся стоять в стороне с открытым ртом, лишь театрально всплеснул руками и забавно махнул ладонью в сторону обнимающейся парочки: — Ну! Что я говорил?! Опять я кругом прав, а мне никто не верит!

***

Устроившись в глубоких, невероятно мягких кожаных креслах, которые стояли в самом углу аппаратной, неподалёку от огромного, пугающего своими масштабами звукозаписывающего пульта управления, Авелин и Майкл напрочь забыли обо всём остальном мире. Развернувшись друг к другу всем корпусом и поджав под себя ноги, они вели негромкую, интимную беседу. Их голоса тонули в мягком гуле аппаратуры; они то и дело переговаривались полушёпотом, иногда тихонько, хрустально посмеиваясь, и лишь изредка отвлекались на доносившиеся из-за стекла студии громкие замечания звукорежиссера или споры старших братьев. — Мне правда очень жаль, что я не смогу поехать вместе с вами… — Авелин опечаленно вздохнула, и её пушистые ресницы грустно дрогнули. Она задумчиво завертела в руках край своего платья. — Я ведь ещё никогда в жизни не была в Великобритании. Там, наверное, сейчас потрясающе красиво… Майкл, сидевший так близко, что чувствовал тонкий ванильный аромат её духов, не выдержал этого тоскливого взгляда. Его сердце болезненно сжалось от желания немедленно утешить её. Неуверенно, с затаённым трепетом, но очень крепко и надёжно он скользнул своей тёплой ладонью вперёд, мягко переплетая свои длинные, изящные пальцы с её тонкими пальчиками. — Ну чего ты, ни в коем случае не расстраивайся, Ави, — ласково и очень мягко произнёс Майкл, заглядывая ей прямо в душу своими огромными, светящимися тёмными глазами. На его губах расцвела подбадривающая, самая нежная улыбка. — В этом нет абсолютно ничего страшного. Обещаю тебе: я привезу оттуда самые лучшие, самые живые снимки. я буду фотографировать каждый красивый уголок, каждое облако над Лондоном! И найду для тебя такие подарки, каких больше ни у кого не будет. Я сделаю всё так, будто ты путешествовала там вместе со мной, шаг за шагом. Авелин, чей взгляд всё это время был опущен вниз и неотрывно устремлён на их соединённые ладони, почувствовала, как к щекам прилил робкий, тёплый румянец. Её губы тронула слабая, но бесконечно благодарная и нежная улыбка. В ответ она ещё крепче, увереннее перехватила ладонь друга своей, делясь с ним своим теплом. Уже совсем скоро, буквально через считаные недели, братьям Джексонам предстояло отправиться в этот масштабный, изнурительный тур по Великобритании. На фоне их оглушительной популярности, которая сейчас разгоралась по всему миру с новой, пугающей силой, они были обречены собирать гигантские стадионы. Но Авелин, как никто другой, знала оборотную сторону этой блестящей медали. На фоне обожания толпы чётко прорисовывались и другие, тёмные минусы, которые росли соразмерно количеству проданных пластинок. Парни — и в особенности четырнадцатилетний Майкл, который был главным лицом группы, — уже сейчас задыхались от круглосуточного, агрессивного преследования фанатов и вездесущей прессы. У них практически не оставалось личного пространства. Временами они оказывались заперты в четырёх стенах, не имея физической возможности даже просто выйти подышать воздухом за территорию особняка или отеля без сопровождения целой армии охраны. Майкл часто — особенно в последнее время, когда они оставались наедине — тихо признавался ей, что всё это безумие его откровенно, до дрожи пугает. Давка, крики, бесконечные вспышки фотокамер и тянущиеся со всех сторон руки порой заставляли его чувствовать себя пойманным в золотую клетку зверьком. Но самое поразительное заключалось в том, что, несмотря на этот липкий страх, Майкл любил своих фанатов абсолютно искренне, слепо и очень сильно. Авелин знала, что в его словах нет ни капли фальши. Она видела эту чистую, безграничную любовь каждый раз, когда смотрела в его распахнутые мальчишеские глаза. В их бездонной темноте, вопреки всей тяжести ранней славы, давлению отца и суете шоу-бизнеса, плескалось столько искренней доброты, тепла и света, что этого сокровища, казалось, с лихвой хватило бы, чтобы согреть и исцелить весь этот огромный, безумный мир. — Ты ведь волнуешься, да? — придвинувшись к нему почти вплотную, едва слышным шёпотом спросила Авелин. Она чутко, с затаённой нежностью заглянула в его тёмные, подёрнутые тревогой глаза и крепче сжала его длинные смуглые пальцы в своих ладонях, делясь собственным теплом. Майкл, чьи плечи невольно вздрогнули от этого простого, но такого проницательного вопроса, лишь поспешно опустил взгляд в пол. Он упрямо поджал пухлые губы, отчаянно пытаясь скрыть ту бурю, что прямо сейчас бушевала в его подростковой, ранимой душе. Авелин, глядя на его поникшую фигуру, поняла всё без лишних слов — как это всегда и бывало между ними. Внутри неё разлилась щемящая, баюкающая жалость. Тихо вздохнув, девочка мягко покачала головой и ласково коснулась его напряжённого плеча. Её пальчики принялись нежно, успокаивающе поглаживать плотную ткань его рубашки. Чтобы окончательно прогнать его одиночество, она пододвинулась ещё ближе, практически стирая между ними любое расстояние и мягко заставляя парня обратить на себя всё своё внимание. — Майки, я знаю, как это сложно… Точнее, нет, конечно же, я не знаю, а могу только смутно представлять, — тихонько посмеявшись, тут же исправилась она. От этого её тёплого, живого смешка Майкл робко приподнял голову. Его ресницы дрогнули, и он слабо, но так благодарно улыбнулся, глядя на неё сквозь пушистую копну своих кудрей. — Но я уверена в тебе, слышишь? Больше, чем в ком-либо другом на этой планете, — ласково, но с удивительной, взрослой твёрдостью продолжила Авелин, не отрывая взгляда от его лица. — Тебя любят, Майкл. Любят так сильно и безусловно, как только можно. Я понимаю, это невероятно тяжело — всё время находиться под прицелами фотовспышек, задыхаться в этой огромной, ревущей толпе, где каждый хочет урвать кусочек тебя. Но, несмотря на весь этот страх, самое главное — это то, что ты выходишь на сцену не просто из-за обязательств или потому что… — девочка на мгновение запнулась, осеклась и вовремя отвела взгляд в сторону, не желая осквернять этот чистый, хрупкий момент упоминанием железного имени его отца. Сглотнув, она снова посмотрела на друга: — Главное, что ты делаешь это от самого сердца. Она ласково провела ладонью по его плечу, чувствуя, как под её пальцами постепенно тает зажатость его мышц. — Это твоё истинное предназначение, Майкл. Ты даже представить себе не можешь, сколько чистого света, тепла и искренней любви ты приносишь в этот мир своими песнями. Для миллионов людей, которые никогда не знали заботы, ты — надежда. Твой голос, твой образ, твоя улыбка на сцене — это для кого-то настоящее спасение, безопасный островок в шторме. И это чудо, Майки. Такое великое, святое дело под силу далеко не каждому взрослому артисту, — Авелин аккуратно, почти невесомо опустила свою ладошку на его грудную клетку, прямо туда, где в учащённом, испуганном ритме трепетно билось чужой сердце. — А тебе под силу. На её губах расцвела самая мягкая, ангельская улыбка. — И я точно знаю: на нашей земле больше нет ни одного человека, похожего на тебя. Никого, кто мог бы отдавать себя без остатка ради чужого счастья. Это твой дар, Майкл. И ты должен оставаться таким всегда. Самым искренним, самым добрым… Таким, каким тебе самому по-настоящему нравится быть. Окончив свою тихую, пронзительную речь, Авелин замолчала. Больше не говоря ни слова и не нарушая хрустальную тишину аппаратной, она плавно подалась вперёд, обвивая руками его плечи и доверчиво утягивая парня в свои глубокие, оберегающие объятия. Майкл так и ничего не ответил ей. В этот звенящий, хрупкий миг любые человеческие слова показались бы ему слишком блёклыми, пустыми и до удушья ненужными. Вместо ответа он лишь молча, повинуясь какому-то первобытному, отчаянному внутреннему порыву, прижался к ней ещё ближе. Его длинные, сильные руки, до этого бережно лежавшие на её плечах, сжались в кольцо, стискивая Авелин в своих крепких, но одновременно с этим невероятно нежных, оберегающих объятиях. Он прятал её в себе, закрывал от всего внешнего мира, словно она была единственной драгоценностью, которую у него ещё не успели отнять. Уткнувшись лицом глубоко в изгиб её шеи, туда, где мягко пульсировала венка и пахло сладким домашним уютом, четырнадцатилетний парень наконец прикрыл тяжёлые веки. Из-под его густых ресниц выкатилась последняя, едва заметная слезинка, мгновенно впитавшись в лёгкую ткань её платья. Майкл сделал глубокий, судорожный вдох, а затем медленно, шумно выдохнул, чувствуя, как вместе с этим воздухом его наконец-то покидает то липкое, въевшееся под кожу напряжение, с которым он засыпал и просыпался каждый день. Она была его абсолютным спокойствием. Тихой гаванью посреди бушующего океана фотовспышек, бесконечных изнуряющих репетиций и жестоких, требовательных криков, которые эхом разносились по его дому. В её руках не было контрактов, от неё не нужно было прятать свои страхи, перед ней не требовалось улыбаться идеальной, отрепетированной улыбкой суперзвезды. Рядом с Авелин он мог быть просто Майклом — ранимым, уставшим мальчиком, который безумно нуждался в том, чтобы его просто любили. Она была его спасением, его персональной Нетландией, куда взрослым с их грязными амбициями и правилами вход был навсегда закрыт. И в эту секунду, слушая, как в такт его собственному пульсу ровно и спокойно бьётся её маленькое девичье сердце, Майкл принял для себя самое главное, неосознанное, но нерушимое решение. Какими бы тяжёлыми ни были грядущие гастроли, как бы больно ни бил его отец за малейшие промахи и сколько бы преград ни выстраивала перед ними жизнь — он выдержит всё. Он пройдёт через любой ад, добьётся немыслимых высот и сохранит этот свет в своей душе. Ради неё, ради этой светлой, солнечной девочки, которая так слепо и преданно верила в него, он будет жить. И сделает всё, чтобы защитить этот хрупкий мир, который они создали только для себя двоих.