Анатомия идеального кадра

Октябрь 1976 года.

Воздушное пространство США, рейс авиакомпании TWA.

Направлением: Лос-Анджелес (LAX) — Филадельфия (PHL).

— Давай руку. Аккуратно, Ави. Тихий, обволакивающий голос Майкла прозвучал над самым ухом, едва различимый в ровном, убаюкивающем гуле авиационных двигателей. Его тёплые, длинные пальцы бережно, словно хрустальную вазу, поддерживали её за запястье, помогая преодолеть узкое пространство между рядами первого класса. Авелин послушно потянулась за ним, чувствуя, как внутри всё ещё робко замирает сердце от каждого непривычного движения. Аккуратно опустившись в широкое, глубокое кресло из мягкой терракотовой кожи и плавным жестом расправив подол своего светлого платья, она повернула голову. На неё в упор смотрели родные, темные, подёрнутые мягкой тревогой глаза. Робко, но бесконечно тепло улыбнувшись, Авелин медленно, неохотно высвободила свою ладонь из его руки. Майкл, только в это мгновение осознавший, что всё это время — пока она устраивалась в кресле, пока поправляла ткань — так и продолжал крепко и надёжно сжимать её пальцы, растерянно моргнул. Он поспешно отвёл взгляд, а на его смуглых щеках проступил едва заметный румянец смущения. На мгновение замявшись, парень неловко запустил ладонь в волосы на затылке, взъерошивая и без того пышные, густые пряди своего безупречного афро. Авелин, поймав этот до боли знакомый, трогательный жест, улыбнулась самым уголком губ. Чтобы не смущать друга ещё сильнее, она деликатно отвернулась к круглому, двойному стеклу иллюминатора, отчаянно пытаясь скрыть глупую, счастливую улыбку, которая вопреки её воле всё шире расползалась на губах. Октябрь 1976 года. Несмотря на то, что этот месяц только-только перешагнул свой порог, он уже обещал стать чрезмерно активным, переломным и оглушительно громким. На далёком Восточном побережье, в Филадельфии, на студии «Sigma Sound» вовсю кипела работа. Под строгим, профессиональным руководством легендарных продюсеров Кеннета Гэмбла и Леона Хаффа шло финальное сведение нового альбома. И Авелин, несмотря на то, что абсолютно никак не была причастна к музыкальному процессу, чувствовала внутри такое колоссальное, искрящееся воодушевление, что его, кажется, с лихвой хватило бы на каждого человека на этой планете. Она знала, как долго они к этому шли. Теперь, когда Майклу наконец исполнилось восемнадцать и он обрёл долгожданное юридическое совершеннолетие, всё изменилось. На этой записи он больше не был поющим мальчиком, послушно выполняющим чужие приказы. Он лично, до хрипоты и седьмого пота, контролировал каждый свой вокальный дубль, каждую интонацию и каждый вздох на магнитной ленте. Авелин ещё не могла знать наверняка, какие взлёты и падения ждут их впереди, но всем своим существом, каждой клеточкой своего тела она чувствовала: этот октябрь не просто запомнится им двоим. Он войдёт в историю. Это был миг, когда Майкл Джексон впервые готовился заявить всему миру, что он — не просто яркий солист в семейном ансамбле братьев. Он — самостоятельный, глубокий Артист и, самое главное, Автор собственных песен. На знаменитую студию «Sigma Sound» Авелин летела впервые в жизни. Разумеется, это рождало внутри целую бурю эмоций, заставляя её нервно подёргивать носком туфли и до белизны в костяшках сжимать пальцами плотную ткань платья. Но была и другая причина, по которой её колени сейчас мелко, испуганно дрожали, а к горлу подступал душный комок. Это был её первый выезд. Первый раз за долгие, серые и мучительные месяцы абсолютного кошмара, больничных палат, тяжёлого гипса и бесконечной реабилитации, когда она наконец-то покидала стены дома. Оторваться от привычной безопасности, сесть в самолёт и улететь за тысячи километров от Лос-Анджелеса казалось безумием. И всё же, глядя на плывущие под крылом золотистые предзакатные облака, Авелин понимала: для неё этот полёт был не просто поездкой. Это был её личный, бесшумный и абсолютно триумфальный шаг к возвращению в жизнь. Поближе к музыке. Поближе к нему. Путь физического и духовного исцеления Авелин — до той хрупкой точки равновесия, которую ей удалось отвоевать у судьбы к сегодняшнему дню, — оказался дорогой, вымощенной нечеловеческим терпением, глухой, изнуряющей болью и моментами абсолютного, черного отчаяния. Сейчас, когда она могла позволить себе роскошь просто сидеть в кожаном кресле лайнера, спокойно вдыхать прохладный воздух полной грудью, совершать плавные, осознанные движения и чувствовать пульсацию самой жизни в венах, всё это казалось почти чудом. Ведь за каждым этим простым действием скрывались месяцы жестокой, изматывающей борьбы, граничащей с пыткой. Лишь в середине июня, когда за плечами остались почти сорок дней бесконечного, удушливого плена в стенах стерильной клиники, врачи наконец сменили строгий госпитальный режим на амбулаторное наблюдение и позволили Авелин вернуться домой, в Энсино. Но до этого благословенного момента ее существование напоминало замкнутый круг из бесконечных, выматывающих обследований, пункций, анализов и болезненных попыток заново подчинить себе собственную анатомию. После лапаротомии и глубокого рассечения мышц брюшного пресса ее тело превратилось в чужой, сломанный механизм. На первых порах Авелин училась заново выполнять самые примитивные, базовые вещи — например, просто сидеть на кровати, удерживая вертикальное положение корпуса и сохраняя равновесие хотя бы три-четыре минуты. Это было невыносимо трудно: от малейшего движения свежие, багровые рубцы на животе стягивало мучительной судорогой, поврежденная печень отзывалась тупой, изнуряющей болью, спина моментально каменела, а к горлу подкатывала тяжелая, липкая тошнота. Первые робкие попытки подняться на ноги и сделать хотя бы пару шагов давались Авелин с таким колоссальным, надрывным трудом, что, несмотря на всю свою врожденную мягкость, жизнелюбие и внутренний свет, девушка внутренне ломалась. Безжалостное бессилие пугало ее. В такие минуты, когда колени подкашивались, а израненные мышцы отказывались служить, Авелин беспомощно, горько плакала от подступающей к сердцу безысходности. Она утыкалась лбом в халат доктора Каллена и мертвой хваткой цеплялась за его сильные, надежные плечи — он был единственным, кто в те секунды удерживал ее от падения и терпеливо, раз за разом, возвращал ей опору. Лишь спустя недели, когда разорванные ткани ЖКТ начали постепенно срастаться, а истощенный организм накопил минимальные силы, Авелин смогла передвигаться без посторонней помощи. Медленно, бережно, едва переставляя ноги и скользя бледной ладонью по прохладному глянцу больничных стен, она доходила до конца коридора. Именно там, замерев у окна, она впервые за долгое время смогла сделать глубокий, чистый вдох без пронзительного спазма в ребрах. В то мгновение внутри нее расцвело щемящее, ослепительное осознание: она возвращается. Она дышит. Она живая. Ведь всё, что происходило с ней до этого — бесконечные, сливающиеся в сплошной серый туман дни под наркотическими анальгетиками, ежедневные мучительные перевязки, дренажи и ежесекундная, изматывающая война с собственной немощью, — несмотря на всю окутывающую ее заботу, тепло и безграничную любовь близких, ощущалось Авелин исключительно как пограничное, животное «выживание» на краю бездны. Но если соматическую, телесную боль врачам со временем удалось купировать сильными препаратами, то против ментального ада, разверзшегося в ее сознании, медицина тех лет была практически бессильна. Прошлое не собиралось отпускать ее просто так. Каждую ночь, стоило Авелин сомкнуть веки, ее разум затапливали жуткие, леденящие душу кошмары, облаченные в пугающе осязаемую, кинематографичную форму. Подсознание с садистской точностью прокручивало те страшные майские мгновения: зловещий, холодный отблеск широкого армейского клинка, удушливый, чужой запах пота и крови, наползающая со всех сторон темнота и то самое парализующее, беспомощное безмолвие, от которого она страдала больше всего. Из-за дикого болевого шока и мгновенного защемления лучевого нерва Авелин тогда полностью потеряла голос — во сне она снова и снова содрогалась от беззвучного, разрывающего легкие крика, не в силах вытолкнуть из сухой глотки даже слабый хрип. Эти видения накатывали с такой яростной, уродливой силой, что девушка просыпалась среди ночи в холодном липком поту, задыхаясь от панического страха и дезориентации. Из-за этого у нее развилась тяжелейшая, изнуряющая бессонница. Авелин панически, до дрожи в теле боялась засыпать. Она могла часами, не моргая, смотреть в блеклый потолок палаты, карауля спасительный рассвет, лишь бы снова не возвращаться в тот роковой коридор к своему палачу. Чтобы разорвать этот разрушительный, замкнутый круг ночного ужаса и спасти истощенную нервную систему пациентки, клинический психотерапевт госпиталя, доктор Брукс, назначил ей строгий курс деликатной медикаментозной терапии. Перед сном Авелин давали легкие нейролептики и седативные транквилизаторы, которые искусственно «приглушали» гиперактивные центры страха в мозге, заставляя тело насильно погружаться в глубокий сон без сновидений. Сейчас, по прошествии нескольких месяцев, этот невидимый кошмар всё еще оставался с ней. В реальной жизни подобные психологические травмы не испаряются за лето, и октябрь принес с собой новые, коварные последствия перенесенного насилия. Страх затаился глубоко внутри, трансформировавшись в систему болезненных триггеров. Стоило Авелин внезапно услышать резкий, скрежещущий металлический лязг, увидеть слишком массивную мужскую тень в плохо освещенном углу или поймать на себе чей-то излишне пристальный, тяжелый взгляд в толпе, как ее сердце тут же пускалось вскачь, совершая безумные кульбиты, а пальцы мгновенно становились ледяными и влажными. Обычный шорох за спиной заставлял ее внутренне сжиматься, инстинктивно ожидая удара. Она всё еще продолжала ежедневно принимать поддерживающие капли на целебных травах и строго выверенную доктором дозу успокоительного на ночь, а в ее сумочке всегда, среди девичьих мелочей, лежал маленький темный флакончик с быстродействующим седативным средством на случай, если паника подступит к самому горлу. Доктор Брукс обучил ее сложной технике «заземления» — в момент приступа концентрироваться на текстуре предметов, считать циклы дыхания и мысленно повторять себе, что опасность миновала. Это была ее личная, скрытая от посторонних глаз война за собственную свободу и право оставаться собой. Но тем единственным, самым главным человеком, кто упрямо и самоотверженно не позволял Авелин окончательно сорваться в пике, безвозвратно утонув в этой уродливой, засасывающей пучине липкого подсознательного страха и серого отчаяния, был Майкл. Тот, кто неизменно, абсолютно каждое ускользающее мгновение оставался рядом, безмолвной тенью охраняя ее покой, и всегда, когда земля уходила из-под ног, протягивал ей свою теплую, надежную руку. Ее Майкл. Авелин все еще слишком отчетливо, до тошноты подробно и до мельчайших осязаемых деталей помнила тридцатое мая этого же года. Память с безжалостной, почти фотографической точностью хранила тот глухой, запрятанный в ночной тишине час, когда она, все еще смертельно обессиленная, хрупкая и физически неспособная сделать даже малейшее самостоятельное движение, неподвижно лежала в своей больничной постели. Она в очередной раз очнулась посреди ночи от удушливого, леденящего отголоска кошмара, едва сдерживая рвущийся из груди крик. И помнила его. Она помнила его глаза — огромные, бездонные, темные, как сама грозовая ночь, до самых краев наполненные растерянностью и болью за нее, но в то же самое время странно, необъяснимо уверенные. Авелин помнила едва ощутимое, почти невесомое, трепетное прикосновение его теплых пальцев к ее запутавшимся на подушке волосам, а после — к бледной, осунувшейся щеке. Его ладонь тогда так бережно, так нежно оглаживала измученную кожу, словно Майкл отчаянно пытался стереть, залечить, забрать себе все перенесенные ею ужасы. Девушка до сих пор, спустя месяцы, ощущала это фантомное, покалывающее тепло его лица, находившегося в ту секунду в непозволительной, головокружительной близости от ее собственного. И, конечно, она помнила его губы — пухлые, очерченные мягким, полузабытым светом больничной лампы, наверняка невероятно мягкие и податливые. Губы, которые коснулись бы ее собственных, затрепетавших от безумного предвкушения, если бы не… Они так и не поговорили об этом. Ни разу. Следующие две недели, которые Майкл по стечению обстоятельств был вынужден провести на студии в Филадельфии, вдали от родного Лос-Анджелеса, Авелин была предоставлена самой себе, запертая в четырех стенах больницы. А это означало лишь одно — у нее оказалось более чем достаточно времени для того, чтобы остаться один на один со своими мыслями и по крупицам, до ментального изнеможения обдумать случившееся. И она обдумала. Думала девушка много — даже слишком, до пульсирующей боли в висках, — возвращаясь к той ночи каждую свободную минуту, неотступно, сладостно и мучительно одновременно. Еще тогда, когда Майкл поспешно скрылся за дверью палаты вслед за вошедшей Джесс, оставив Авелин в звенящем одиночестве притворяться спящей, она мгновенно, с пугающей отчетливостью осознала: он действительно хотел поцеловать ее. Это не было ошибкой восприятия, игрой теней или бредом воспаленного лекарствами мозга. Он хотел поцеловать ее — Авелин. Он. Хотел. Ее. Поцеловать. И, без сомнения, он бы сделал это. Преступил бы эту невидимую черту, если бы в тот самый роковой, переломный момент в палату не нагрянула Джессика, вынужденная прервать их уединенную магию и бесцеремонно выпроводить младшего Джексона до самой машины. Авелин не знала, что пугало ее сильнее — сам ошеломляющий факт того, что ее самый близкий друг, ее надежный, привычный и безопасный Майкл вдруг потянулся к ней с такой очевидной, совсем не дружеской, а взрослой нежностью, или внезапное, оглушительное осознание того, что если бы он в действительности опустил голову и коснулся ее губ, она бы не оттолкнула его. Не смогла бы. Если, положа руку на сердце, быть откровенно, безжалостно и до конца честной с самой собой, девушка понимала одну простую, но в то же время пугающе сложную, непостижимую вещь — она, похоже, сама отчаянно, всем сердцем хотела этого. Она желала, чтобы он поцеловал ее. Тонко, глубоко, до дрожи в израненном теле желала, чтобы он — ее преданный друг, ее ласковый Майкл — поцеловал ее. Это казалось ей просто ужасным. Предосудительным и пугающим. Девушка совершенно не понимала ни себя, ни его, как бы ни старалась разложить эти новые, будоражащие кровь чувства по полочкам, и поэтому, разумеется, так и не решилась завести разговор об этой запретной теме. Впрочем, как и сам Майкл. Первое время после его долгожданного возвращения из Филадельфии все пространство между ними казалось натянутым, словно оголенный провод под высоким напряжением, закаленным и до крайней степени неловким. Эта звенящая недосказанность сквозила в каждом их прерывистом вздохе, в робких, украдкой бросаемых взглядах. Они отчаянно пытались смотреть друг на друга так, чтобы другой ни в коем случае этого не заметил, но по итогу из этой конспирации никогда ничего не выходило: стоило одному поднять глаза, как он тут же натыкался на внимательный, завороженный и пойманный с поличным взгляд другого. Майкл упорно молчал — и она тоже хранила оборонительное молчание. Авелин, может быть, и набралась бы смелости, подошла бы к нему, чтобы разрубить этот узел и поговорить начистоту, вот только внутри нее поселился липкий, ядовитый страх. Вдруг, раз он так упорно молчит, всё произошедшее в палате было лишь секундной ошибкой? Мимолетным помутнением разума от дикой усталости, стресса и банальной жалости к ней, израненной и слабой? А что, если она и вовсе все придумала сама, домыслила то, что к собственному стыду и тайному трепету так сильно хотела видеть, а с его стороны не было никаких лишних движений, двусмысленных намеков и уж тем более — сокровенных желаний? По крайней мере, именно так Майкл себя теперь и вел — подчеркнуто спокойно, бережно, но ровно, будто между ними абсолютно ничего не случилось. Ну. Почти. Иногда все же — точнее сказать, довольно часто, практически постоянно — Авелин ловила его на том, что парень элементарно зависает, подолгу и безотрывно глядя на нее, пока она читала, пила чай или просто смотрела в окно. В такие моменты, будучи пойманным, он выглядел жутко смущенным, застигнутым врасплох; тут же пытался неуклюже перевести тему, начинал тараторить или просто уводил глаза в сторону, усердно разглядывая мыски своих туфель и теребя пуговицы рубашки. А пару раз она отчетливо замечала, как он как будто невзначай дотрагивался до нее — мимолетно касался плеча, поправлял воротник ее кофты, задерживал пальцы на ее локте на несколько секунд дольше необходимого, когда, казалось бы, для этого не было совершенно никакого подходящего повода. Дабы окончательно не закопать ни себя, ни их хрупкие, драгоценные взаимоотношения, а уж тем более — столь редкую, крепкую многолетнюю дружбу, Авелин изо всех сил пыталась выкинуть эти «неправильные», бунтующие мысли из своей головы. Она упрямо пыталась принудить себя к мысли, что они, вообще-то, просто лучшие друзья, и никакого другого сценария между ними быть просто не может, это свято. Она заставляла себя не думать, убеждала свое глупое сердце, что все в порядке, что между ними ничего нет… но каждый раз с болезненным замиранием в груди понимала: она вовсе не хотела, чтобы ничего не было. И именно это пугало ее до потери пульса. В какие-то моменты это осознание ужасало ее даже сильнее, чем кровавые ночные кошмары, неотступно преследующие ее. Из-за того, что она не могла ни с одним человеком на свете поделиться своими постыдными чувствами, не могла рассказать о той ночной сцене в больнице, ей приходилось круглосуточно удерживать весь этот бушующий, штормящий океан в собственной голове, оставаясь один на один с навязчивым, оглушительным эхом собственных мыслей. Нет, конечно, у нее был любящий, понимающий папа, был надежный, как скала, Билл, была вся огромная, шумная и бесконечно дружная семья Джексонов, готовая защитить ее от любой беды. Всем им она, без малейших сомнений, безоговорочно доверяла — порой даже больше, чем самой себе. Однако сейчас ее собственные эмоции, эти странные, сладкие и одновременно мучительные вспышки, которые она испытывала, просто глядя на Майкла, казались ей настолько эгоистичными, настолько неправильными и в какой-то мере запретными, постыдными, что она просто физически не могла подойти к кому-либо из близких и открыться. Признаться в том, что она, кажется, непоправимо, глубоко и совсем не по-дружески что-то к нему чувствует. И пути назад уже нет. — Волнуешься? Тихий, до предела проницательный и мягкий голос Майкла заставил её внутренне вздрогнуть, вырывая из оцепенения. Обернувшись к парню, Авелин встретилась с ним взглядом. Майкл почти целиком утопал в таком же, как и у неё, глубоком и широком кресле первого класса, обтянутом плотной, благородной узорчатой тканью терракотового цвета. Но даже эта массивная, тяжелая мебель не могла скрыть, насколько сильно он сейчас подался вперёд, всем телом стремясь к ней, словно пытаясь сократить любое расстояние. В его огромных, бездонных тёмных глазах, обрамлённых пушистыми, загнутыми ресницами, отчётливо, без малейших прикрас и напускного спокойствия читался затаённый отблеск глубокого, искреннего беспокойства. Он ловил каждый её вздох, каждое движение ресниц. Слабо, едва заметно улыбнувшись одними лишь уголками бледных губ, Авелин тут же опустила взгляд на свои колени, судорожно поджимая губы. Даже если бы она сейчас из последних сил попыталась соврать, нацепить привычную маску и ответить, что она в полном порядке и всё хорошо — а она, видя его искреннюю тревогу, отчаянно хотела оградить его от лишних ментальных нагрузок, — она бы просто физически не смогла произнести эту спасительную ложь. Весь остальной мир мог видеть её напускную силу, но перед ним она оставалась абсолютно, кристально беззащитной. Она не умела ему врать. Никогда. Сколько они себя помнили, их души всегда были слишком прочно сшиты невидимыми нитями. — Да, — только и выдохнула девушка, так и не поднимая глаз, чувствуя себя пойманной с поличным. Она ощущала, как вся та липкая, удушливая и тяжелая тревожность, что до этого момента призрачно дремала на самом дне её подсознания, теперь всколыхнулась от осознания начавшегося полёта. Страх поднимался из глубины груди плотными, толстыми комками к самому горлу, перекрывая доступ к кислороду. Дышать внезапно стало чуточку труднее, воздух казался слишком разреженным, и Авелин пришлось болезненно, судорожно сглотнуть, пытаясь протолкнуть этот невидимый физический спазм вниз, унять зародившуюся дрожь. — Ави, тише, пожалуйста, успокойся. Посмотри на меня, — Майкл заговорил ещё тише, понизив голос до едва различимого, интимного шёпота, который убаюкивал лучше любого лекарства. Он сознательно следил за каждой интонацией, не позволяя ни единой резкой, громкой или внезапной нотке сорваться с губ. Парень буквально замер в своём кресле, боясь сделать хоть одно поспешное движение, дабы ещё сильнее ненароком не спугнуть девушку, не подтолкнуть её к краю той самой тёмной панической бездны. Его взволнованный, трепетный взгляд безостановочно бегал по её лицу, подмечая излишнюю бледность и то, как подрагивают её ресницы. — Ты взяла свой платок? Давай я сам достану его, где он лежит? В сумочке? На самом дне? — Я его забыла, — шумно, с трудом выдохнув скопившийся в лёгких горячий воздух, тихо призналась девушка. На мгновение ей показалось, что кабина самолёта накренилась, и она с силой, до побеления костяшек, стиснула плотную ткань собственного светлого платья пальцами, отчаянно цепляясь за эту осязаемую материю как за единственную опору в реальности. Несмотря на то, что практически весь этот тяжелейший, изнурительный и бесконечно долгий путь физического восстановления Авелин остался позади, ментальные отголоски перенесенного насилия всё ещё цепко держали её за плечи, напоминая о себе каждую секунду. Из-за этого разрушительного шлейфа прошлого она была вынуждена изо дня в день свыкаться с совершенно новыми привычками, строгими правилами и порядками, которых до того переломного, страшного майского вечера в её беззаботной жизни никогда не присутствовало. Всегда, куда бы девушка ни направлялась, в её сумочке обязательно должна была находиться небольшая, но жизненно необходимая «капсула безопасности» — осязаемый психологический щит, помогающий ей выстоять в непредвиденных ситуациях и справиться с внезапными триггерами. Сейчас, когда ближайшие две недели Авелин предстояло провести на чужом Восточном побережье Филадельфии, в окружении незнакомых людей, шума аппаратуры и строгих продюсеров, этот привычный набор вещей являлся крайней, самой главной необходимостью для сохранения рассудка. И даже несмотря на это, свой любимый шёлковый платок, специально подаренный ей Анной как священный символ домашнего очага, тепла и абсолютной защиты, девушка умудрилась оставить на прикроватной тумбочке. Она была слишком рассеянной, слишком напуганной во время утренних сборов; её разум хаотично метался, скованный подступающим ужасом перед первым серьёзным выходом в большой мир. Удивительно, как в этой предполётной лихорадке после долгих месяцев реабилитации она вообще не забыла документы или половину своего багажа. Этот нежный платок, впитавший в свои тонкие волокна едва уловимый, родной запах дома и её деликатного парфюма с едва заметными нотами кокоса и орхидеи, всегда служил для неё своеобразным якорем безопасности. Он создавал спасительное, осязаемое ощущение уюта в любом, даже самом чужом, холодном и безликом пространстве. Просто сжимая его в руках, чувствуя подушечками пальцев скользящую, прохладную, но быстро согревающуюся ткань, Авелин могла мгновенно заземлиться, перевести дух, восстановить ритмичность дыхания и почувствовать долгожданное облегчение. Это тактильное ощущение помогало ей совладать со своими взбунтовавшимися эмоциями, напоминая, что кошмар остался в прошлом. И теперь, оставшись без этого маленького, но такого важного талисмана в пугающей вышине, посреди гулкого авиалайнера, она ощутила себя совершенно обнажённой и беззащитной перед лицом подступающего страха. — Посмотри на меня, Ави, — снова негромко попросил её этот родной, бесконечно знакомый бархатистый голос, который сейчас, в пространстве чужого самолёта, казался ей единственным надёжным укрытием во всей вселенной. Преодолевая сковавшее конечности внутреннее оцепенение и глухую, давящую душноту в груди, Авелин медленно, с усилием подняла взгляд. Майкл склонился к её креслу ещё чуть ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. На его смуглом, выразительном лице, залитом мягким предзакатным светом из иллюминатора, расцвела удивительно тёплая, понимающая и обезоруживающе нежная улыбка, предназначавшаяся в этот момент только ей одной. Он смотрел так, словно вокруг них не было ни шумящих на задних рядах братьев, ни строгого Джозефа, углубившегося в документы. — Возьми мою ладонь. Ну же, давай, — аккуратно, медленно, словно боясь одним лишь неосторожным или резким движением спугнуть хрупкую, едва ожившую птицу, парень протянул ей свою руку. Поначалу он действовал очень бережно: дотронулся до её руки лишь самыми кончиками пальцев, давая Авелин время привыкнуть к осязаемому физическому контакту, почувствовать его тепло и понять, что она находится в абсолютной безопасности. Когда девушка, шумно и судорожно выдохнув скопившееся в лёгких напряжение, попыталась расслабить задеревеневшие от страха мышцы и робко потянулась к нему в ответ, Майкл увереннее, плотнее сжал её бледную ладонь. Он аккуратно сплёл их пальцы воедино, замыкая замок и делясь с ней собственным монументальным спокойствием. — Знаю, звучит, наверное, жутко глупо и по-детски, — тихо, со свойственной ему мягкой, едва уловимой хрипотцой посмеялся Майкл. Он слегка наклонил голову набок, укладывая подбородок чуть ближе к плечу, и заглянул в самую глубину её испуганных, подёрнутых панической дымкой глаз. — Но ты просто представь, Ави, что моя ладонь — это твой домашний шёлковый платок. Сжимай её так сильно, как тебе нужно. Я никуда не уйду. Договорились? Авелин слабо, но теперь уже по-настоящему искренне улыбнулась. Сама абсурдность, простота и в то же время безграничная, трогательная чуткость этого предложения заставили удушливый, тугой комок в её горле наконец-то начать растворяться. — Всё будет хорошо, Ави. Я обещаю тебе, слышишь? — Майкл продолжал говорить размеренно, буквально баюкая её своим тихим, вкрадчивым голосом и заставляя переключить внимание с панических мыслей на его слова. — На студии, конечно, будет суматоха, но тебе нечего бояться. Джо хороший человек, тебе он понравится. А Уолтер… Парень вдруг осекся на полуслове, внезапно замолчав. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону круглого стекла, за которым бескрайним ковром расстилались золотисто-розовые предзакатные облака, и отчего-то тяжело, обречённо вздохнул. Его широкие плечи на секунду опустились, и Авелин, мгновенно уловив эту едва заметную перемену в его настроении, с искренним, живым интересом посмотрела на него снизу вверх. Её собственная тревога на миг отступила, уступая место любопытству. — Он, в общем-то, большая шишка из Нью-Йорка, — улыбнувшись, тихо и немного нервно рассмеялся Майкл, возвращая свой взгляд к её лицу и мягко поглаживая большим пальцем тыльную сторону её ладони. — Должен прилететь буквально на день, чтобы проверить черновую версию альбома. Он… интересный человек. Влетает в комнату как ураган, вечно курит эти свои огромные сигары, шумит, шутит без остановки. Но музыку он любит по-настоящему, этого у него не отнять. Увидишь, там на студии очень здорово. Мягкий свет, ковры, дерево… Ничего общего с больницей. Всё будет круто, Ави, я тебе обещаю. Он покрепче, с какой-то особой, щемящей сердце нежностью сжал её пальцы, словно мысленно скрепляя этой печатью каждое произнесённое слово. Авелин, так ничего и не ответив, лишь благодарно, ласково улыбнувшись ему в ответ. Все его отчаянные, такие заботливые и искренние попытки разорвать плотное кольцо её страха, отвлечь её от дурных воспоминаний и заставить думать о будущем увенчались полным успехом. В груди девушки разлилось густое, умиротряющее тепло. Поддавшись какому-то неосознанному, интуитивному внутреннему порыву, Авелин чуть придвинулась на край своего сиденья, преодолевая разделявшее их пространство, и плавно, доверчиво опустила голову на его плечо. Майкл, который явно совершенно не ожидал от неё такой обезоруживающей физической близости, мгновенно оцепенел. На долю секунды он даже перестал вдыхать воздух, словно панически боялся любым лишним микродвижением разрушить это внезапное, хрупкое волшебство. Парень упрямо уставился взглядом прямо перед собой, на спинку переднего сиденья, не решаясь опустить глаза вниз, на её светлую макушку. Авелин, усердно стараясь не показать, насколько сильно на самом деле забилось её собственное сердце от этой близости, уютно прислонилась щекой к мягкой фланели его рубашки. Она медленно, с чувством колоссального облегчения прикрыла глаза, слушая, как под её ухом мерно, тяжело и часто стучит его пульс, и тихо, умиротворённо выдохнула. Весь её страх перед полётом, перед Филадельфией и перед прошлым кошмаром растворился в тепле его плеча. Парень, разумеется, даже не подумал оттолкнуть её. Первые несколько секунд он вообще сидел абсолютно неподвижно, боясь пошевелить хотя бы пальцем руки или выпрямить спину, словно превратился в прекрасное каменное изваяние. И только после этого, будто окончательно очнувшись от сладкого, оглушительного оцепенения, Майкл аккуратно, едва заметно повёл плечом назад, позволяя девушке устроиться на нём как можно удобнее и уютнее. Он несмело, с замиранием сердца, очень медленно склонил свою голову вбок, ласково касаясь щекой её пушистых, мягких волос на макушке, которые до сих пор едва уловимо пахли её домашним парфюмом. Так они и замерли в полумраке салона первого класса коммерческого лайнера, убаюканные ровным, басовитым гулом турбин. Майкл закрыл глаза, полностью растворяясь в этом моменте и вслушиваясь в удивительный контраст: своё собственное — взволнованное, сбитое и гулкое дыхание, и её — наконец-то ставшее мерным, глубоким, спокойным и чистым. Он ещё крепче, надёжнее стиснул ладонь Авелин в своей ладони, мысленно зарикаясь никогда больше не отпускать её. Она была здесь, прямо у его сердца. Она была жива, сидела рядом, убаюканная бескрайним небом за окном, и её хрупкое, родное тепло согревало его изнутри. И прямо сейчас, затерявшись где-то посреди облаков и бескрайней воздушной глади, это было абсолютно всё, что ему было нужно в этой жизни.

***

Пенсильвания, Филадельфия.

Отель «The Latham», угол 17-й улицы и Уолнат-стрит.

— Если я услышу из ваших комнат хотя бы один лишний писк — пеняйте на себя. Всем разбежаться по номерам. Тяжёлый, стальной и не терпящий ни малейших возражений голос Джозефа, раскатистым эхом прозвучавший в гулком коридоре жилого этажа, послужил финальной точкой этого бесконечно долгого, изнурительного дня. Братья, смертельно уставшие и притихшие после перелёта, спорить не стали — послышался лишь торопливый скрежет латунных ключей в замочных скважинах, глухой шорох закрывающихся дверей, и всё мгновенно стихло. На часах было уже около половины десятого вечера. Филадельфия за тяжёлыми бархатными портьерами окончательно погрузилась в прохладную, сырую октябрьскую ночь. Авелин, едва переступив порог своего номера и на автомате оставив сумочку на прикроватной тумбочке, даже не стала притрагиваться к чемоданам. Сил не было ни на что. Разом обессилев, она просто рухнула на огромную, застеленную хрустящим бельём кровать, устало и глубоко выдыхая скопившееся за день напряжение. Несколько минут девушка лежала абсолютно неподвижно, раскинув руки и ноги в форме «звезды» и бездумно пялясь в высокий лепной потолок, позволяя своему измученному телу наконец-то впитать это блаженное ощущение статичности и покоя. Самолёт больше не гудел, земля не уходила из-под ног, а суматоха с папарацци осталась там, за пределами этой крепости. Чуть позже, когда сердце наконец-то восстановило свой нормальный, размеренный ритм, Авелин лениво перевернулась на живот. Подперев подбородок ладонями и зарывшись носками туфель в мягкое покрывало, она принялась неторопливо, бережно блуждать взглядом по номеру, в котором ей предстояло провести ближайшие две недели своей жизни. Отель «The Latham», в чьих объятиях она оказалась, был не просто гостиницей, а настоящей легендой, утончённой жемчужиной, запрятанной в самом сердце Филадельфии, всего в одном квартале от живописного, дышащего вековой историей парка Риттенхаус-сквер. Перестроенный из старинного, величественного многоквартирного дома начала века, он удивительным образом сочетал в себе изысканный, царственный блеск парижского гранд-отеля и строгую, обволакивающую уединённость закрытого европейского клуба для избранных. Именно эта безупречная конфиденциальность и камерная атмосфера старого света делали его столь притягательным для людей её круга. Пространство номера, доставшегося Авелин, дышало благородной, дорогой классикой, которая не имела ничего общего с давящим, безликим модерном. Стены здесь были бережно облицованы панелями из тёмного американского ореха, сохранившими живое тепло дерева. На них, приковывая к себе взгляд, в массивных, слегка потускневших золочёных рамах покоились подлинные старинные картины — туманные лесные пейзажи и натюрморты, создававшие иллюзию умиротворения. Под ногами, простираясь от самой двери до панорамного окна, лежал тяжёлый, ворсистый ковер глубокого винного цвета. Он был настолько плотным и мягким, что полностью, без остатка глушил любые звуки шагов, укутывая комнату в шёлковую, звенящую тишину. С потолка, украшенного тончайшей, похожей на кружево гипсовой лепниной, спускалась массивная хрустальная люстра. Её бесчисленные грани преломляли свет, отбрасывая на деревянные панели мягкие, тёплые янтарные блики, из-за чего весь номер казался окутанным уютным, интимным полумраком, уберегающим от внешнего мира. Даже воздух здесь был особенным. В нём не чувствовалось ни намёка на ту удушливую, химическую стерильность больничных палат, от которой Авелин до сих пор внутренне сжималась. Напротив, комната дышала едва уловимым, благородным шлейфом полированного векового дерева, свежестью живых сезонных цветов, бережно расставленных портье в напольных вазах, и тонким ароматом дорогого парфюма. Отель словно обнимал её, укутывал в кокон безопасности, и Авелин впервые за весь этот сумасшедший день почувствовала, что паника отступает, уступая место чистому, спокойному умиротворению. Ленивый взгляд Ави, до этого неторопливо и плавно блуждающий по просторной, окутанной полумраком комнате, скользнул дальше, задерживаясь на изящной прикроватной тумбочке из резного дерева. Там, в мягком сиянии янтарного света от хрустальной люстры, покоился тяжелый, монументальный дисковый телефонный аппарат, отлитый из черного глянцевого бакелита с поблескивающими латунными вставками на рычагах. Одно лишь его безмолвное присутствие здесь, в этом чужом и незнакомом городе, мгновенно отозвалось в груди девушки щемящим чувством. Это было осязаемое напоминание о том, что, несмотря на колоссальные, пугающие мили, разделяющие её с прошлым, родной дом и единственная надежная опора всё ещё оставались на расстоянии одной тонкой, протянутой через всю страну телефонной ниточки. Улыбнувшись своим собственным, внезапно потеплевшим и умиротворенным мыслям, Авелин плавно приподнялась на высоком матрасе. Преодолевая остаточную слабость в теле, она перебралась ближе к массивному изголовью кровати, обитому плотной дорогой тканью, и уютно прислонилась к нему спиной, подминая под себя одну из многочисленных пышных перьевых подушек. Протянув тонкую руку, девушка аккуратно сняла увесистую, приятно холодящую ладонь трубку. Металл и пластик отозвались в руке приятной тяжестью, и Авелин мгновенно услышала в динамике глубокое, мягкое и монотонное гудение свободной телефонной линии, готовой связать её с кем угодно. Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы тихий, безупречно вежливый и профессионально поставленный голос телефонистки отеля «The Latham» на том конце провода принял её торопливый запрос на калифорнийский межгород. В трубке что-то глухо щелкнуло, на мгновение линия зашуршала далекими помехами, а затем сквозь пространство пробились размеренно-длинные, глуховато потрескивающие гудки. Они летели через тысячи миль, через бескрайние штаты, часовые пояса и ночные каньоны обратно, к Тихоокеанскому побережью. В Энсино сейчас было всего половина седьмого вечера — то самое благословенное время, когда солнце в Калифорнии только начинает лениво клониться к линии горизонта, окрашивая раскидистый сад вокруг их поместья в густые, золотисто-розовые тона. Она отчетливо представила, как этот звонкий, металлический треск сейчас разносится по притихшим, просторным коридорам ее дома. Когда на другом конце провода, наконец, резко прервав очередной затянувшийся гудок, раздался такой бесконечно родной, глубокий, но сквозящий явным, едва сдерживаемым волнующимся трепетом мужской голос, Авелин и сама не заметила, как широко, искренне и облегченно улыбнулась. Изголодавшееся по безопасности сердце пропустило удар. Девушка еще крепче, почти судорожно сжала пальцами бакелитовую трубку, прижимая её к самому уху, и аккуратно, стараясь не делать никаких резких движений, чтобы не спугнуть это хрупкое чувство покоя, подогнула под себя ноги, окончательно устраиваясь в гнезде из одеял. — Резиденция Роузмонт-Холл, Морган Монтгомери у аппарата. Слушаю вас, — раздалось в динамике с той безупречной, слегка старомодной аристократичной вежливостью, которую её отец неизменно сохранял в любой ситуации. Этот тон был его визитной карточкой, его броней перед внешним миром, но Авелин слишком хорошо знала отца — за этой напускной официальной строгостью сейчас скрывался человек, чьё сердце готово было выпрыгнуть из груди от томительного ожидания этого самого звонка. — Какой серьезный, суровый мистер, — тихо, со свойственной ей мягкой, едва уловимой хрипотцой во внезапно потеплевшим голосе посмеялась Авелин. Она бросила короткий, инстинктивный и очень чуткий взгляд на массивную дверь из темного ореха своего номера, за которой ещё совсем недавно раскатывался стальной, властный бас Джозефа. Девушка прекрасно, в мельчайших деталях помнила его строгое, не терпящее пререканий предупреждение. И хотя внутри неё жила абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что этот жесткий, авторитарный человек не посмеет тронуть её и пальцем, лишнее внимание к своей персоне ей сейчас было совершенно ни к чему. В этой поездке ей больше всего хотелось оставаться незаметной, тенью скользя между делами этой огромной, шумной музыкальной семьи. — Привет, папуль, — уже гораздо спокойнее, расслабленно и тихо, согретая доносящимися из трубки звуками далекого родного дома, добавила девушка. Она прижала тяжелую, гладкую бакелитовую трубку как можно ближе к уху, буквально ловя каждое мгновение связи сквозь помехи, и мягко, умиротворенно улыбнулась пустоте роскошного номера. — Солнышко, привет! — тон мужчины на том конце провода изменился в одно мгновение, кардинально, оглушительно и бесповоротно. От его недавней официальной сухости, напускной строгости и ровного, делового тона не осталось и следа, словно маска крупного бизнесмена мгновенно спала, уступая место любящему родителю. Голос Монтгомери наполнился таким густым, обволакивающим теплом и искренней, трепетной, почти болезненной нежностью, что Авелин только по одному этому бархатистому звучанию могла со стопроцентной уверенностью сказать: её отец прямо сейчас широко и счастливо улыбается, устало, с колоссальным облегчением выдыхая скопившийся в груди воздух прямо в микрофон. — Вы уже заселились? Всё в порядке? Как прошел перелет, Ави? Тебя не укачало? Турбулентности в небе не было? Я тут… зашел буквально полчаса назад в твою комнату и нашел там твой любимый шелковый платок. После того как Авелин, наконец, выписали из закрытого медицинского центра, где она провела долгие, мучительные и серые недели реабилитации, Морган стал внимателен к ней как никогда в жизни. Это граничило с одержимостью: он буквально превратился в безмолвную, бдительную тень, чутко и маниакально следя за каждой мелкой деталью её повседневности, каждым шорохом в коридоре, каждым её вздохом, случайным вздрагиванием или мимолетным изменением в выражении лица. Иногда, ловя на себе его тяжелый, полный затаенной, грызущей изнутри тревоги взгляд, Авелин ловила себя на горькой, парадоксальной мысли: на фоне всего пережитого ими кошмара глубокая паранойя, удушающий, липкий страх и патологическая повышенная тревожность развились вовсе не у неё, непосредственной пострадавшей, а у её собственного отца, который едва не сошел с ума от бессилия. Ведь теперь, целые сутки напролет, каждую секунду, каждое мгновение и каждый сделанный шаг, жизнь девушки находилась под строжайшим, беспрецедентным надзором. Её охраняли, опекали и берегли от внешнего мира куда тщательнее, профессиональнее и жестче, чем это было когда-либо до трагедии. Старинное поместье Роузмонт-Холл превратилось для неё в самую настоящую золоченую крепость, где каждый вздох Авелин фиксировался охраной, а личное пространство сузилось до безопасных размеров её собственной спальни. Правда, в таком удушающем, пугающем режиме тотального и непрерывного контроля они смогли прожить только первые два месяца. К исходу этого срока Авелин отчетливо поняла, что больше просто физически и морально не выдерживает. Её неописуемо, до дрожи в пальцах и глухого раздражения утомляла эта гиперопека, это постоянное безмолвное ощущение, что окружающие видят в ней лишь хрустальную, безнадежно разбитую вазу, которую опасно даже лишний раз задеть. И хотя глубоко в душе она прекрасно, кристально ясно понимала, что весь этот жесткий надзор — лишь проявление слепой, отчаянной отцовской любви, заботы и того дикого, первобытного страха потери, который преследовал и её саму каждый божий день, оставаться в этой ментальной тюрьме было больше нельзя. Авелин осознавала: если она не сделает волевой шаг наружу прямо сейчас, то застрянет в своих страхах навсегда. Нужно было двигаться дальше, ломать стены, дышать полной грудью и отчаянно бороться с собственной слабостью. Конечно, отец, верный своей безграничной, чуткой любви к дочери, как и всегда, внимательно выслушал её, не перебивая, и до конца услышал её внутреннюю боль. Несмотря на весь свой внутренний ужас, сковывающее по рукам и ногам беспокойство и непреходящую, выжигающую нервы тревогу за её безопасность, мужчина в конце концов наступил на горло собственным страхам. Он отступил, сдался под напором её аргументов и совершил для себя нечто невероятное — отпустил Авелин в Филадельфию. Одну, на целых две недели, в совершенно другой, чужой и незнакомый штат на Восточном побережье, пускай и в сопровождении огромного, шумного и эксцентричного клана Джексонов. Конечно, огромную, решающую роль в этом тяжелом компромиссе сыграло то, что Майкл лично клялся Моргану, и делал это не один раз, глядя прямо в глаза, что ни на одну секунду не отступит от Ави. Он обещал, что окружит её максимальной заботой, теплом и всегда подставит свое плечо, если ей вдруг станет плохо или накатит паническая атака. А Билл, их верный доверенный человек, опытный координатор и защитник, твердо, под собственную ответственность гарантировал Моргану полную, абсолютную безопасность девушки. Он пообещал, что Авелин нигде не будет светиться лишний раз, полностью избежит душного, ослепляющего прицела папарацци и навязчивых камер прессы, оставаясь под надежной, невидимой для чужих глаз защитой в стенах отеля и студии. — Всё отлично, папуль, правда, не волнуйся ни о чем. Я просто устала немного, — шумно, на одном дыхании выдохнув скопившееся за день напряжение, поделилась Авелин. Она подтянула ноги еще ближе к груди, обхватывая колени свободной рукой и плавно откидывая голову назад, на пышный мягкий подголовник огромной кровати. — Боже, здесь просто невероятное количество людей… Что в самом аэропорту, когда мы только приземлились, что прямо на улице, возле входа в отель. Это какая-то сплошная, бесконечная стена из криков, лиц и вспышек, ты просто не представляешь себе. Я до сих пор не понимаю, как парни умудряются изо дня в день жить в таком безумном ритме и не сходить с ума. Это ведь ужасно, просто невыносимо давит на психику! Мужчина, терпеливо и невероятно внимательно дослушав эту пламенную, искреннюю речь своей дочери, лишь негромко, очень тепло рассмеялся в трубку. Его мягкий смех, донесшийся сквозь тысячи миль телефонных проводов, заставил саму Авелин шутливо фыркнуть. Она устремила взгляд куда-то вверх, в высокий лепной потолок номера, однако на её губах всё равно промелькнула тень нежной, благодарной улыбки. Ей так не хватало этого простого, домашнего уюта. — Популярность, солнышко, она именно такая — шумная, капризная и не знающая личных границ, — ласково произнес Морган, и в его голосе проскользнули странные, загадочные нотки, заставившие Авелин внутренне насторожиться. — Кто знает, милая, мир ведь так непредсказуем… Быть может, и ты в каком-то недалеком будущем окажешься точно так же окружена восхищенными толпами людей, которые будут ловить каждый твой шаг. Авелин от этих неожиданных чужих слов только растерянно нахмурилась. Между её тонких бровей залегла глубокая, недоумевающая складка. Поддавшись какому-то глупому, интуитивному порыву, она на мгновение даже отстранила тяжелый бакелитовый аппарат от уха и посмотрела на черную трубку с искренним замешательством, будто прямо сейчас из круглого динамика могло показаться хитро улыбающееся лицо отца и всё ей подробно объяснить. — С какой стати им меня окружать? Что за глупости, пап? Я ведь совершенно не популярная личность и уж точно не планирую ею становиться… — неуверенно, с явным сомнением протянула девушка. Она снова плотно прислонила трубку к уху, тут же услышав в ответ знакомый, бархатный и слегка хриплый смех отца, который, казалось, ничуть не удивился её бурной реакции. — Время покажет, милая. Поживем — увидим, — только и ответил ей мужчина, мягко уходя от прямого ответа. И Авелин снова, даже не видя его родного лица и находясь на другом конце страны, была абсолютно, железобетонно уверена, что её отец сейчас широко, загадочно улыбался, явно думая о чем-то своем. Следующие полчаса растаяли для Авелин подобно короткому, невесомому мгновению, без следа растворившемуся в густой ночной тишине её филадельфийского убежища. Так, впрочем, происходило неизменно, стоило ей услышать родной голос: время словно теряло свою осязаемую власть, едва она мысленно переносилась к отцу. И пускай в реальности их разделяла колоссальная, почти пугающая бездна в несколько тысяч миль, преодолеть которую самолёт мог лишь за шесть изнурительных часов, а часовые пояса упрямо отсчитывали три часа разницы, — здесь и сейчас, увлечённо переговариваясь и разделяя с ним этот тихий смех, девушка физически осязала его незримое присутствие. Морган не остался там, на залитом закатным солнцем Тихоокеанском побережье. Он находился прямо здесь, в этой комнате. В каждой интонации, в каждом заботливом вздохе, пробивающемся сквозь помехи телефонной линии. Он жил в самом её сердце, оберегая от любых невзгод. Их неспешная, умиротворяющая беседа прервалась лишь тогда, когда Моргану — подчиняясь строгому, не терпящему компромиссов графику его деловой жизни — пришло время отправляться на очередную важную вечернюю встречу. Однако Авелин не спешила возвращать увесистую бакелитовую трубку на латунные рычаги. Ещё около двадцати минут она упоённо, с каким-то особым, детским восторгом разговаривала с Анной, которая сменила мужчину у аппарата. Девушка взахлёб делилась с ней первыми дорожными впечатлениями, рассказывала о непривычно прохладном, сыром воздухе Восточного побережья и тех сумбурных, захлестнувших её эмоциях, что всколыхнулись внутри после встречи с шумной Филадельфией. И лишь когда последние слова прощания были сказаны, Авелин с тихим, весомым щелчком опустила трубку на место, позволяя связи оборваться. Она глубоко, облегчённо выдохнула, распрямила затекшие колени и блаженно вытянулась на хрустящих простынях, прикрывая глаза и позволяя мыслям увлечь её в лабиринты недавних воспоминаний. С Анной после всего того кошмара, что ворвался в их привычный мир и перевернул его до основания, Авелин сблизилась так, как не сближалась никогда прежде. Их отношения обрели новую, тонкую и щемящую глубину, понятную только им двоим. Женщина, несмотря на бесчисленные утешения, на все разумные и мягкие доводы — как со стороны самой Авелин, так и со стороны Моргана, — ещё очень долгое время продолжала нести в себе глухое, исступлённое чувство вины. Из-за этого непреходящего самобичевания первые два месяца после трагедии Анна почти безвылазно проводила в собственном внутреннем изгнании. Она уходила глубоко в себя, словно замуровав душу в непробиваемый панцирь, полностью закрывалась от любого проявления внешнего тепла и лишь механически, с какой-то пугающей, безмолвной покорностью выполняла привычные хлопоты по дому, стараясь сделаться абсолютно невидимой, бесплотной тенью. Как бы отчаянно Авелин ни пыталась в те дни нарушить это тягостное уединение, как бы ни стремилась ласково коснуться её руки или завести самый простой, обыденный разговор, Анна испуганно вздрагивала, бледнела и под первыми попавшимися предлогами поспешно ускользала из комнаты. Она уходила так торопливо, словно Авелин была тяжело, смертельно прокажённой, к которой опасно даже приближаться, хотя сама девушка, разумеется, прекрасно и кристально ясно понимала истинную причину этого бегства. Дело было вовсе не в отторжении. Анна до безумия, до глухой, разрывающей грудь боли казнила себя за то, что в тот роковой, проклятый вечер проявила слабость. За то, что послушала наивные слова Авелин, поддалась на её уговоры и отпустила её одну к парадным дверям — вместо того чтобы настоять на своём, выйти на тёмное крыльцо самой и забрать эту злосчастную, перевернувшую их жизни посылку. Она бесконечно прокручивала в памяти те страшные секунды, казня себя за то, что по слегка изменившемуся, дрогнувшему голосу девочки не почуяла беды, не поняла сердцем, что снаружи назревает нечто ужасное. И после её тихой просьбы просто скрылась в глубине коридора, безучастно пожав плечами. Она, в общем-то, винила себя во всём происшедшем, возложив на свои плечи неподъёмный груз чужого греха. И от этого затянувшегося, безмолвного траура Авелин и сама чувствовала себя невыносимо, удушающе виноватой. Ей было до слёз, до болезненного комка в горле не по себе от осознания того, что из-за неё, из-за её детской доверчивости и глупой неосторожности эта преданная женщина так страшно убивалась, изо дня в день отравляя своё существование ядом раскаяния. Авелин меньше всего на свете хотелось стать для Анны вечным, живым напоминанием об этой боли. В конце концов им всё же удалось сломать этот лед и поговорить. Это был невероятно трудный, надрывный и эмоционально изнуряющий разговор — с долгими, повисающими в воздухе паузами, запинками, беззвучными слезами и пугливым молчанием, во время которого они просто крепко держались за руки, сидя на полузатемнённой кухне Роузмонт-Холла. Но они выстояли, смогли пробить эту глухую стену отчуждения. И именно после того болезненного, но очищающего откровения их связь очистилась, став как никогда близкой, чуткой и доверительной. Чему Авелин, разумеется, была неописуемо рада, и теперь она сама при каждой возможности охотно шла на контакт, стараясь окутать Анну тем самым выстраданным покоем, в котором они обе так отчаянно нуждались. Обо всех пугающих, шокирующих деталях случившегося с ней тем злополучным вечером Авелин, наконец, узнала только спустя долгий, мучительный месяц после своей официальной выписки из больничных стен. До этого момента и отец, и врачи бережно укутывали её в кокон неведения, справедливо опасаясь, что правда может окончательно разрушить её и без того хрупкое, едва восстановившееся ментальное здоровье. Этот разговор, состоявшийся в уединенной тишине кабинета Роузмонт-Холла, был невыносимо, удушающе тяжелым — что для неё самой, что для Моргана, чье лицо в тот вечер казалось высеченным из серого камня, что для Анны. Женщина сидела на самом краешке дивана, бледная, с застывшими в глазах слезами, и до боли, судорожно сжимала холодную ладонь девушки в своей, словно пытаясь передать ей остатки собственного тепла и защитить от жестокой реальности. Однако, несмотря на всю ту ментальную боль, которую принесло с собой каждое сказанное слово, Авелин была глубоко, искренне благодарна. Она была благодарна за это колоссальное доверие, за чистую, неприкрытую и горькую правду, которую ей наконец-то раскрыли, не пытаясь больше юлить, подбирать фальшивые метафоры или прятать глаза. С ней сели и поговорили как со взрослой, самодостаточной личностью, заслуживающей знать, что именно перевернуло её жизнь на до и после. Нельзя сказать, что Авелин была чересчур, до глубины души удивлена, услышав эту исповедь. Ещё лежа на больничной койке, подолгу всматриваясь в стерильно-белый потолок палаты под писк медицинских приборов, она смутно, интуитивно догадывалась о многом. В её голове уже тогда блуждали мрачные подозрения, что это жестокое нападение могло быть тщательно спланировано каким-нибудь очередным сумасшедшим, одержимым фанатом братьев Джексон. Ведь на это, если логично подумать, отбросить эмоции и хладнокровно сопоставить все имеющиеся факты, слишком явно указывали отрывистые, хриплые слова того самого мужчины, который мертвой хваткой схватил её тогда в удушающей, сырой темноте улицы. Однако чего Авелин точно не ожидала, и от чего её сознание по-настоящему впало в леденящий, парализующий шок — так это от того, что её, по сути, методично и хладнокровно выслеживали. И не неделю, не месяц, а целых два года. Два года чьи-то чужие, недобрые глаза следили за её взрослением, фиксировали её маршруты, привычки и окружение. И кто? Целая организованная группа людей, чьей первостепенной, изначальной целью с самого начала являлось физическое устранение её — Авелин. Её воспринимали как мешающий, опасный, абсолютно ненужный объект на чужой шахматной доске, от которого необходимо было избавиться любой ценой. От осознания масштаба этой скрытой угрозы у Авелин каждый раз, стоило этой мысли хотя бы вскользь коснуться её разума, буквально стыла кровь в жилах, а по коже пробегал омерзительный, липкий холод. Она просто физически не могла поверить, не могла до конца принять тот дикий, абсурдный факт, что с ней — обычной девушкой — действительно произошло нечто подобное. Вся эта зловещая история, со всеми её тайными слежками, заговорами и покушениями, гораздо больше походила на типичный, выверенный сценарий какого-нибудь голливудского фильма ужасов или шпионского детектива. Но, к величайшему сожалению, это не было выдумкой сценаристов. Это была реальность — её личная, осязаемая и страшная реальность, с которой ей теперь предстояло научиться засыпать и просыпаться. Однако вместе с этим, анализируя случившееся, девушка всё отчетливее вспоминала и понимала одну простую истину: Джексоны, а в особенности — Майкл, рядом с которым она находилась почти что каждый божий день своей жизни, делясь секретами и прячась от суеты, были далеко не обычными, приземленными людьми. Они были небожителями, скованными по рукам и ногам своей оглушительной славой. Авелин прекрасно осознавала, что это чудовищное нападение, по сути, произошло исключительно из-за того, что её слишком часто, слишком открыто видели рядом с Майклом. Из-за их ментальной близости её посчитали уязвимым местом, рычагом давления — и от этой причинно-следственной связи становилось ещё страшнее, ведь винить Майкла у неё не поворачивалась душа. В такие минуты Авелин невольно вспоминала маму. Вспоминала её давние, когда-то казавшиеся преувеличенными страхи, старые дела отца и те крупицы семейных тайн, о которых старались не говорить вслух. Накатывало осознание того, что судьба — действительно удивительная, ироничная и пугающе непредсказуемая штука в этой жизни. И судьба самой девушки складывалась так, что, как назло, оказалась поразительно схожей с трагической ситуацией её покойной матери, если не сказать, что она была почти что идентичной, будто кто-то наверху заставил историю пойти по второму кругу. Разница заключалась лишь в одном, но весьма существенном нюансе: они с Майклом были всего лишь близкими, преданными друг другу друзьями, а не мужем и женой, связанными узами брака и имеющими общего ребенка. И сам парень, пожалуй, уже сейчас, в свои восемнадцать лет, был куда популярнее её собственного влиятельного отца, собирая вокруг себя не просто деловых партнеров, а безумные, многотысячные толпы фанатов по всему миру. Внезапно раздавшийся в звенящей тишине номера короткий, но отчётливый стук в дверь заставил Авелин буквально подскочить на месте. Сердце, ещё не успевшее окончательно успокоиться после тяжёлых мыслей о прошлом, испуганно ёкнуло и забилось где-то в районе горла. Распахнув глаза, девушка резко приподнялась на матрасе, устремив встревоженный, сфокусированный взгляд своих глубоких голубых глаз на наглухо закрытую, массивную деревянную дверь. Кто бы это мог быть в такой поздний час, да ещё и после столь сурового приказа Джозефа? Нахмурившись и пытаясь унять внезапную дрожь, Авелин осторожно свесила ноги с высокой кровати. Пятки безошибочно нашарили оставленные портье тёплые, мягкие махровые тапочки. Поднявшись, она почти бесшумно, стараясь не шуршать подошвами по густому винному ковру, направилась к источнику звука. Осторожно щелкнув прочным замком и повернув латунную ручку, Авелин приоткрыла дверь лишь на пару дюймов, едва высовываясь наружу, и с силой, до побеления суставов, вцепилась пальцами в твёрдый косяк, готовая в любой момент захлопнуть её обратно. Однако в полумраке бесконечно длинного, уединённого коридора, застеленного ковровой дорожкой, обнаружился вовсе не строгий надзиратель. Немного переминаясь с ноги на ногу и забавно оглядываясь по сторонам, её покорно ждал Майкл. Вид у него был совершенно домашний и ужасно милый: тёмные кудри парня были слегка взъерошены и забавно пушились в разные стороны, будто он только-только поднялся после долгого лежания на подушке, а большие, карие глаза, смотрящие на неё сквозь полумрак, казались сонными и доверчивыми, как у нашкодившего ребёнка. Весь её страх в секунду испарился, уступив место искренней панике за него самого. Широко распахнув дверь, Авелин тут же, не теряя ни мгновения, цепко схватила друга за запястье и буквально затащила его внутрь номера, резко захлопывая дверь и с глухим, надёжным щелчком проворачивая замок обратно. — Майкл! Ты с ума сошёл?! — уперев руки в бока и сердито нахохлившись, словно рассерженный воробьёнок, зашипела Авелин, со всем только существующим в ней возмущением глядя на парня. — А если бы тебя заметил мистер Джексон? Если бы он поймал тебя прямо в коридоре?! Майкл, забавно округлив глаза и мгновенно приложив тонкий указательный палец к своим губам, тут же зашипел в ответ, призывая девушку к строжайшей конспирации. — Тш-ш-ш! — подавшись всем телом чуть вперёд, к ней, пламенно зашептал он, отчего Авелин, слегка растерявшись от такой внезапной близости, на секунду замолчала. Однако, быстро сообразив, что к чему и насколько опасна их ситуация, она лишь согласно и часто закивала головой, укрощая свой голос. И всё же её внутреннее возмущение никуда не делось, требуя немедленного выхода. — Ты хоть на секунду представляешь, как бы тебе сейчас попало? Майкл! — стараясь говорить исключительно одними губами, едва слышным шёпотом протянула девушка. В порыве чувств она принялась несильно, но очень назидательно тыкать указательным пальцем в его широкую грудь, обтянутую тонкой, безупречно белоснежной тканью рубашки. — Он ведь прямым текстом сказал абсолютно всем даже не высовываться из комнат! А его собственный номер находится совсем близко, буквально за поворотом! Ты играешь с огнём! Майкл, опустив взгляд вниз и наблюдая за её смешно нахмуренными бровками, широко распахнутыми голубыми глазами и всем выражением лица, сделавшимся чересчур воинственным, праведным и недоумевающим, просто не смог сдержаться. Его губы дрогнули, и он сначала широко, во все тридцать два зуба улыбнулся, а после и вовсе тихо, заливисто рассмеялся прямо ей в лицо. За такую непозволительную дерзость и легкомыслие парню тут же прилетел несильный, но вполне себе ощутимый и хлёсткий удар ладошкой в плечо. — Ай! — шутливо шикнув от неожиданности, Майкл мгновенно схватился свободной рукой за ушибленное место, с наигранным, весёлым недоумением и напускной обидой уставившись на Авелин. — Тш-ш-ш! — в точности скопировав его же жест минутной давности, победоносно зашипела девушка. Она приложила палец к своим пухлым губам и очень выразительно указала глазами в сторону закрытой двери, намекая, что стены в отеле могут иметь уши. Майкл, шутливо закатив глаза к потолку, лишь всплеснул руками и вскинул ладони вверх в беззвучном жесте «сдаюсь, ты победила». И всё же его мягкая, солнечная улыбка никуда не исчезла — напротив, она сделалась только шире и теплее, заиграв весёлыми лучиками в уголках глаз. Глядя на этого неисправимого, искреннего и такого родного друга, Авелин тоже не смогла больше притворяться строгой: на её лице расцвела ответная улыбка. Слегка покачав головой, она ещё раз беззлобно толкнула его кулачком в плечо и, обойдя парня, жестом пригласила его проходить вглубь комнаты. Сидя на самом краю огромной, утопающей в роскоши кровати и уютно подперев ладонями обе щеки, Авелин со скрытым, невероятно тёплым умиротворением наблюдала за каждым движением своего гостя. Майкл, застыв прямо посередине просторного, залитого янтарным полумраком номера, с неподдельным, почти детским и очень трогательным любопытством озирался по сторонам. Его живые, огромные и блестящие карие глаза скрупулезно, сантиметр за сантиметром скользили по всем затаенным и погруженным в мягкую тень углам комнаты. Он охватывал взглядом каждую мелкую деталь: от изящной гипсовой лепнины на потолке до тяжелых винных ковров и массивных рам старинных пейзажей, будто пытался сравнить эту обстановку со своей собственной и убедиться, что его подруге досталось всё самое лучшее. — А наши номера действительно похожи. Планировка практически один в один, — наконец обернувшись к девушке и весело сощурив свои сонные глаза, с довольной, мальчишеской улыбкой изрек Майкл. Он непринужденно засунул руки в карманы брюк, слегка переступил с ноги на ногу и добавил с забавной долей напускного превосходства: — Только вот у меня в комнате платяной шкаф, кажется, будет чуточку больше и вместительнее. Авелин, глядя на эту сквозящую в его голосе горделивость, не выдержала. На её лице отразилась целая гамма шутливого возмущения, и она, в точности как сам Майкл всего несколько минут назад в коридоре, утрированно и демонстративно закатила глаза к самому потолку. Откинувшись немного назад и плавно опираясь на выпрямленные руки позади себя, она тихонько фыркнула носом, всем своим видом показывая, насколько её «не впечатлило» это заявление о шкафе. Майкл, моментально заметив этот красноречивый маневр, мгновенно развернулся к подруге всем корпусом. Он картинно, с напускной строгостью скрестил руки на груди, пытаясь удержать на лице маску сурового и непреклонного судьи, хотя весёлые искорки в глубине его зрачков выдавали его с головой. — Погоди-ка… Ты что, сейчас беззастенчиво копируешь меня? Повторяешь мои же собственные жесты, Ави? Ну-ка признавайся! Авелин, медленно и с нарочитой ленивостью подняв на него взгляд снизу вверх, лишь невинно вскинула свои светлые, аккуратные брови. Она состряпала самую безгрешную, ангельскую гримасу, на которую только была способна её мимика, делая вид, что искренне понятия не имеет, о чем вообще ведет речь этот парень. — Я решительно не понимаю, о чем вы сейчас говорите, мистер Джексон, — абсолютно беззаботно и легко пожав хрупкими плечами, нарочито равнодушно произнесла девушка вслух и демонстративно отвернулась в сторону, устремляя взор на темнеющее окно. Однако сдержать лавину подступающих эмоций ей не удалось: прямо перед этим её пухлых губ всё-таки коснулась слабая, но такая искренняя, лукавая улыбка, которая выдала её перед другом со всеми потрохами. — Ах вот как? Ну всё, я так и знал! От меня ничего не скроешь! — притворно-угрожающе протянул Майкл, и в его голосе проскользнули самые опасные, предвещающие веселую бурю интонации. Не успела Авелин даже сообразить, что именно он задумал, и повернуться обратно, как на неё, совершенно неожиданно, стремительно и бесшумно, налетел этот настоящий ураган. Длинные, тонкие и невероятно чуткие пальцы Майкла бесцеремонно обрушились на её беззащитные бока, принявшись отчаянно и безжалостно щекотать девушку. От такой внезапной, молниеносной атаки Авелин судорожно содрогнулась всем телом, инстинктивно и хаотично пытаясь перехватить чужие цепкие запястья, но её слабые пальцы просто соскальзывали с его рук. Уже в следующее мгновение из её горла вырвался звонкий, совершенно несдержанный смех — да такой заливистый и искренний, что в уголках голубых глаз предательски и мгновенно заблестели мелкие слезинки. Она до безумной дрожи, до самой настоящей паники и колик в животе боялась щекотки, и этот невыносимый, проницательный парень прекрасно знал о её главной слабости, пользуясь моментом без всякого зазрения совести. — Тш-ш-ш! Тише ты! — в который раз за этот вечер отчаянно и испуганно зашипел Майкл, забавно округлив глаза и косясь на дверь. При этом он сам едва сдерживал рвущийся наружу беззвучный хохот, но ни на одну секунду не переставал шутливо, мягко и совсем не больно, любя, перебирать пальцами по её ребрам и талии. Авелин честно, изо всех оставшихся сил пыталась быть как можно тише, до боли зажимая рот свободной ладонью и утыкаясь лицом в сгиб локтя, но из-за чужих пальцев, без устали порхающих по её бокам, эта затея с треском провалилась. Окончательно потеряв точку опоры и равновесие, девушка навзничь упала спиной на мягкую, податливую поверхность кровати, увлекая за собой легкое покрывало. Задыхаясь от непрекращающегося смеха и отчаянно пытаясь отпихнуть от себя неугомонного друга, она наощупь пронзила пальцами пространство позади себя, наткнулась на край пышной перьевой подушки и крепко, мертвой хваткой вцепилась в прохладную шелковую наволочку. Сгруппировавшись в одно мгновение, Авелин замахнулась и наугад, наотмашь, со всей своей девичьей решимостью взмахнула этим мягким оружием. И ведь не прогадала! Удар пришелся точно в цель, глухо и весомо приземлившись прямо по растрепанной, пушистой темной макушке парня, отчего Майкл от неожиданности даже на шаг отшатнулся назад, смешно зажмурив свои большие глаза и забавным образом вскинув руки, защищая лицо. Пользуясь этой драгоценной секундой замешательства со стороны противника, Авелин — вся раскрасневшаяся, со сбившимся, прерывистым дыханием и забавно растрепавшимися по подушке светлыми волосами — быстро приподнялась на локтях, переводя дух. На её лице сияла самая настоящая, триумфальная и гордая улыбка абсолютного победителя. — Ну что, съел, мистер шкаф?! И кто тут из нас теперь главный, а? Кто ещё кого… — победоносно и упиваясь своей маленькой местью начала она, но договорить ей было просто не суждено. Майкл, мгновенно оценив изменившуюся обстановку и правила этой новой, спонтанной игры, молниеносно перехватил вторую огромную подушку, мирно лежащую у самого изголовья кровати. Сверкнув азартными, озорными искрами в глазах и хитро прищурившись, он высоко замахнулся — конечно, очень аккуратно, бережно, не вкладывая в этот замах и десятой доли своей реальной мужской силы, — и шутливо обрушил мягкий снаряд прямо на Авелин. Это заставило девушку с тихим, приглушенным визгом отскочить в самый угол кровати и тут же, не теряя ни секунды, нанести ответный, не менее яростный и точный удар. В считанные мгновения они оба с ногами забрались на огромную, застеленную хрустящими простынями кровать. Забыв в этот миг обо всех своих страхах, тревогах, пережитом кошмаре и строгих запретах старших, они тихо, до невыносимых колик в животе смеялись. Изо всех сил стараясь заглушать любые громкие звуки и сдерживая дыхание, они самозабвенно, наотмашь махали этими подушками в полумраке номера. Они то плашмя падали на мягкий матрас, уворачиваясь от ударов, то в шутливой, тесной борьбе толкали друг друга плечами, отчего вся ситуация казалась еще более комичной, забавной и родной, и каждый из них то и дело заходился в новом, удушающем приступе беззвучного хохота. В какой-то момент Авелин, совершенно не целясь и действуя исключительно на ощупь, поддавшись азарту, так удачно, хлестко и весомо припечатала подушкой своего запыхавшегося противника, что Майкл на секунду полностью потерял опору под ногами. Запнувшись пяткой о край сбившегося в кучу тяжелого одеяла, он начал стремительно и неуклюже заваливаться спиной назад, и едва не полетел с высокой отельной кровати головой прямо на твердый, пускай и скрытый ковром пол. Вся воинственность и задор Авелин испарились в то же самое мгновение, уступив место паническому страху за него. Несмотря на надрывный, буквально разрывающий легкие смех, она испуганно ойкнула, её сердце на долю секунды замерло. Всплеснув руками и мгновенно отбросив свое пуховое оружие в сторону, девушка судорожно рванулась вперед, практически проезжая на коленях по матрасу и отчаянно протягивая свои тонкие руки к другу. Девушка до смерти перепугалась, как бы этот непутевый, хрупкий полуночный гость действительно не свалился с кровати и не расшибся по её неосторожности. — Всё хорошо? Ты не ударился? Боже, Майкл, ты меня до смерти напугал! — склонившись над парнем и едва переводя собственное сбившиеся дыхание, прерывисто, искренне обеспокоенно пролепетала девушка. В её голосе проскользнули те самые панические нотки, которые всегда появлялись, стоило её близким оказаться хотя бы в малейшей опасности. Майкл, успевший в самый последний, критический момент мёртвой хваткой ухватиться за протянутую Авелин руку и тем самым чудом восстановить равновесие на самом краю матраса, лишь слабо, успокаивающе покачал головой. По его чувственным губам скользнула мягкая, обезоруживающая улыбка, и он тихо, хрипло рассмеялся, плавно приподнимаясь на постели и перенося вес тела на выпрямленные руки позади себя. Кудри забавно упали ему на лоб, пока он пытался совладать со своим телом после этой внезапной акробатики. — Всё в порядке, Ави, честно. Живой… Я просто… — Майкл, всё ещё тщетно пытаясь отдышаться и прийти в себя после этого бурного, эмоционального боя подушками, вдруг резко замолчал. Его фраза оборвалась на полуслове, дыхание на мгновение замерло в груди, застряв где-то посредине вздоха, и он как-то странно, пронзительно, глубоко и до умопомрачения чутко посмотрел на Авелин снизу вверх. Словно время в этой роскошной филадельфийской комнате внезапно замедлило свой ход, превращаясь в густую, прозрачную смолу, а все внешние шумы отеля окончательно стерлись. Ей был знаком этот взгляд — даже слишком хорошо, до мельчайших, едва уловимых полутонов. В этих бездонных, затаивших дыхание карих глазах, которые сейчас оказались так близко, плескалось нечто настолько трепетное, чистое и одновременно пугающе сильное, что у Авелин сладко, до дрожи заныло где-то глубоко под ребрами. Только сейчас, спустя несколько секунд этого оглушительного, звенящего и затянувшегося в пространстве молчания, Авелин наконец-то в полной мере осознала их положение. Она так и замерла, нависая над ним всем телом, чувствуя кожей исходящее от него живое тепло, и до сих пор крепко, судорожно сжимая его тонкие, длинные пальцы в своих ладонях. В ту же секунду девушку словно крутым кипятком ошпарило изнутри. Щёки мгновенно опалило густым, предательским и ярким румянцем, который невозможно было скрыть даже в полумраке номера. Резко отпрянув назад, Авелин поспешила поскорее отстраниться, со смущением и паникой выпуская его горячую руку из своего плена. Сев на безопасное, приличное расстояние и судорожно поправляя растрёпанные в пылу битвы светлые волосы, она постаралась — насколько это вообще было физически и морально возможно в её растерянном состоянии — как ни в чём не бывало тепло улыбнуться, дабы не выказывать собственное замешательство. Желая как можно скорее разрушить эту неловкую, внезапно сгустившуюся между ними атмосферу, она кивнула на принесённый им томик в мягком переплете: — Почитаем? Спустя пару минут суматоха в постели окончательно улеглась, уступая место уютному покою. Устроившись на мягких, сбитых в одно сплошное пуховое гнездо одеялах и прижавшись спинами к самому высокому, обтянутому дорогой тканью изголовью кровати, они сидели в полумраке номера, едва-едва касаясь друг друга плечами. Но даже этого мимолетного, легкого контакта через ткань одежды хватало, чтобы чувствовать себя в абсолютной безопасности. В комнате воцарилась звенящая, шёлковая тишина, сквозь которую они оба отчётливо слышали мерное, тихое и поразительно синхронное дыхание друг друга. Взгляды девушки и парня были послушно устремлены в раскрытые страницы старой, уже слегка пожелтевшей от времени книги, которую Майкл бережно, с особым трепетом сжимал в своих больших, изящных ладонях. Он держал её на идеальном, выверенном расстоянии — ровно посередине между ними, чуть развернув под углом к Авелин, чтобы ей не приходилось лишний раз тянуться, наклоняться или напрягать зрение, выискивая строчки в тусклом янтарном свете люстры. Это был легендарный роман Харпер Ли «Убить пересмешника» — произведение, которое для Майкла имело почти сакральное, глубоко личное и метафизическое значение. Это была одна из самых любимых, знаковых книг во всей его жизни, его личный манифест гуманизма. Впервые он открыл её для себя ещё в ранней юности, в пятнадцать лет, в тот самый сложный период, когда мировая слава, давление со стороны семьи и удушающее, давящее одиночество начали зажимать его в тиски, лишая нормального детства. История о сострадании, расовых предрассудках, справедливости и тихом, несокрушимом мужестве адвоката Аттикуса Финча навсегда отпечаталась в его уязвимой, ранимой и ищущей правды душе. Майкл видел в этой книге отражение своих собственных мыслей о жестокости и несправедливости внешнего мира. Позже, спустя время, об этой удивительной, глубокой книге из его уст узнала и сама Авелин. Она помнила, как Майкл рассказывал ей о романе с удивительным упоением, с такими горящими, детскими и вдохновенными глазами, на память цитируя любимые строчки о том, что «нельзя по-настоящему понять человека, пока не влезешь в его шкуру и не походишь в ней». Он говорил об этом так искренне, что девушка просто не могла не влюбиться в эту историю вслед за ним, пропустив её через себя. Для них обоих это совместное чтение вслух в уединённых, скрытых от чужих глаз комнатах уже давно переросло в их личный, тайный ритуал. Это был их общий островок абсолютной безопасности, ментальное убежище, где весь остальной мир с его папарацци, семейными неурядицами, жестокостью, пережитыми травмами и вечной суетой просто переставал существовать, оставляя их наедине со старыми страницами и голосами друг друга. — Как ты себя чувствуешь, Ави? — неожиданно прервавшись прямо на середине главы и опустив строку, негромко, с какой-то особенной, вкрадчивой интонацией спросил парень. Авелин, удивлённая тем, что размеренное, убаюкивающее течение романа вдруг так резко оборвалось, медленно подняла на него свои глаза. Она обнаружила, что голова Майкла уже, кажется, давно была повёрнута в её сторону. Вся глубина его тёмных, бездонных глаз, напоминавших ночной омут, была устремлена точно на неё, выискивая малейшие признаки скрытой боли или усталости. В этом пристальном взоре больше не осталось и следа от недавней сонной расслабленности или беззаботного веселья — в нём сквозило чистое, ничем не прикрытое, глубокое и очень зрелое беспокойство, которое он, очевидно, на протяжении всего вечера старательно прятал за колкими шутками и бутафорским боем подушками. Несколько секунд Авелин хранила полное, заторможенное молчание, растерянно хлопая длинными ресницами в тусклом, рассеянном свете прикроватного абажура, пока, наконец, до её сознания не дошёл истинный, скрытый смысл этого внезапного вопроса. Он спрашивал вовсе не о многочасовом перелёте, не о физической усталости с дороги и не о душных отельных коридорах. Он спрашивал о её внутреннем мире — о том, каково ей, едва оправившейся после пережитого ужаса и нападения, вновь столкнуться лицом к лицу с этой безумной, гремящей реальностью, оказаться в чужом огромном городе, среди бушующей толпы фанатов и ослепляющих вспышек папарацци. — Всё хорошо, — слабо, но невероятно нежно улыбнувшись самыми уголками губ, тихонько кивнула Авелин. Однако, заметив на себе ответный, предельно недоверчивый, проницательный взгляд и выразительно вскинутые брови друга, который видел её насквозь, она шутливо закатила глаза и несильно, беззлобно толкнула его кулачком в плечо, стремясь разрушить эту внезапно сгустившуюся, давящую серьёзность. — Правда, Майки. Мне уже гораздо, гораздо лучше. Клянусь тебе, — открыто и прямо посмотрев в самую глубь его чутких глаз, добавила она, вкладывая в эти простые слова всю честность, на которую только была способна её израненная душа. И только после этого ментального заверения Майкл, который до этого мгновения выглядел как-то неуловимо натянуто, скованно и собранно, словно натянутая струна или телохранитель, готовый в любую секунду заслонить её от невидимой угрозы, едва слышно, всем телом выдохнул. Его прямые плечи окончательно расслабились, опустившись, из-за чего даже тонкая ткань белоснежной рубашки, до этого натянутая на его спине, разгладилась и легла свободными, мягкими складками. На несколько минут между ними воцарилось абсолютное, шёлковое молчание. Оно не было плотным, тягостным или неловким, оно не ощущалось как вынужденная запинка в разговоре, которую хочется поскорее заполнить бессмысленной болтовнёй. Это безмолвие, скорее, ощущалось как звенящее спокойствие, ментальное умиротворение и долгожданный отдых — тот самый редкий, дефицитный покой, который, как им обоим иногда казалось, они могли позволить себе лишь тогда, когда находились в обществе друг друга. Весь огромный мир за пределами этой тихой комнаты мог рушиться, сходить с ума и требовать от них невозможного, но в этом пространстве им не нужно было играть роли, держать лицо, соответствовать ожиданиям прессы или защищаться. Как минимум для одного из них это точно было непреложной истиной. — А Теодор? — вдруг тихо, с какой-то странной, глухой и едва уловимой интонацией сорвалось с его губ, разрезая воцарившийся покой. Вскинув на друга удивлённый взгляд, Авелин обнаружила, что Майкл, вопреки своим словам, теперь упорно избегал смотреть в её сторону. Он уставился куда-то прямо перед собой, невидящим взором изучая противоположную стену номера, а его длинные пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжали плотный картон книжного переплёта, отчего подушечки слегка побелели. Девушка даже растерянно нахмурилась от неожиданности, совершенно не готовая к такому резкому, контрастному повороту в разговоре. Меньше всего она ожидала услышать это имя в тишине их уединения. Особенно от него. Особенно сейчас. Майкл, бросивший короткий, едва заметный мимолётный взгляд на подругу и моментально считавший немой вопрос, растерянность и глубокое недоумение, которые без всяких слов кристально ясно отразились в её голубых глазах, как-то тяжело, наводяще вздохнул. Его грудь высоко поднялась и опустилась, словно он принимал какое-то внутреннее решение. Окончательно отложив старую книгу в сторону, на измятое покрывало, он, всё так же упорно не поворачивая головы и стараясь сохранять абсолютно ровный, беспристрастный и ровный тон, тихо повторил: — Вы ведь, вроде как… довольно близко общаетесь, верно? Эти слова, которые по своей логической сути должны были прозвучать как обычное констатирование очевидного факта, вышли скорее как завуалированный, осторожный вопрос. На который Майкл почему-то именно в эту секунду отчаянно, до дрожи захотел услышать ответ именно из её собственных уст, пускай он и так знал всю правду наверняка из чужих разговоров. С Теодором, который покинул стены реабилитационного центра и вернулся домой в Лос-Анджелес почти на две недели раньше, чем сама Авелин, девушка действительно вопреки всему сумела поддержать удивительно тесный, искренний и регулярный контакт. За те бесконечные, серые и изнурительные недели, что они провели вместе на больничном режиме, деля на двоих больничную тоску и общие страхи, Авелин сумела разглядеть в этом парне нечто гораздо большее, чем просто случайного товарища по несчастью. В Теодоре Моретти открылся по-настоящему добрый, чуткий, отзывчивый, хотя порой и невыносимо, до глупости шутящий юноша. Рядом с ним её собственная внутренняя тревога утихала, уступая место лёгкости, и потому Авелин без каких-либо долгих раздумий, сомнений или девичьего кокетства продолжила охотно поддерживать с ним связь, созваниваясь при первой же возможности. К огромному, искреннему удивлению Авелин, их отцы — её строгий, оберегающий Морган и статный, харизматичный глава семейства Моретти — поразительно быстро нашли общий, едва ли не братский язык. Хотя, если отбросить эмоции и трезво взглянуть на вещи, учитывая их колоссальные амбиции, пересекающиеся интересы и масштабные финансовые планы, такой исход был вполне закономерен и вряд ли мог стать для кого-то абсолютной новостью. Маттео Моретти, который лишь недавно перевёз всё своё элитное семейство в залитый круглогодичным солнцем Лос-Анджелес из самого сердца утончённого, дышащего высокой модой и вековыми традициями Милана, уже обладал грандиозными, чётко выверенными бизнес-идеями. По какому-то невероятному, счастливому стечению обстоятельств и капризу судьбы, эти планы до мельчайших деталей совпали с давними задумками её собственного отца. Маттео, уже долгие годы вращавшийся в высших эшелонах европейского продюсирования и знавший всю изнанку музыкальной индустрии, обосновался на новом месте как раз в тот золотой момент, когда в Калифорнии только-только расцветала большая музыка. Решив расширить сферу своего влияния, он предложил Моргану объединить капиталы и связи, чтобы открыть совместный, беспрецедентный по своим масштабам звукозаписывающий лейбл прямо в самом эпицентре Голливуда. И теперь, когда Авелин наконец почти полностью восстановила свои силы и могла без посторонней помощи справляться хотя бы с базовыми, повседневными вещами, Морган с чистой совестью и колоссальным азартом с головой ушёл в работу. Они с Маттео буквально днями и ночами пропадали на переговорах, шлифовали пункты сложнейших контрактов и закладывали фундамент для бизнеса, который стремительно превращал их привычную жизнь в яркую, кружащую голову суету американского шоу-бизнеса. Несмотря на то, каким бесконечно уставшим, измотанным и бледным выглядел Морган каждый раз, когда поздней ночью возвращался в родное поместье, на его лице неизменно, вопреки тяжести прожитого дня, сверкала открытая улыбка. И эта улыбка была по-настоящему живой, торжествующей и счастливой — такой, какой Авелин не видела у него с момента начала всей этой трагической истории. Девушка, видя это внутреннее перерождение отца, конечно же, изо всех сил поддерживала его: она часами сидела с ним на кухне, внимательно выслушивала все его амбициозные идеи, безумные планы и отчёты о том, чего им удалось добиться уже сейчас. Она радовалась за него так сильно, так глубоко и преданно, что порой в груди становилось тесно, а сердце буквально выпрыгивало из ребер от переполнявших его чувств. Она так сильно, до дрожи в пальцах гордилась своим отцом. Когда Авелин наконец окончательно обрела былую подвижность и смогла безболезненно и подолгу передвигаться, они с Морганом стали довольно частыми и желанными гостями в семейном гнезде Моретти. Те, как выяснилось в ходе географических уточнений, обосновались совсем неподалёку от их собственного дома — буквально в тридцати, а при свободных дорогах и вовсе каких-то двадцати минутах неспешной езды от Энсино. Тот самый первый раз, когда она вместе с отцом впервые переступила порог этого величественного семейного особняка, Авелин, вероятно, не забудет до самого последнего вздоха. Архитектурный ансамбль виллы Моретти был действительно, без преувеличения, неописуемо шикарен — и это говорила Авелин Монтгомери, которая сама выросла в роскошном, историческом поместье Роузмонт-Холл и регулярно бывала в колоссальных, помпезных резиденциях своих богатейших соседей. Но этот дом стоял особняком, неся на себе отпечаток подлинного итальянского палаццо. Вилла Моретти представляла собой грандиозное, залитое мягким калифорнийским светом сооружение в средиземноморском стиле, где утончённый миланский шик и благородная европейская старина причудливо, но поразительно гармонично переплетались с дерзкой роскошью Голливуда. Стены из благородного, мягкого травертина кремового оттенка казались тёплыми на ощупь, а крышу венчала аутентичная терракотовая черепица, доставленная прямиком из Тосканы. Стоило только пройти сквозь кованые, увитые цветущими бугенвиллиями ворота и переступить порог парадных дверей из векового выбеленного дуба, как гость оказывался в просторном, уходящем в головокружительную высоту холле. Здесь царил прохладный, изысканный полумрак, спасающий от калифорнийского зноя. Пол был выложен безупречным, отполированным до зеркального блеска каррарским мрамором, в котором, словно в воде, отражались грандиозные хрустальные люстры. Но больше всего Авелин поразило то, с какой маниакальной страстью и безупречным вкусом Кьяра Моретти подошла к наполнению своего жилища искусством. Это был не просто жилой дом — это была живая, дышащая частная галерея. Куда бы ни падал взгляд девушки, везде обнаруживались подлинные сокровища. Стены коридоров и просторных гостиных были буквально усыпаны картинами: от масштабных, дышащих драматизмом холстов эпохи Возрождения до легких, залитых солнцем импрессионистских пейзажей итальянских мастеров, передающих знойный воздух Ломбардии. В глубоких нишах, подсвеченные мягкими скрытыми лампами, замерли изящные скульптуры из белого мрамора и патинированной бронзы — тонкие девичьи силуэты, застывшие в грациозных позах, и бюсты античных мыслителей. Воздух в особняке был пропитан едва уловимым, дорогим ароматом старого холста, дорогого лака, цитрусовых деревьев и дорогого парфюма. Однако истинным сердцем этого палаццо, его скрытой от посторонних глаз жемчужиной, было колоссальное изолированное помещение, расположенное в цокольном крыле особняка. Это была персональная, ультрасовременная студия звукозаписи Маттео, спроектированная по последнему слову техники и акустического искусства. Помещение было полностью звукоизолировано панелями из редких пород тёмного американского ореха и благородной замши глубокого графитового цвета. Посреди этой технологической роскоши, словно футуристический алтарь, высился огромный, многоканальный микшерный пульт, усыпанный сотнями светящихся индикаторов, тумблеров и бегунков. У стен, на специальных бархатных подставках, покоились коллекционные гитары, винтажные микрофоны Neumann и роскошный, лаково-черный рояль Steinway & Sons, чей корпус отражал приглушенный, интимный неоновый свет студийных ламп. Это место было создано для того, чтобы здесь рождались шедевры, способные перевернуть всю мировую индустрию. И именно там её отец и Маттео проводили свои лучшие часы. Самой первой, с кем Авелин посчастливилось встретиться лицом к лицу и познакомиться в монументальных, прохладных стенах этого величественного особняка, стала Кьяра Моретти — любимая супруга Маттео и законная мать Теодора. Это была удивительная, миниатюрная и необычайно стройная женщина с роскошными, иссиня-чёрными густыми волосами, аккуратно уложенными в элегантную итальянскую прическу. Из-под утончённого каре на Авелин смотрели живые, проницательные глаза, а губ Кьяры касалась абсолютно обезоруживающая, искренняя и лучащаяся внутренним теплом улыбка. Её манеры были воистину потрясающими, безупречными и королевскими — в каждом жесте, в каждом плавном повороте головы или изящном движении тонких рук сквозила многовековая культура старой европейской аристократии. При этом, несмотря на весь этот безукоризненный, глянцевый образ, благодаря которому у любого случайного прохожего первое впечатление об этой женщине могло легко сложиться как о холодной, надменной и отстранённой бизнес-леди из высшего общества, на деле всё оказалось совершенно иначе. Маски разбились в первые же секунды. Кьяра на поверку оказалась невероятной любительницей тонко, вовремя и очень забавно пошутить. Стоило ей отпустить пару лёгких, ироничных замечаний по поводу дорожных пробок и вечной калифорнийской жары, как Авелин мгновенно, с весёлым торжеством уловила эту невидимую генетическую грань. Девушка сразу поняла, в кого же своей харизмой и характером пошёл Теодор. Кьяра была удивительно добродушным, открытым и приветливым человеком, начисто лишённым пафоса. Она с особой, искренней охотой шла на ментальный контакт с юной гостьей: она много и увлечённо рассказывала об их переезде, забавных бытовых трудностях на новом месте, но и сама с неподдельным интересом расспрашивала Авелин обо всём на свете. Из-за такой поразительной душевной щедрости уже спустя каких-то два часа непринуждённой беседы за чашкой ароматного чая казалось, будто эта проницательная женщина узнала о девушке абсолютно всё, что только можно и нужно было узнать, мягко приручив её к себе. Внешне Кьяра выглядела точно так же утончённо, благородно и глубоко, как и то высокое искусство, которым она профессионально занималась всю свою сознательную жизнь. Элитные закрытые выставки, концептуальные галереи и престижные художественные аукционы, организацией которых она активно и плотно занялась с самого первого дня приезда в Лос-Анджелес, стремительно продвигались вперёд. А когда сама женщина начинала говорить о картинах, направлениях живописи или скульптуре, её голос менялся. Она рассказывала об искусстве с таким упоением, с такой завораживающей, гипнотической увлекательностью и блеском в глазах, что у Авелин ни на одно мимолётное мгновение не возникало сомнений: это не просто работа или статусное хобби, это истинное, сакральное призвание Кьяры Моретти. Однако, как выяснилось чуть позже, не только о матери, но и о самом главе семейства, Маттео Моретти, у девушки изначально сложилось слишком поспешное, ошибочное впечатление. Судя по прежней, весьма странной реакции Теодора, который в больнице всегда крайне скупо, неохотно говорил об отце и при любом удобном случае старательно, резко переводил тему разговора на что-то другое, Авелин рисовала в своём воображении мрачные картины. Она всерьёз полагала, что Маттео, возможно, своим деспотичным характером схож с тем же суровым и непреклонным Джозефом Джексоном, или, чего доброго, является ещё более жёстким и подавляющим тираном. К её огромному облегчению, Маттео Моретти оказался на редкость радушным, приветливым, улыбчивым и добрейшим человеком, ничуть не уступающим в этом своей прекрасной супруге. И это вопреки всему его внешнему, обманчиво холодному, строгому и монументальному образу. Этот мужчина, казавшийся со стороны широкой, огромной и абсолютно непробиваемой гранитной скалой, обладал такими колоссальными задатками, деловой хваткой и связями, какие многим крупным магнатам даже не снились в лучших снах. Но за этой грозной ширмой скрывался весёлый, жизнерадостный итальянец, который на самом деле буквально всё время добродушно шутил, заразительно смеялся и открыто улыбался. К Авелин он с первой же секунды отнёсся со всем возможным уважением, отцовским теплом и неподдельным радушием. Было очевидно, что Маттео всегда искренне рад видеть юную мисс Монтгомери в своём доме ничуть не меньше, чем её собственного отца и своего бизнес-партнёра Моргана. И именно из-за этого поразительного контраста у девушки в мыслях осел один-единственный, глубоко волнующий и не дающий покоя вопрос: с чем же тогда, чёрт возьми, связано такое странное, натянутое отношение к отцу со стороны Теодора? Эта ситуация действительно выглядела максимально парадоксальной и равнялась для Авелин какой-то неразрешимой, глухой загадке. Когда они в очередной раз приезжали в это роскошное семейное поместье, девушка иногда, украем глаза, незаметно и чутко следила за редкими моментами взаимодействия отца и сына Моретти. На первый взгляд, она не находила в их поведении буквально… ничего криминального. Всё действительно со стороны выглядело цивилизованно, вежливо и будто бы в абсолютном порядке. Никаких криков, никаких явных упрёков или косых взглядов. И только одна тонкая, едва уловимая деталь смущала Авелин, заставляя её сомневаться в этой идеальной картинке. Если сравнивать то, как бурно, эмоционально и активно Теодор общался со своей матерью, как он открыто улыбался ей, делился мыслями и охотно шёл на физический контакт — мог легко приобнять её за плечи, поцеловать в щёку или взять за руку, — то с Маттео ничего подобного не происходило. Никогда. Между отцом и сыном словно стояла невидимая, глухая ледяная стена. Да, Теодор при появлении отца не кривился в гримасе отвращения, не шугался в сторону и не выглядел каким-то запуганным, забитым ребёнком или, напротив, агрессивным и злым подростком. Он выглядел… пугающе отстранённым. Словно за секунду надевал глухую, непроницаемую маску вежливости. Он, конечно, мог спокойно ответить на какой-то рабочий вопрос Маттео, мог даже механически улыбнуться в ответ на его очередную громогласную шутку, но эта улыбка всегда выходила блёклой, слабой и вымученной. И каждый раз после этого Теодор упрямо, поспешно уводил взгляд в сторону, будто мысленно в такие тактовые моменты находился бесконечно далеко от этой залитой солнцем гостиной, где-то в своём собственном, закрытом от всех мире. Авелин, разумеется, будучи девушкой на редкость чуткой, прекрасно воспитанной и безгранично уважающей своего друга, его личные границы и семейные тайны, никогда в жизни не лезла к парню с подобными расспросами. Она понимала, насколько болезненной может оказаться эта тема. Несмотря на то, что её женское любопытство и искреннее сопереживание требовали ответов, а эта загадка по-настоящему её интриговала, Авелин твёрдо для себя решила: если Теодор когда-нибудь сам посчитает нужным, если доверие между ними осязаемо окрепнет, он обязательно всё расскажет сам. А если нет… что ж, значит, так тому и бывать, и она никогда не станет бередить эту скрытую рану в его душе. А пока, отбросив любые тягостные размышления и неразрешимые чужие загадки, она просто всем сердцем наслаждалась каждым мгновением, проведённым рядом с Теодором. Девушка упивалась их удивительной, зарождающейся связью, которая, подобно хрупкому весеннему ростку, пробивавшемуся сквозь толщу пережитого зимнего кошмара, крепла, наливалась силой и расцветала с каждым божьим днём. Они, казалось, были способны без умолку разговаривать обо всём на свете и обо всех мелочах сразу, стоило им только оказаться в пределах видимости друг друга или просто созвониться по телефону. Границы между ними стирались, а темы для бесед текли бесконечным, бурным и живительным потоком. И как только Авелин, наконец, уверенно встала на ноги и смогла подолгу гостить в их палаццо, Теодор с явным трепетом и гордостью смог показать ей свои лучшие снимки. Те самые кадры, что он кропотливо делал на свой старенький, потертый, но такой любимый фотоаппарат, с которым не расставался ни на миг. Разглядывая эти застывшие на глянцевой бумаге мгновения, Авелин с абсолютной, непоколебимой уверенностью могла сказать: это было просто восхитительно. Теодор обладал редким, поэтичным даром подмечать красоту в обыденном — в случайном луче солнца, запутавшемся в кроне дерева, в геометрии городских улиц или в ускользающей эмоции на лице прохожего. Сейчас, когда Авелин шаг за шагом возвращалась к полноценной жизни и привычной повседневности, она с удивлением обнаружила внутри себя новое, вспыхнувшее с небывалой силой желание — непреодолимую тягу самой попробовать себя в тонком искусстве фотографии. В какой-то мере за то длинное, тоскливое время, проведённое рука об руку в стерильных больничных стенах, Теодор незаметно, капля за каплей, подарил ей частичку своей собственной страсти. Он заразил её этой искренней любовью и глубоким интересом к запечатлению ускользающего времени. За этот бесценный душевный подарок Авелин была ему бесконечно, безгранично благодарна. Она каждый день искренне радовалась тому, что в её судьбе, в самый тёмный и уязвимый её период, появился такой удивительный, понимающий человек. Уже по возвращении из этой поездки домой, в Лос-Анджелес, девушка твердо намерена была вплотную заняться выбором профессиональной фотостудии или хорошего, чуткого преподавателя, способного обучить её всем азам экспозиции и проявления пленки. Но и это было ещё не всё. Более того, Авелин строила грандиозные, окрыляющие планы наконец-то вернуться к своему главному делу — к танцам, без которых её душа буквально чахла. Доктор Каллен, у которого девушка продолжала неизменно, строго по графику обследоваться, внимательно изучив последние рентгеновские снимки и анализы, уже сейчас официально разрешил ей потихоньку, очень бережно возвращаться в репетиционный зал. Конечно, речь пока не шла о былых изнурительных нагрузках: никаких слишком резких, рваных движений, опасных падений, прыжков или акробатических переворотов. Однако плавные, тягучие связки, классический станок и простые, не перегруженные элементы хореографии Авелин теперь были точно разрешены. Все те бесконечные, порой болезненные лечебные массажи, изнуряющие реабилитационные процедуры и строгие медицинские обследования, неотступно преследовавшие девушку и после её официальной выписки, наконец-то давали свои осязаемые, благословенные плоды. Уже сейчас, когда Авелин могла глубоко, во всю грудь спокойно дышать, не чувствуя сковывающей боли, когда она могла свободно и легко двигаться, а аккуратно затянувшийся, побледневший шрам на животе, как и ранее сломанная рука, почти перестали беспокоить её на погоду, девушка отчетливо ощущала: её жизнь, вопреки всему, возвращается в привычное, мирное и такое родное русло. И это было поистине потрясающе. Это было настолько ошеломительно, пронзительно и непривычно после долгих месяцев балансирования на грани, что первое время Авелин просто часто, очень часто закрывалась в своей комнате и тихо плакала. Это были слезы очищения и невероятного облегчения. Она выплакивала остатки страха, всё ещё не веря до конца, что она действительно смогла. Что она выстояла. Справилась со всем тем грузом, что обрушился на её хрупкие плечи. Она выбралась из этого кромешного ада, отвоевала у смерти свою собственную жизнь, свои мечты, своё будущее и прямо сейчас продолжает дышать полной грудью, чувствуя, как внутри неё пульсирует горячая кровь. Просто невероятно. Настоящее, выстраданное чудо. — Мы общаемся, — медленно моргнув, тихонько кивнула Авелин, внимательно, с замиранием сердца вглядываясь в такие знакомые, до боли родные черты лица, силуэт которых чётко вырисовывался в мягком янтарном полумраке. В ту же секунду, стоило этому короткому признанию сорваться с её губ, она заметила, как плечи Майкла едва заметно, судорожно дрогнули — то ли от секундного внутреннего спазма, то ли от неожиданного укола какой-то скрытой эмоции. Сам парень едва слышно, прерывисто выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Взгляд его тёмных, затуманенных глаз хаотично бегал по просторной комнате, цепляясь то за узоры ковра, то за тяжёлые портьеры у окна, но упрямо не возвращался к ней. Это было явным, неопровержимым свидетельством того, что парень сейчас находился в крайней степени то ли мальчишеского смущения, то ли глухого, нарастающего внутреннего напряжения, которое он отчаянно пытался скрыть. Авелин слишком хорошо, до малейших полутонов и мимолётных жестов знала его, чтобы обмануться этой маской напускного безразличия. — И… близко? — вновь упрямо повторил свой вопрос Майкл, словно испытывая собственное терпение на прочность. На этих словах его взор, точно так же, как и минутой ранее, всего на одно короткое, острое мгновение буквально полоснул по удивлённому, предельно сосредоточенному лицу девушки. Сама Авелин, озадаченно и немного потерянно глядя на друга, изо всех сил пыталась разумом осознать, к чему вообще клонится этот странный, почти допросный диалог, и какая муха укусила парня посреди глубокой ночи. — Почему ты об этом спрашиваешь, Майки? — мягко, бережно, совсем не напирая и стараясь не спугнуть его внезапную откровенность, спросила Авелин. Она вдумчиво, с нескрываемой нежностью всматривалась в каждую чёрточку его лица. Она, если говорить абсолютно честно, иногда совсем не понимала его. Не понимала, какая сложная, бурная и противоречивая лавина мыслей творится в его гениальной, но такой ранимой голове, когда он совершал те или иные поступки. Как тогда, когда он безмолвной, беззащитной тенью сидел в удушающей темноте её больничной палаты, боясь потревожить её сон, или когда говорил что-то подобное сейчас, выспрашивая у неё о Теодоре Моретти. Примечательно было то, что за всё это долгое время сам Майкл с Тео так ни разу лично и не пообщался. Это было поразительное, почти мистическое стечение обстоятельств, однако каждый раз, когда шумное и многочисленное семейство Джексонов наведывалось в реабилитационный центр, чтобы проведать идущую на поправку девушку, происходило странное. Если в этот момент в палате рядом с ней сидел Теодор, развлекая её своими глупыми шутками, Майкла среди его весёлых братьев не оказывалось. Никогда. Словно он намеренно испарялся, едва почувствовав чужое присутствие. Авелин, конечно же, будучи девушкой наблюдательной, с самого начала подметила эти явные, колющие глаза странности и, разумеется, спрашивала об этом. И далеко не один раз. Она пыталась осторожно прощупать почву и расспрашивать братьев, и саму миссис Джексон, и даже их бессменного телохранителя Билла. Но результаты этих расспросов лишь сильнее её запутывали. Если Кэтрин Джексон каждый раз лишь непонимающе, мягко пожимала плечами и только крепче, с материнской нежностью сжимала её тонкую руку в своей, переводя тему, то Билл, к примеру, лишь загадочно усмехался в свои усы. Он качал массивной головой и вовсе ничего не отвечал девушке, подолгу, с глубоким, понимающим прищуром глядя на неё, отчего Авелин становилось неловко, щёки обдавало жаром, и она спешила поскорее перевести разговор на погоду или больничную еду. А братья, особенно несносный Марлон, в такие моменты только заговорщически переглядывались между собой. Стоило Марлону, вечно сверкающему своей хитрой, предвкушающей усмешкой, попытаться выкинуть какую-нибудь очередную колкость или шуточку, как остальные парни тут же буквально бросались к нему всем скопом, на ходу затыкая ему рот ладонями. И только старшие — Джеки и Джермейн, который, к слову, проведывал девушку куда чаще, чем остальные, — молча обменивались красноречивыми взглядами, храня монументальное молчание. Точно так же, как и Билл. Впрочем, после нескольких таких попыток Авелин твёрдо решила для себя, что у братьев можно даже и не пытаться выведать хоть какую-то крупицу информации — эти заговорщики умели хранить чужие тайны, когда дело касалось их младшего брата. В тот памятный раз, когда она, вновь обнаружив отсутствие Майкла, попыталась настойчиво расспросить парней, где же носит их солиста, Марлон тут же набрал в грудь воздуха, готовый выдать секрет. Но маленькая Джанет вместе с братьями сработали молниеносно: они тут же зажали ему рот, не давая произнести и единого слова, превратив всё в шутливую потасовку. А потом, уже гораздо позже, когда больничные будни остались позади, вся эта тайна наконец-то раскрылась самым ошеломительным образом. Как выяснилось, Майкл вовсе не избегал её из равнодушия — напротив, в те самые часы, пока Теодор сидел у её койки, Майкл, разрываясь между изнурительными студийными сессиями и бесконечным давлением отца, тратил каждую свою свободную минуту, каждую крупицу сна на нечто совершенно грандиозное. Он буквально поднял на ноги лучших ювелиров и мастеров Лос-Анджелеса, лично разрабатывая эскиз для подарка в честь её выздоровления. И то, что он преподнёс ей в день выписки, стало для Авелин настоящим культурным и эмоциональным шоком, моментом абсолютного, чистого «ВАУ». Это была изящная, выполненная из чистейшего белого золота винтажная музыкальная шкатулка ручной работы, крышку которой украшал тончайший россыпной узор из мелких бриллиантов, складывающийся в созвездие её знака зодиака. Но самым невероятным было то, что внутри этого шедевра был установлен кастомный механизм: когда шкатулка открывалась, из неё лилась не стандартная классическая мелодия, а нежная, кристально чистая инструментальная вариация его собственной, ещё не выпущенной баллады, которую он напевал только ей одной на ухо в минуты их абсолютного уединения. К подарку прилагалась крошечная записка, написанная его размашистым почерком: «Для того, чтобы ты помнила — твоя музыка никогда не остановится». От одного воспоминания об этом подношении у Авелин до сих пор сладко щемило сердце. — Да я просто… — шумно, рвано выдохнув через плотно сжатые губы, Майкл так и не закончил свою мысль, оборвав фразу на самой звенящей, полупрозрачной ноте. Резко, почти импульсивно обернувшись к ней всем телом — отчего Авелин, совершенно не ожидавшая столь стремительного движения с его стороны, испуганно подпрыгнула на месте, — Майкл устремил на неё свой неожиданно глубокий, пугающе серьёзный и как-то враз потяжелевший взгляд. Этот взор, лишённый привычной мягкости, обладал такой магнетической, сокрушительной силой, что заставил девушку буквально замереть, затаив дыхание и не смея пошевелиться. — Просто ответь мне, — ровно, неестественно спокойно произнёс он, даже не моргая, гипнотизируя её своими огромными тёмными зрачками. Однако в следующее мгновение, заметить её растерянные, распахнутые от беззащитности голубые глаза и окончательно потерянное, испуганное выражение лица, парень словно очнулся. Он тяжело выдохнул и с силой провёл широкой ладонью по лицу, будто пытаясь физически стереть с кожи всю скопившуюся за последние месяцы удушающую усталость и нахлынувшие эмоции. — Извини, Ави. Ответь, пожалуйста, — уже гораздо мягче, с привычной трепетной хрипотцой добавил он. По его губам скользнула слабая, виноватая улыбка, но, вопреки ей, глаза Майкла оставались по-прежнему серьёзными, выжидающими и глубокими. — Ну… да? — скорее вопросительно, путаясь в собственных мыслях и окончательно теряясь под этим немигающим, пронзительным взглядом, протянула она. Пытаясь нащупать твёрдую почву под ногами, Авелин судорожно сглотнула. — Ты ведь… ты ведь и сам прекрасно знаешь, что наши отцы теперь работают вместе, создают этот лейбл… И мы с ним за время в больнице действительно довольно близко сошлись, начали дружить… — всё менее уверенно, едва слышно продолжила девушка. От этих простых слов, произнесённых ему вслух, ей почему-то внутри становилось невыносимо неудобно, душно и так противоестественно неловко, словно она совершала какое-то скрытое предательство, сама того не желая. Майкл ничего не ответил. Потянулись долгие, мучительные секунды оглушительного безмолвия, в течение которых он просто неподвижно смотрел на неё, не издавая ни звука и не шевелясь, будто превратившись в прекрасное, но холодное изваяние. А затем, словно приняв какое-то тяжёлое внутреннее решение, парень медленно отвернулся, устремляя свой потемневший взор куда-то в дальний, утопающий в тени угол отельного номера. Авелин, чей обеспокоенный, мечущийся взгляд судорожно скользил по родному, внезапно ставшему таким далёким силуэту, робко подвинулась к замолчавшему парню ближе по шёлковому покрывалу. — Майки? — ласково протянула она. Нарушая дистанцию, девушка подняла руку и уже хотела было нежно сжать его поникшее плечо, дабы вернуть его внимание и прогнать эту пугающую стену отчуждения, но следующие слова парня, произнесённые почти что шёпотом, заставили её руку безжизненно застыть в воздухе, а саму её — буквально прирасти к кровати. — Я не хочу, чтобы вы были близки. Слышишь? Я до безумия не хочу, чтобы ты была близка к нему, — тихо, но с какой-то невиданной и одновременно уязвимой силой отчеканил парень, вновь медленно поворачивая голову в сторону Авелин. Девушка так и замерла на месте с поднятой рукой, не донеся ладонь до его плеча всего на несколько дюймов. Эти чужие, хлёсткие слова, произнесённые какое-то мгновение назад в абсолютной тишине, набатом бились то в её расколотой голове, то глубоко в грудной клетке, где в ураганном, бешеном ритме колотилось напуганное сердце, начисто лишая девушку покоя. Устремив свой потерянный, затуманенный взгляд на парня, который, точно так же как и она, замер, неотрывно глядя на неё в упор, Авелин со всей отчётливостью почувствовала, что у неё просто-напросто отняло дар речи. Иначе как можно было объяснить этот внезапный паралич сознания? В её мыслях воцарилась звенящая, абсолютная пустота. Это, пожалуй, был первый, единственный и уникальный раз за всю историю их многолетних взаимоотношений, когда Авелин Монтгомери не нашлась со шквалом эмоций, не имея в запасе ни единого слова, ни единого логичного предложения. Всё её существование сейчас сузилось до его эха, громким, оглушающим набатом крутящегося в голове: «Я не хочу, чтобы ты была близка к нему…» Авелин сидела неподвижно, не в силах даже дышать, и прежде чем она успела сообразить и опустить онемевшую руку, её ладонь мягко, но уверенно перехватили на полпути. Чужие длинные, невероятно тёплые пальцы, бережно обвившие её собственные хрупкие запястья, неожиданно, плавным движением притянули их к чужой груди. И в следующее мгновение ладонь Авелин, ведомая рукой Майкла, оказалась плотно, без зазоров прижатой к левой стороне его белоснежной рубашки — туда, где под тонкой хлопковой тканью и кожей девушка тут же почувствовала мощнейший, сумасшедший, буквально разрывающий ребра стук чужого сердца. Оно колотилось как безумное, как птица, запертая в клетке. Девушка испуганно вскинула на него свой взгляд — почти напуганный, окончательно растерянный и беззащитный, — но руку из этого горячего плена так и не отняла, заворожённая этим ритмом. — Чувствуешь? — одними губами, едва дыша, проговорил Майкл. И, даже не надеясь и не дожидаясь хоть какой-то внятной реакции со стороны окончательно онемевшей девушки, он тихо, проникновенно продолжил. Его голос, лишь слегка подрагивающий от переполнявших душу чувств, в этот миг был словно чистейший густой мёд — сладостная услада для её ушей. Он звучал в полумраке уединённого номера как кристальное, благословенное пение ангела, который лишь немного боялся быть отвергнутым, боялся сделать этот главный, бесповоротный шаг навстречу бездне. — Так происходит каждый раз, Авелин. Каждый божий раз, когда я просто вижу тебя, когда ты находишься рядом. Моё сердце на долю секунды просто замирает, переставая существовать, а потом… потом начинает биться с этой страшной, удвоенной силой, готовое выпрыгнуть наружу, — не разрывая их магнетического зрительного контакта, шептал Майкл, всё так же трепетно сжимая её хрупкие пальцы в своей широкой, надёжной ладони, сильнее прижимая их к своему горячему телу. После этих слов Авелин, которую по внутренним ощущениям будто разом оглушили мощной взрывной волной, окончательно потеряла связь с реальностью. Единственное, что её сознанию удавалось улавливать слишком явно, слишком осязаемо в этой вселенной — это сумасшедший, оглушительный стук чужого сердца, который после его признания стал казаться ещё сильнее, весомее и громче, заполняя собой всю комнату и вытесняя из неё остатки прежней жизни. — Майкл… Толком и не успев начать, Авелин тут же оказалась перебитой на полуслове. Её робкий, едва окрепший голос потонул в его рваном, решительном и каком-то отчаянном выдохе, который сорвался с губ парня, словно он слишком долго сдерживал этот мысленный поток. — Нет, Ави, прошу тебя, дай мне сказать. Пожалуйста, — как-то враз обмякнув, уязвимо и почти умоляюще добавил Майкл, словно любая секунда промедления могла навсегда лишить его этой внезапно обретённой смелости. Затем, в инстинктивном, трепетном извиняющемся жесте — за то, что так бесцеремонно и резко перебил её, не дав вставить и слова, — он чуть сильнее, но невероятно нежно сжал её хрупкие пальцы в своих ладонях. Авелин, словно заворожённая, опустила взгляд, проследив за этим коротким, полным затаённой нежности движением рук, а после вновь подняла свои большие, совершенно растерянные и беззащитные голубые глаза на парня. Тот, судя по секундной запинке и тому, как напряжённо ходили желваки на его точёных скулах, очевидно и очень явно нервничал. Вся его привычная, отточенная до блеска сценическая уверенность, перед которой благоговели миллионы фанатов по всему миру, сейчас испарилась без остатка, оставив вместо мировой суперзвезды лишь взволнованного, трепещущего юношу, который отчаянно пытался подобрать правильные слова. — Я… я понятия не имею, как нужно об этом говорить — правильно, красиво, так, как пишут в романах… ведь у меня всё это, понимаешь, вообще впервые в жизни… Боже, говорю сейчас как полный идиот, — нервно, самокритично улыбнувшись, признался парень. Он свободной дрожащей ладонью порывисто провёл по волосам, окончательно взъерошивая и без того пушистые, хаотичные тёмные пряди на затылке. Это была его неизменная, укоренившаяся годами привычка, проявлявшаяся каждый раз, когда парень находился в крайней степени ментального напряжения, был растерян, загнан в угол или до глубины души о чём-то переживал. — Я просто так больше не могу, Ави… Я, вообще-то, уже очень давно хотел поговорить с тобой, открыться до конца, но никак не решался, трусил, искал подходящий момент. Извини меня за это, — улыбнувшись самыми кончиками губ, выговорил Майкл на одном дыхании, испуганно вглядываясь в её лицо. Авелин, внимательно слушающая его и, казалось, переставшая даже дышать, чтобы не пропустить ни единого шороха в этой комнате, никак не отреагировала физически. Она лишь продолжала смотреть на друга во все глаза, боясь неловким движением разрушить эту хрустальную, пугающую и одновременно прекрасную магию. — Я хотел сказать, что… Однако договорить эту самую важную, роковую фразу в его жизни Майклу было просто не суждено. Опять. Вероломная, жестокая реальность ворвалась в их хрупкое укрытие без предупреждения, разбивая момент вдребезги. Внезапный, резкий, оглушительный и требовательный стук в деревянную дверь и последовавший за ним бесцеремонный, тяжелый властный голос, отрезвляющим эхом раскатившийся по коридору отеля, заставил Авелин мгновенно похолодеть от макушки до пяток. Вся кровь в секунду отлила от её лица, застыв в жилах ледяными иглами. — Джозеф… — одними лишь побелевшими, задрожавшими губами, беззвучно, на одном подсознательном страхе шепнула она. Её сердце испуганно оборвалось, перевернулось и ухнуло куда-то вниз, в бездну. Она кинула быстрый, панический взгляд на пока ещё плотно запертую дверь номера, за которой стоял человек, способный разрушить всё их шаткое благополучие. Майкл, до этого момента крепко, до хруста сжимавший её ладонь, побледнел буквально на глазах, мгновенно растеряв весь свой недавний пыл и романтический настрой. Его лицо превратилось в бледную, безжизненную маску, а сам он уставился на подругу широко распахнутыми, полными подлинного, детского ужаса глазами. Голос отца всегда действовал на него как ледяной душ, пробуждая самые жуткие, глубоко укоренившиеся триггеры и заставляя тело каменеть от подступающей паники. Понимая, что у них нет ни единой секунды на пустые рассуждения и ступор, Авелин сработала на чистых, первобытных инстинктах самосохранения. Не медля ни мгновения и совершенно не церемонясь, девушка, не произнося больше ни единого звука, буквально всем весом тела навалилась и столкнула парня с высокой, пышной кровати. Майкл, абсолютно не ожидавший такой девичьей прыти и резкости, неловко кувырнулся через голову, запутался длинными ногами в шёлковых простынях и тяжелых одеялах и кулем рухнул спиной на пол. К огромному, просто благословенному счастью, благодаря пушистому, невероятно толстому отельному ковру винного цвета, этот кульбит произошел почти что бесшумно — лишь глухой, едва различимый приглушённый хлопок нарушил тишину комнаты. На одно короткое мгновение мертвой хваткой сжав его плечо, Авелин, которая уже сама стремительно подорвалась с кровати на ноги, шепнула одними губами, отчаянно глядя ему прямо в расширенные зрачки: — Прячься! Не смей высовываться! Благо, парень понял её с полуслова, без лишних вопросов и объяснений. Подчиняясь годами выработанному, болезненному рефлексу защиты от гнева тирана, Майкл одним резким, гибким и абсолютно бесшумным движением буквально ввинтился, заполз под огромную деревянную кровать, полностью скрываясь за свисающим до самого пола тяжелым бархатным покрывалом. Авелин судорожно, глубоко вздохнула, пытаясь силой воли унять ураганное, выламывающее ребра сердцебиение. Быстрым, лихорадочным движением рук она пригладила растрепавшиеся светлые волосы, судорожно расправила помявшийся подол своего изящного платья, которое после приезда из аэропорта так и не успела переодеть во что-то домашнее, и, нацепив на лицо маску абсолютного, сонного спокойствия, решительно на неслушающихся ногах направилась к двери. Щелкнул замок. Стоило Авелин только приоткрыть дверь и показаться в проёме, как Джозеф, вальяжно и тяжело привалившийся плечом к массивному дверному косяку, широко и нарочито ласково, почти по-отцовски улыбнулся. Но эта фальшивая улыбка не способна была обмануть девушку — в его прищуренных глазах по-прежнему читался холодный, жесткий, не терпящий возражений контроль и опасная проницательность. — Здравствуйте, мистер Джексон, — наигранно вежливо, мягко улыбнувшись, проговорила девушка, стараясь изо всех сил удержать маску дружелюбия. Она приложила колоссальные, титанические усилия, чтобы её голос звучал как можно непринужденнее, легче, а выражение лица оставалось безмятежным, будто её просто оторвали от вечернего отдыха и чтения. Спрятав предательски задрожавшие пальцы за спину и сжав их там в крепкий, болезненный замок, она послушно отступила на шаг назад, приоткрывая дверь шире и впуская ночного визитёра в свои покои. — Проходите, пожалуйста. Что-то случилось? Джозеф, будто бы только и ждавший этого формального приглашения — хотя, как прекрасно понимала сама Авелин, ему это одобрение было абсолютно без надобности, ведь в случае её отказа он без раздумий и жалости прошел бы напролом, — словно тяжелый военный танк, сметающий всё на своём пути, тут же уверенно шагнул внутрь номера. Он по-хозяйски, плотно и весомо прикрыл за собой дверь, отрезая им с Майклом любой путь к возможному спасению. Уперев массивные руки в бока и всё так же приторно, пугающе улыбаясь, старший Джексон устремил свой тяжелый, сканирующий взгляд на инстинктивно сжавшуюся в плечах Авелин. Девушка, преодолевая колоссальное внутреннее сопротивление, страх и подступающую к горлу тошноту, старалась стоять ровно, высоко держать подбородок и даже лишний раз не дышать слишком глубоко, чтобы не выдать своего волнения. Она кристально ясно, до жути понимала: если этот деспотичный, скорый на расправу и жестокий мужчина сейчас узнает, что здесь, в её девичьем номере, прямо под кроватью, затаив дыхание, прячется его взрослый сын, нарушивший строжайший запрет и расписание, Майклу просто… не сдобровать. Она даже в самых страшных, кошмарных снах не хотела думать о том, какую кровавую баню и скандал устроит Джозеф прямо здесь, если обнаружит эту тайную встречу. — Вот знаешь, Авелиночка, приятно, когда соблюдается простое, элементарное человеческое уважение. Несмотря на всё то, что осталось позади. Ведь я прав, верно? — усмехнувшись и протягивая слова с какой-то вкрадчивой, липкой, почти угрожающей интонацией, будто ведя неспешный диалог с самим собой, начал Джозеф. Он медленно, вальяжно и абсолютно по-хозяйски принялся мерить просторную комнату своими тяжелыми, намеренно размеренными шагами, от которых, казалось, вибрировали сами стены. На долю секунды его массивная голова резко дернулась в её сторону, сканируя выражение лица девушки из-под тяжелых, нависших бровей, а после, глухо хмыкнув, мужчина отвернулся, продолжая лениво блуждать сытым, оценивающим и хозяйским взглядом по роскошному номеру отеля. — И ты вот, посмотри на себя… Девушка красивая, молодая. Умница. Вежливая. Старших уважаешь, как и подобает в приличном, благородном обществе, — певуче, с напускным, фальшивым добродушием протянул Джексон-старший, медленно опуская крупные, мозолистые руки в глубокие карманы своих идеально отутюженных чёрных брюк. Остановившись возле огромного незашторенного окна, за которым во всей своей пугающей красе простирался ночной, мерцающий мириадами холодных, безразличных огней город, Джозеф замер. Он упёрся жестким, невидящим и тяжелым взором куда-то прямо перед собой, словно прямо сейчас просчитывал в уме очередные многомиллионные контракты и судьбы людей. А Авелин так и осталась стоять возле самой входной двери — ни живая ни мертвая, окончательно оцепеневшая от сковывающего ужаса и превратившаяся в собственную бледную, едва заметную тень. В эти бесконечные, звенящие секунды она перестала даже дышать, до боли в легких сдерживая воздух, боясь, что малейший свистящий звук её собственного выдоха выдаст ту панику, которая затапливала её сознание. Она отчётливо, до тошноты чувствовала, как от подступающего, липкого страха и оглушительной тревожности, которая на фоне недавнего пережитого кошмара теперь ощущалась стократно ярче, острее и опаснее, ритм её сердца стал вести себя совершенно безумно. Оно то полностью замирало, почти прекращая биться и проваливаясь в глухую пустоту, то пускалось в дикий, неконтролируемый галоп, оглушительным, болезненным набатом ударяя в перепонки. Вмиг похолодевшие, онемевшие кончики пальцев, которые она испуганно спрятала за спиной, пронзило неприятное, покалывающее чувство, словно от сильного, резкого обморожения. Пользуясь тем, что этот страшный, непредсказуемый человек пока был повернут к ней своей широкой, монументальной спиной, Авелин то и дело бросала короткие, лихорадочные мимолётные взгляды в сторону огромной кровати. В её глубине теплилась глупая, детская надежда, будто этот отчаянный взгляд мог каким-то чудом уберечь их, создать защитный купол над их хрупким секретом. В данный момент она понятия не имела, за кого её истерзанная, израненная душа беспокоилась сильнее — за саму себя, оказавшуюся наедине с деспотом, или за Майкла. За Майкла, который прямо сейчас, скованный смертельным, глубоким детским триггером, лежал там, под кроватью, затаив дыхание и боясь издать малейший шорох всего в нескольких шагах от тяжелых ботинок своего отца. Внезапно Джозеф, плавно отлипнув от созерцания ночного пейзажа, развернулся и весомо, всем своим грузным, массивным телом опустился прямо на самый край пышной постели. Матрас под его весом ощутимо, глубоко просел, издав едва уловимый скрип дорогого дерева. Сердце Авелин в этот миг совершило безумный кульбит и, казалось, разлетелось на осколки. Стиснув дорогую, тонкую ткань собственного платья до судорожного хруста в суставах и до побеления костяшек пальцев, она судорожно, прерывисто выдохнула через нос, чувствуя, как земля уходит из-под ног, превращаясь в зыбучий песок. «Боже, пожалуйста, великий, милостивый Боже, только бы он не понял… Только бы ничего не заметил, только бы не опустил взгляд в пол, только бы не почувствовал чужое присутствие», — как заведенная, беззвучно, одними мыслями молила она глухую пустоту. — Мистер Джексон, вам что-то конкретное нужно? — стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал ровно, непоколебимо, спокойно и уважительно, спросила девушка. Она полностью, демонстративно проигнорировала его очередную, приторную дежурную улыбку и вальяжный, приглашающий жест крупной, тяжелой ладони, которым он указывал на свободное место на шелковом покрывале рядом с собой. Сесть туда сейчас для Авелин равнялось добровольному шагу на плаху под топор палача. Мужчина после её прямого, холодного вопроса лишь снисходительно усмехнулся, обнажая ровный ряд зубов. Он ещё несколько долгих, невыносимо тягучих и удушающих секунд пристально, проверяюще смотрел на неё, словно взвешивал степень её покорности и выносливости, после чего тяжело, громогласно вздохнул, вальяжно окидывая взглядом потолок и стены помещения. На его лице читалось абсолютное, непоколебимое выражение превосходства и безграничной власти. Он сидел здесь, в чужом номере, так, будто единолично являлся абсолютным королем этого мира, и всё вокруг — люди, чужие тайны, обстоятельства и законы — непреклонно и безропотно должно было подчиняться его железной, безжалостной воле. — Ты не торопись, девочка, куда тебе спешить в такой час? — вкрадчиво, с легкой хрипотцой произнес Джозеф, слегка подавшись вперед всем своим мощным торсом и уперев массивные локти в собственные колени. — Я ведь пришел к тебе исключительно по делу. До меня тут, понимаешь, дошли весьма интересные, любопытные слухи из Лос-Анджелеса… Слышал я, что твой отец времени зря совершенно не теряет, пока ты тут по больницам лежишь. Закрутил, понимаешь, крупный, серьезный бизнес с этим новоприбывшим итальянцем… как его бишь зовут… Моретти? Да, точно, Маттео Моретти. При упоминании этого имени Авелин внутренне, на чистых рефлексах подобралась, стараясь не выдать лицом ни единой эмоции, превращая свой взгляд в непроницаемый фарфор. А Джозеф продолжал, и в его низком голосе явственно, отчетливо зазвучали те самые опасные, ревностные и жадные нотки дельца, который почуял чужую крупную наживу, прошедшую мимо его собственного кармана: — Говорят, этот миланец перевёз сюда всю свою свиту, все свои миллионы, и они с Морганом днями и ночами составляют бумаги, контракты шлифуют. Хотят открыть новый беспрецедентный лейбл прямо в самом сердце Голливуда. Серьезный замах, ничего не скажешь. Очень серьезный. Деньги там, судя по всему, крутятся немалые, связи у этого итальянца в Европе дай боже каждому… И ты ведь, Авелиночка, насколько мне известно, частенько бываешь в их роскошном особняке, общаешься с его сынком, так? — его глаза нехорошо, хищно блеснули, сузившись в две тонкие щелки. — Вот мне и стало чисто по-соседски любопытно. Ты ведь девчонка смышленая, всё подмечаешь. Расскажи-ка мне, о чём там твой старик толкует с Моретти за закрытыми дверями? Какие у них реальные планы на американских артистов? Кого переманивать думают на свой новый лейбл? Может, у них уже и контракты готовые на столе лежат, а я об этом ничего не знаю? Авелин почувствовала, как к горлу подкатывает леденящая, удушливая волна настоящей дурноты. Джозеф сидел прямо на кровати, под которой, едва сдерживая дрожь, скрывался его собственный сын, и совершенно беззастенчиво пытался выудить у неё коммерческие тайны её собственного отца, используя своё давящее, авторитетное присутствие как инструмент психологической пытки. Он говорил в своей излюбленной, манипулятивной манере — полунамёками, полуугрозами, завернутыми в обертку фальшивой отцовской заботы. Она понимала: одно её неверное слово, одна случайная запинка или резкий отказ — и этот человек вспыхнет, как пороховая бочка. Он начнет мерить комнату шагами в ярости, круша всё на своём пути, и тогда… тогда его случайный взгляд может упасть куда угодно. Под кровать. На застрявшее одеяло. На Майкла. Напряжение в комнате достигло своего абсолютного, критического апогея, превращаясь в натянутый до звона стальной трос, готовый лопнуть в любую секунду и перерезать им жизни. Каждое слово Джозефа, словно густой, удушливый туман, заполняло пространство номера, вытесняя из него остатки кислорода. Авелин чувствовала, как внутри неё, за маской абсолютного, фарфорового спокойствия, натянутая струна самообладания вот-вот лопнет с оглушительным звоном. Ей требовалось совершить невозможное: защитить стратегические интересы своего отца, не выдать своей осведомлённости и, что было стократно важнее и страшнее в эту секунду, — уберечь Майкла, чьё прерывистое, беззвучное дыхание под кроватью, казалось, вибрировало в такт её собственному пульсу. — Мой отец действительно много работает в последнее время, мистер Джексон, — стараясь, чтобы её голос звучал максимально мягко, ровно и капельку наивно, спокойно ответила Авелин. Она осторожно, едва заметно сделала два шага вперёд, намеренно отходя от спасительной дверной рамы. Этот маневр дался ей с колоссальным трудом, но он был необходим — нужно было сместить фокус внимания Джозефа на себя, заставить его смотреть вверх, на неё, и увести его тяжелый, сканирующий взгляд как можно дальше от пола и свисающего покрывала. Каждое её движение было выверенным, плавным, словно в замедленной съёмке, хотя в висках оглушительным набатом стучала кровь. — Но вы же прекрасно знаете его. Когда дело касается бизнеса, он становится абсолютно непреклонен и никогда не обсуждает со мной рабочие контракты, финансовые доли или имена артистов. Для него я в первую очередь дочь, которую он пытается всеми силами уберечь от суеты шоу-бизнеса, особенно сейчас, после моего… после больницы. Мы с Кьярой, супругой мистера Моретти, в основном говорим об искусстве, о живописи, о её новых закрытых выставках в Европе. Я ведь совершенно ничего не смыслю в продюсировании и всех этих бумагах. Для меня это слишком сложно. Джозеф слушал её, слегка наклонив свою массивную голову набок. На его лице застыло то самое непроницаемое, пугающее выражение опытного, прожжённого игрока, который привык считывать чужую ложь по малейшему движению ресниц, изменению тембра или случайному вздоху. Он медленно перевёл взгляд с лица Авелин на её руки, которые она всё ещё крепко, до хруста в суставах сжимала за спиной, а затем его крупная, мозолистая ладонь тяжело, с глухим хлопком опустилась на матрас, сильно сминая шелковое покрывало. Прямо над тем самым местом, где, сжавшись в комок и затаив дыхание, лежал Майкл. Авелин показалось, что её сердце в эту долю секунды просто перестало биться, превратившись в кусок льда. Внутри всё похолодело так, словно её заживо замуровали в каменный склеп. Она мысленно, всеми силами души взмолилась обо всём на свете, лишь бы Майкл под кроватью сейчас не выказал своего присутствия ни единым шорохом, ни слишком громким вздохом, ведь этот деспотичный мужчина, обладающий звериным, хищным чутьём на обман, мог уловить любую, даже самую ничтожную мелочь. — Вот как? О живописи, значит? — Джозеф хмыкнул, и в этом звуке проскользнуло явное, снисходительное разочарование, смешанное с едва уловимым, едким недоверием. Мужчина вальяжно откинулся назад, упираясь ладонями в матрас и слегка пружиня на нём. Каждое такое мимолётное движение заставляло доски кровати глухо вздыхать прямо над головой прячущегося парня. — Хотя… что это я всё о бизнесе да о цифрах с девчонкой? — на его губах вдруг зазмеилась приторная, издевательская полуулыбка, от которой у Авелин по спине пробежали ледяные мурашки. — Вы же с моим Майклом… как там это у вас называется? Общаетесь? Вы ведь у нас такие близкие, такие дружные, прямо водой не разлей. Мой мальчик от тебя вообще не вылезает, только и слышу: «Ави то, Ави сё»… Глядишь, вы и дальше так же дружно пойдете, а там, глядишь, и свадьбу сыграете. Жених он у нас завидный, при деньгах, послушный… под моим чутким руководством, разумеется. А породниться с твоим отцом и его новыми итальянскими связями через такую красивую девчонку — это ведь дело хорошее, прибыльное для всех нас. Так что ты к нему присматривайся, девочка, присматривайся. И папочке своему намекни, что Джексоны всегда открыты для хороших семейных предложений. Эти циничные слова, произнесенные в его фирменной, расчетливой манере, заставили Авелин почувствовать глухую тошноту. Джозеф умудрялся опошлить всё, к чему прикасался, превращая даже их трепетные отношения в очередную строчку бизнес-плана. Ей стоило невероятных усилий не выдать того, как сильно её ранило это бесцеремонное вторжение, пока Майкл там, внизу, наверняка сгорал от стыда и сковывающего страха. Джозеф медленно, грузно поднялся с кровати, отчего Авелин внутренне содрогнулась, но заставила себя не отступить ни на сантиметр, сохраняя маску вежливой покорности. — Ну надо же, какие высокие материи. Картинки, выставки… Твой старик воротит миллионами прямо под носом у Голливуда, суетится, а ты тратишь время на пустые разговоры со старухами. Он сделал весомый, тяжелый шаг в сторону Авелин, безжалостно сокращая расстояние между ними и заставляя девушку физически почувствовать всю тяжесть своего колоссального, подавляющего присутствия. Улыбка окончательно исчезла с его лица, уступая место привычной, холодной и жесткой деловой мине человека, привыкшего брать своё силой и не терпящего недосказанности. — Послушай меня внимательно, милочка. Шоу-бизнес — это джунгли. И если твой отец решил построить там свой собственный, независимый замок вместе с этим миланцем, мне бы очень не хотелось, чтобы их интересы внезапно пересеклись с интересами моей семьи. С интересами моих ребят. Мы слишком долго, тяжело и через кровь шли к тому, что имеем сейчас, чтобы позволить кому-то путаться у нас под ногами и забирать лучшие куски. Ты девочка умная, преданная, мы ведь давно знаем друг друга. Если вдруг случайно услышишь на этих ваших светских чаепитиях или семейных ужинах что-то… действительно важное, какие-то конкретные цифры, стратегии или имена артистов, которых Моретти планирует подписать на свой новый лейбл — ты ведь поделишься со мной, верно? Из чистого уважения ко мне и к моим парням. К Майклу. За это всегда полагается хорошая благодарность. Каждое его слово, произнесённое этим низким, ровным голосом, звучало как завуалированный приказ, как неприкрытый шантаж, искусно завернутый в обёртку мнимой заботы о «семейном деле». Авелин чувствовала, как пальцы ног в тапочках буквально подгибаются от колоссального напряжения, а к горлу подступает удушливая, давящая тошнота. Ей приходилось лавировать по самому краю пропасти, защищая тайны своего отца, свою собственную гордость и одновременно спасая Майкла, который находился всего в шаге от страшной, непредсказуемой расправы своего родителя. — Конечно, мистер Джексон, — заставив себя послушно, кротко опустить взгляд в пол, тихо, с долей правильной девичьей робости произнесла она, изо всех сил играя роль покладистой и напуганной девчонки, которой так легко манипулировать. — Если я случайно узнаю что-то, что может хоть как-то навредить вашим делам или делам мальчиков, я обязательно дам вам знать. Но, правда, сейчас там нет ничего, кроме пустых разговоров о переезде и обустройстве нового дома. Я слишком далека от этого. Джозеф ещё несколько долгих, невыносимо тягучих и удушающих секунд постоял рядом с ней, всматриваясь в её макушку, словно пытался силой мысли пробить её черепную коробку и выудить оттуда скрытую правду. Атмосфера в номере была настолько натянутой, что, казалось, чиркни спичкой — и всё вокруг взлетит на воздух. Наконец, тяжело вздохнув и поправив воротник своего безупречного пиджака, мужчина удовлетворенно хмыкнул. Он получил видимость покорности, и этого его раздутому эго пока было достаточно. — Вот и умница. Отдыхай, Авелиночка, набирайся сил после больницы. Рад был повидаться, — бросил он, разворачиваясь на каблуках и направляясь к выходу. Его тяжелые шаги отдавались глухим эхом в её сознании. Джозеф по-хозяйски дернул ручку двери, переступил порог и, даже не обернувшись, потянул створку на себя. Стоило двери за его спиной наконец захлопнуться, а отчетливому, резкому щелчку замка отрезать его присутствие, как Авелин обессиленно, словно у неё разом перерезали все сухожилия, привалилась спиной к стене. Силы мгновенно покинули её, и ноги больше физически не могли удерживать вес собственного тела. Она медленно сползла по гладкой поверхности обоев прямо на пол, шумно, лихорадочно хватая ротом спасительный, прохладный воздух комнаты и содрогаясь всем телом от пережитого, глубинного ужаса. К горлу подкатили беззвучные слезы облегчения. Прошло не меньше минуты в этой звенящей, мертвой тишине, прежде чем тяжелое бархатное покрывало у края кровати робко шевельнулось. Из-под темного деревянного каркаса медленно, бесшумно показался бледный, испуганный силуэт Майкла. Увидев Авелин — обессиленно привалившуюся к стене, судорожно прижимающую к груди собственные, похолодевшие от ужаса руки и беззвучно, мучительно задыхающуюся от подступающих горьких слёз, — Майкл, казалось, побледнел ещё сильнее. Всякая краска мгновенно сошла с его лица, оставив лишь пугающую, смертную бледность, сделавшую его похожим на хрупкую лесную поганку, затерявшуюся в глухой чаще под порывами безжалостного ветра. Страх за неё, смешанный с остатками собственного пережитого ужаса, на мгновение полностью сковал его конечности, но вид её надломленной, беззащитной фигурки заставил парня действовать вопреки любому оцепенению и слабости. Едва ли не спотыкаясь на ровном месте и путаясь в собственных длинных ногах от переполнявшего его волнения, Майкл в то же мгновение ринулся к девушке. Он практически рухнул перед ней на колени прямо на жесткий ковролин отельного номера, едва замечая физическую боль от удара, и судорожно, но невероятно трепетно обхватил её хрупкие, вздрагивающие плечи своими длинными руками, словно пытался закрыть от всего жестокого мира, который только что олицетворял его отец. — Ави… Ави, посмотри на меня. Пожалуйста, тише. Ну же, посмотри на меня, — негромко, умоляюще и успокаивающе шептал он. Его голос, обычно такой чистый и звонкий, сейчас сорвался на хриплый, прерывистый полушепот, едва различимый в звенящей тишине комнаты. Он принялся бережно, ритмично поглаживать чужие плечи, спрятанные под плотной, дорогой тканью платья, пытаясь через эти робкие прикосновения передать ей всё то тепло, всю ту безопасность, которую у них обоих так безжалостно отнимали из года в год. Авелин, прерывисто всхлипывая и судорожно, со свистом хватая ртом спасительный воздух, с колоссальным трудом подняла на парня свои перепуганные, покрасневшие и влажные от слёз глаза. В их глубине всё ещё плескался тот самый первобытный, парализующий страх, который сковал её во время визита Джозефа. — Если… Если он ещё не ушел? Майкл… если он всё ещё там, в коридоре, под дверью? — слабо, почти невесомо толкнув друга в плечо, заикаясь и путаясь в буквах, одними посиневшими губами проговорила девушка. Она сделала глубокий, судорожный вдох, отчаянно пытаясь пересилить саму себя, загнать эту слабость поглубже внутрь. Авелин всем сердцем, всей своей гордой душой ненавидела плакать. Это казалось ей проявлением непростительной уязвимости. Особенно — перед кем-то. И уж тем более — перед ним, перед Майклом, которого она сама всегда стремилась защитить и поддержать в минуты его собственных семейных драм. Она судорожно пыталась сглотнуть подступающий к горлу горький ком, но слезы упрямо продолжали застилать ей обзор, превращая силуэт парня перед ней в размытое, колеблющееся пятно. — Плевать я хотел на этого козла, — неожиданно зло, с какой-то яростной, ядовитой горечью прошипел парень сквозь плотно сжатые, побелевшие зубы. От этого резкого, несвойственного ему тона даже Авелин на мгновение замерла, почти перестав всхлипывать. Судорожно стирая тыльной стороной ладони мокрые дорожки слез с горячих щек, она подняла на него свой удивленный, совершенно ошарашенный взгляд, в котором испуг на секунду уступил место искреннему изумлению. Ей ещё никогда не приходилось видеть Майкла в таком состоянии — балансирующим на грани тихой, но сокрушительной ярости, направленной против человека, который держал в страхе всю их семью. Майкл тяжело, шумно вздохнул и на короткое мгновение опустил голову, пряча взгляд, словно устыдившись своей внезапной, резкой вспышки гнева перед ней. Но уже в следующую минуту он внутренне подобрался, заставил себя успокоить бешено колотящийся пульс и, медленно протянув руку, коснулся чужой щеки. Ничего больше не говоря, боясь нарушить эту хрупкую, едва установившуюся связь, парень стал аккуратно, едва ощутимо, касаясь кожи лишь самыми кончиками теплых, подрагивающих пальцев, стирать девичьи слезы. Его движения были настолько трепетными, будто он прикоснулся к крыльям редкой, раненой бабочки, которая могла рассыпаться в прах от любого грубого жеста. В то же время его вторая рука, скрытая от глаз Авелин, с глухой силой сжимала плотную ткань собственной рубашки на груди — так сильно, что костяшки пальцев побелели, а ткань жалобно натянулась. Он делал это намеренно, фиксируя руку, чтобы перепуганная девушка не заметила, как сильно его конечности бьет мелкая, крупная нервная дрожь от всей той ярости, бессилия и глухого раздражения, которые разом скопились в его груди за долгие годы подчинения отцовскому тиранству. Ему было невыносимо осознавать, что из-за него, из-за его трусости и необходимости прятаться под кроватью, Авелин пришлось принять на себя этот страшный, удушающий удар. — Не плачь. Прошу тебя, только не плачь, — нежно, невесомо проведя ладонью по нежной коже щеки и заправляя за ухо выбившийся шелковистый локон её волос, прошептал парень, едва заметно качая в нерешительности головой. Его выражение лица в этот миг, несмотря на всю скрытую злобу и недовольство, направленные в сторону закрывшейся двери, приняло почти что мученический, болезненный вид. Его собственное сердце при виде этой плачущей, сломленной девушки сжималось в груди так сильно, так безжалостно, что Майклу становилось физически, осязаемо больно, словно в легкие плеснули ледяной воды. Видеть её слезы, знать, что она плачет из-за страха за его жизнь и безопасность, для него было стократно тяжелее, чем терпеть любые нападки и издевательства отца на самого себя. — Я здесь. Я рядом, слышишь? Тш-ш-ш… всё закончилось, он ушел, — не желая больше тревожить только-только успокаивающуюся, хрупкую девушку лишними расспросами и разговорами о его отце, Майкл молча привалился к стене рядом с ней, мягко опираясь на неё своей спиной и позволяя обоим сползти на пол окончательно, деля эту минуту слабости на двоих. Его рука, до этого момента мягко поглаживающая нежную, бархатистую кожу лица, плавно переместилась на затылок Авелин. Он бережно, медленно, без малейшего давления притянул девушку к себе, увлекая в свои защитные, надежные объятия. Его ладонь легла на её мелкие, всё ещё мелко подрагивающие плечи, слегка сжимая их в безмолвном обещании, что пока он дышит и пока он рядом, никто больше не посмеет переступить порог этой комнаты с дурными намерениями и причинить ей вред. Авелин, чья голова тут же оказалась мягко прижатой к его широкой, теплой груди, шумно, с каким-то надрывным облегчением выдохнула, утыкаясь носом в тонкую ткань его рубашки. Под её ухом отчетливо и ровно раздавался ритмичный, сильный стук его сердца — и этот живой, настоящий звук подействовал на неё лучше любого лекарства, возвращая в реальность, где опасность уже миновала. Её собственное колотящееся сердце, сумасшедший стук которого до этого момента оглушительным набатом отдавался даже в черепной коробке, постепенно, удар за удар, стало сбавлять свой дикий, галопирующий ритм, медленно приходя в относительную норму. Сознание девушки, до этого момента намертво обвитое плотной, липкой пеленой тревожности и удушающего панического страха, наконец-то начало постепенно проясняться. Комната больше не казалась раскаленной клеткой, а воздух вокруг стал чище и прохладнее. И уже через несколько минут этой звенящей, исцеляющей тишины, которую они провели, неподвижно сидя на полу в полумраке номера и до боли крепко прижимаясь друг к другу, Авелин, наконец, смогла сделать первый настоящий, глубокий вдох, а после и выдохнуть полной, свободной грудью, чувствуя, как ледяные оковы страха окончательно тают в тепле его искренних объятий. — Спасибо, — не отстраняясь от его спасительного, убаюкивающего тепла, но самую малость приподняв голову, чтобы иметь возможность заглянуть в такое родное и измученное лицо парня, едва слышно произнесла девушка. На её бледных, искусанных губах промелькнула слабая, надломленная, но искренняя улыбка — хрупкий луч благодарности посреди недавнего хаоса. Неспешно, словно пробуждаясь от тяжелого, удушливого сна, Авелин устало провела ладонью по лицу, стирая последние, успевшие остыть капли слез, и тяжело, надрывно вздохнула. Её затуманенный, полный глубокой задумчивости взгляд скользнул мимо парня и устремился куда-то в пространство, замирая на огромном, темном стекле окна, за которым всё так же равнодушно мерцал холодными огнями чужой, безразличный город. — Что мне делать? Господи, Майкл, ну что мне теперь делать?.. — одними лишь губами, почти беззвучно, выдыхая слова вместе с остатками воздуха из легких, прошептала она. Это был вопрос, сорвавшийся в пустоту, обращенный скорее к безжалостной судьбе и к самой себе, нежели к сидящему рядом человеку. В этом тихом шепоте сквозила такая звенящая, глухая беспомощность, которая была совершенно не свойственна её обычно сильной, волевой натуре. Однако парень, к чьей груди она всё ещё была крепко, доверчиво прижата, услышал этот едва уловимый вздох слишком отчетливо. Каждое её слово отозвалось в его сознании тревожным набатом. Майкл тут же нахмурился, его густые брови сошлись у переносицы, а в глубине темных глаз, до этого наполненных лишь трепетной и чуткой заботой, на мгновение вспыхнуло глухое, непоколебимое упрямство. Своими следующими словами он заставил Авелин мгновенно вынырнуть из омута собственных невеселых мыслей и перевести всё внимание на него: — Я сам со всем разберусь. Слышишь меня? Я всё улажу, — твердо, весомо произнес он. Заметив, как губы Авелин тут же испуганно и возмущенно приоткрылись, готовые сорваться на целый каскад протестов, а её светлые брови привычным, упрямым жестом поползли к переносице в знак явного несогласия, Майкл мягко, но решительно опередил её. Он прижал ладонь к её плечу чуть крепче, не позволяя девушке вставить ни единого возражения и пресекая любую попытку поспорить на корню. — Авелин, послушай меня, я разберусь, — повторил он, и в его низком голосе прорезалась та редкая, стальная уверенность взрослого мужчины, который готов до последнего защищать то, что ему дорого. — Как только мы вернемся в Лос-Анджелес, мы сразу же пойдем к мистеру Моргану. Мы сядем и во всём разберемся вместе с твоим отцом. Всё будет нормально, Ави. Мой отец перешел все возможные границы, и ему это просто так с рук не сойдет. Я больше не позволю ему запугивать тебя и лезть в чужие жизни. Покачав головой, словно окончательно отсекая любые сомнения и страхи, Майкл замолчал на секунду, а после опустил свой потеплевший, бесконечно нежный взгляд на замершую девушку. Вид Авелин, которая так беззащитно прижималась к его груди, ловя каждое слово и глядя на него снизу вверх своими огромными, всё ещё влажными глазами, заставил его сердце пропустить удар. Вся нахлынувшая злость на отца вмиг испарилась, уступая место безграничной, щемящей нежности. Майкл чуть тише, ласково смягчив тон до едва различимого, теплого шепота, добавил, бережно коснувшись пальцами её подбородка: — Пожалуйста, не переживай так сильно. Слышишь? Не надо. Я обещаю тебе, что найду выход. Я всё решу. Обязательно. Авелин, чей растерянный, всё ещё затуманенный слезами взгляд беспорядочно, лихорадочно метался по родному, до боли знакомому лицу нависающего над ней парня, смогла лишь покорно, едва заметно кивнуть. Каждое малейшее движение давалось ей с колоссальным трудом, словно всё её тело внезапно превратилось в хрупкое, тонкое стекло. В эту самую секунду она отчетливо, до мельчайших капилляров на коже ощутила, как от пугающей, но такой желанной близости, соткавшей вокруг них плотный, невидимый и абсолютно непроницаемый кокон, её измученное пережитым кошмаром сердце вновь предательски ускоряет свой ритм. Оно забилось где-то у самого горла, тяжелыми, глухими ударами отзываясь в барабанных перепонках, а глубоко в животе, тугой, горячей волной скрутился взволнованный, осязаемый узел, который буквально перекрывал доступ к кислороду. Этот узел стягивался всё сильнее, заставляя прохладный воздух отельного номера застревать в легких, так и не доходя до искусанных губ. — Хорошо… — тихо, едва слышно, одним лишь коротким, трепетным и рваным выдохом сорвалось с её бледных уст. Авелин заставила себя пресечь эту паническую метанию глаз и вернулась к его потемневшим, бездонным глазам, отчаянно ища в них спасение. В густом, тягучем полумраке гостиничного номера, куда едва-едва проникал блеклый, безжизненный свет уличных фонарей сквозь узкую щель в тяжелых, пыльных шторах, эти глаза казались ещё более глубокими, безграничными и темными, чем обычно. Они были похожи на два омута, в которых можно было безвозвратно утонуть, позабыв обо всём на свете. В их глубине больше не осталось той колкой, леденящей ярости, что еще минуту назад предназначалась Джозефу, — сейчас там, вытесняя любые остатки гнева, плескалось бездонное озеро из такой чистой, концентрированной и щемящей заботы, от которой у девушки сладко и пугающе кружилась голова. От того, насколько бешено, оглушительно и часто колотилось сердце в груди девушки, буквально сотрясая изнутри всё её хрупкое, обмякшее тело, Авелин ощущала накатывающее волнение такой колоссальной, сокрушительной силы, что оно мгновенно смешалось со всеми самыми яркими, дремавшими доселе внутри неё чувствами. Это была гремучая, пьянящая и абсолютно неуправляемая смесь из остаточного панического страха перед деспотичным мистером Джексоном, безграничного, абсолютного доверия к Майклу и чего-то совершенно нового, пугающе-сладкого, неизведанного, что заставляло её окончательно теряться в самой себе. Она больше не контролировала собственные мысли, путалась в ощущениях и напрочь забывала, кто она, где находится и что происходило мгновение назад. Земля неумолимо уходила из-под ног, хотя она и так сидела на жестком полу, намертво прижатая спиной к прохладной поверхности стены. Дыхание окончательно и бесповоротно сбилось, превращаясь в рваные, короткие вздохи, которые с тихим свистом срывались с её губ. Майкл, чьё лицо находилось в непосредственной, пугающе близкой и осязаемой близости от её собственного, совершенно не спешил отстраняться, как делал это всегда до этого дня, повинуясь своей привычной, робкой и до крайности деликатной манере. Напротив, само время вокруг них словно замедлило свой привычный ход, превратившись в густой, застывший мед. Авелин казалось — а, может, это действительно был лишь плод её воспаленного, уставшего воображения, порождение затаенных, глубоко запрятанных девичьих фантазий и запредельного эмоционального стресса, — что его смуглое, безупречное лицо с каждой неумолимой, крошечной долей секунды медленно, едва заметно приближалось к её лицу. Расстояние между ними сокращалось до каких-то жалких, невыносимых сантиметров, стирая личные границы и заставляя её пульс совершать безумные, калечащие ребра скачки. Она физически ощущала исходящее от него живое, спасительное тепло, которое согревало её онемевшую от ужаса кожу. Длинные, изящные пальцы Майкла, до этого мягко и надежно удерживавшие её за подбородок, плавно скользнули чуть в сторону, совершая едва уловимое движение. Его подушечки — теплые, ласковые, слегка шершавые и такие бесконечно нежные — принялись неспешно, с каким-то благоговейным, почти религиозным трепетом поглаживать чувствительную бархатистую кожу вдоль линии её челюсти, поднимаясь чуть выше, к скуле. Это прикосновение было настолько невесомым и осторожным, словно он касался тончайшего, бесценного фарфора, который безумно боялся осквернить, поцарапать или разбить малейшим неосторожным, слишком резким нажимом. Каждое мимолетное, едва ощутимое движение его руки отзывалось во всем теле Авелин мелкой, сладкой и покалывающей дрожью, заставляя волоски на руках приподниматься. Он словно заново собирал её по кусочкам из того пепла, в который её превратил визит его отца. — Ты боишься? — вопрос, едва различимым, вибрирующим шепотом сорвавшийся с его приоткрытых, сухих губ, буквально опалил лицо Авелин, заставляя её затаить дыхание.

Futile Devices

Sufjan Stevens

Его горячее, прерывистое дыхание мягкой, обжигающей волной скользнуло по её коже, коснувшись её собственных влажных от слёз губ, заставляя их мелко, судорожно вздрогнуть от этого ментолового тепла. Этот шепот, прозвучавший в абсолютной, звенящей тишине замершей комнаты, казался девушке громче любого оглушительного взрыва, проникая в самое сердце и вытесняя оттуда последние крупицы сомнений. Авелин, всё так же завороженно, словно загипнотизированная или околдованная этим моментом, смотрящая в самую глубину его темных, расширенных зрачков, в которых сейчас, как в зеркале, отражался её собственный бледный, беззащитный силуэт, лишь едва заметно, слабо качнула головой из стороны в сторону, отрицая любой страх. Когда он был так близко, весь остальной мир с его угрозами просто переставал для неё существовать. — Нет. Уже нет, — выдохнула она прямо ему в губы, деля с парнем один воздух на двоих, чувствуя, как их дыхание смешивается в единое целое. И в эту же самую секунду её взгляд, подчиняясь какому-то древнему, первобытному и совершенно неконтролируемому разумом инстинкту, всего на краткий, неуловимый миг, но бесповоротно метнулся вниз — к его четко очерченным, мягким и чувственным губам, находящимся так невыносимо, так пугающе близко. Одно это крошечное, неосознанное движение глаз заставило девушку внутренне напрячься ещё сильнее, до предела. Пальцы на её руках, всё еще покоящихся на его широкой груди, судорожно, мертвой хваткой сжали плотную, безупречную ткань его рубашки, сминая её в своих кулаках, а несчастное, измученное сердце заколотилось в каком-то безумном, удвоенном, утроенном темпе. Оно билось так мощно, что Авелин испугалась, будто Майкл сквозь грудную клетку может почувствовать этот дикий ритм, который с головой выдавал всю её потаенную, трепетную слабость перед ним, всю её хрупкость и то колоссальное, лавинообразное влечение, сдержать которое она была больше не в силах. Майкл больше ничего не сказал. В этот неповторимый, словно застывший вне времени и пространства момент, когда весь остальной мир с его удушающими правилами, угрозами и вечным страхом послушно отступил назад, любые слова были бы слишком блеклыми, фальшивыми и до безумия ненужными. Звуки человеческой речи, какими бы красивыми они ни были, сейчас лишь осквернили бы ту звенящую, хрупкую магию, что соткалась между ними в полумраке отельного номера, став плотным, невидимым и абсолютно непроницаемым защитным коконом. Единственное, что в эту секунду действительно имело колоссальное, первостепенное и почти сакральное значение — это их встречные, затаившие дыхание взгляды, в которых без утайки читалась вся накопленная за долгие месяцы тоска, и их последующие, осознанные действия. В следующее мгновение, словно окончательно устав бороться со сжигающим его изнутри притяжением и отринув последние остатки привычной нерешительности, Майкл решился на то, что еще минуту назад казалось немыслимым. Преодолев то ничтожное, жалкое расстояние, что разделяло их лица, одним плавным, но в то же время удивительно точным и осознанным движением головы он подался вперед. Его губы — невероятно мягкие, сухие и едва заметно подрагивающие от запредельного, сковывающего грудь волнения — коснулись её собственных губ. Это мимолетное, робкое, но такое долгожданное первое соприкосновение ощущалось масштабнее и сильнее, чем оглушительный взрыв тысяч ослепительных фейерверков в бархатном ночном небе, грандиознее и весомее, чем триумфальная победа в затяжной, кровопролитной войне, унесшей за собой десятки тысяч невинных жизней. В эту самую долю секунды, впервые в своей жизни физически ощутив трепетное прикосновение его губ к своим, Авелин остро поняла и навсегда, до самого глубокого подсознания осознала, что всё, абсолютно всё, что когда-либо писалось в романтических книгах, которыми она так упоительно, до рассвета зачитывалась в своей комнате, — это нелепое, блеклое, лишенное всякой жизни вранье. Ни один автор в мире, даже самый признанный гений слова, не смог бы подобрать нужных метафор, чтобы описать ту лавину, которая обрушилась на неё здесь и сейчас. Это ощущалось как катарсис — как полное, очищающее душу перерождение посреди руин и пепла, как внезапное спасение утопающего, которому в самый последний момент перед неминуемой гибелью позволили сделать глоток чистого, спасительного кислорода. Все её страхи, тревоги, липкий ужас и ментальные кошмары, оставленные визитом мужчины, в одночасье сгорели в этом чистом, трепетном огне. Прошлое и будущее перестали существовать, сузившись до размеров этой комнаты и тепла чужих губ. Первые несколько секунд девушка оставалась абсолютно неподвижной, словно её тело внезапно сковал сладкий, парализующий гипноз. Она сидела замерев, широко распахнув свои огромные, покрасневшие от недавних горьких слёз глаза, не в силах до конца поверить в реальность происходящего, боясь, что этот момент окажется лишь жестокой иллюзией. Её пальцы, до этого судорожно и крепко сжимавшие плотную ткань его рубашки, вмиг ослабли и медленно, безвольно разжались. Ладонь Авелин, занесенная в воздухе где-то на уровне его груди, так и осталась парить в пространстве, словно потеряв всякую опору и ориентацию в пространстве. Она была дезориентирована той нежностью, которая внезапно заполнила всё её естество. Впервые в жизни глядя на его лицо в такой запредельной, пугающей и одновременно манящей близости — видя его плотно, до дрожи в ресницах закрытые веки, длинные темные ресницы, отбрасывающие мягкие тени на смуглые щеки, и несколько редких, непослушных кудрявых прядей, хаотично спадающих на его влажный лоб, — Авелин окончательно и бесповоротно осознала, что всё то, о чём она подспудно думала и мечтала в самые тайные минуты, оказалось нерушимой, самой настоящей и непреложной правдой. Она любила его. Любила так сильно, что эта любовь пугала её саму. Она не оттолкнет его. Просто физически, ментально и духовно не сможет этого сделать, даже если от этого поцелуя сейчас будет зависеть её собственная жизнь или благополучие всего её мира. Шумно, прерывисто выдохнув парню прямо в губы и чувствуя, как крупная, неуправляемая дрожь сотрясает всё её существо — начиная от самых кончиков пальцев на ногах и заканчивая кончиками светлых, шелковистых прядей волос, — девушка наконец медленно, доверчиво прикрыла глаза, полностью отдаваясь моменту. Она мягко, плавно подалась всем телом ещё ближе к нему — хотя, казалось бы, куда ещё ближе, ведь они и так сидели на полу, практически слившись в единое целое в полумраке номера, — и окончательно растворилась в этом омуте, отдавая себя во власть его нежности. Майкл, видимо, совершенно не ожидавший со стороны Авелин вообще какой-либо взаимности, ответного тепла или столь явной отдачи, от этого её встречного, доверчивого движения на несколько долгих, невыносимо тягучих секунд буквально оцепенел. Он замер, боясь даже шелохнуться, словно любое его неосторожное действие, слишком глубокий вздох или резкое движение могли разрушить этот хрупкий, хрустальный сон, который он так бережно держал в руках. Девушка, прижатая к нему вплотную грудь к груди, отчетливо, каждой клеточкой своего тела учуяла и поняла, что он действительно перестал дышать. Парень намертво задержал дыхание, его сердце в эту секунду словно застыло, пропустив несколько ударов, а сам он на миг превратился в прекрасное, застывшее изваяние, застигнутое врасплох собственным счастьем. Однако в тот самый благословенный момент, когда пальцы Авелин снова ожили, наливаясь теплом, и с новой, куда более ощутимой, требовательной силой сжали ткань его рубашки на груди — слегка, призывно дергая парня на себя, и когда её длинные, пахнущие тонким ароматом лаванды пряди светлых волос мягко, щекотно скользнули по его смуглой щеке, Майкл будто окончательно отмер. До его оглушенного сознания наконец-то дошло осознание той умопомрачительной, невероятной реальности, в которой он находился. Его не оттолкнули. Его не отвергли с позором или испугом. Напротив, она звала его за собой в этот омут, отвечая на его робкое прикосновение со всей той искренностью, глубиной и силой, на которую только была способна её измученная, но любящая душа. И этот безмолвный ответ Авелин стал для него самым дорогим подарком, который он когда-либо получал в своей жизни. Оторвавшись от её губ — всего на крошечное, мимолётное и почти неощутимое мгновение, лишь для того, чтобы сделать один судорожный, спасительный глоток воздуха и перевести напрочь сбившееся, рваное дыхание, — Майкл на секунду замер. Его ресницы дрогнули, а в потемневших глазах промелькнул дикий, неосознанный испуг. Парень панически, всем своим существом испугался, что эта комната, полумрак, податливое тепло в его руках и ласковые, робкие прикосновения девичьих пальцев — всего лишь жестокий, осознанный сон, порождённый его собственным уставшим разумом. Страх потерять её, едва обретя, заставил его действовать слепо, повинуясь одним инстинктам. Будто стремясь доказать самому себе реальность происходящего, Майкл тут же прильнул к ней снова. Он шумно, рвано выдохнул прямо в лицо Авелин, опаляя её кожу своим горячим, пахнущим ментолом дыханием, и вновь накрыл её губы своими. Но этот второй поцелуй уже не был прежним — робким и застывшим. В нём появилось новое, глубокое и осязаемое измерение. Время окончательно прекратило свой бег, сузившись до размеров пространства между их телами. Майкл начал действовать: его верхняя губа мягко, с непередаваемым трепетом скользнула между губ Авелин, приглашая её к новому, неизведанному уровню близости. Это движение было плавным, тягучим и бесконечно осторожным, словно он пробовал на вкус тончайший нектар. Девушка почувствовала, как её собственное сознание, до этого парализованное шоком, окончательно сдаётся под этим напором чуткой нежности. Поддаваясь внутреннему импульсу, Авелин неумело, но так искренне и доверчиво приоткрыла рот, отвечая на это мягкое, баюкающее движение. Их губы соприкоснулись в ином, медленном и упоительном ритме. Они двигались синхронно, едва уловимо, исследуя контуры друг друга, смакуя каждую секунду этой чистой, обжигающей близости. Это не было страстью в привычном понимании — это было глубокое, душевное слияние, где каждое движение губ заменяло тысячи невысказанных слов признания. Вместе с этим плавным развитием поцелуя начали оживать и их тела, опутанные невидимыми нитями непреодолимого притяжения. Ладонь Майкла, до этого покоившаяся на линии её челюсти, медленно скользнула выше. Его длинные, изящные пальцы мягко раскрылись, и вся его теплая, слегка подрагивающая ладонь целиком легла на бархатистую девичью щеку. Прямо во время поцелуя, не прерывая ни на секунду этот упоительный контакт губ, его большой палец принялся неспешно, ласково очерчивать скулу Авелин, стирая невидимые остатки былых слёз. Это прикосновение дарило такое колоссальное чувство безопасности, что Авелин физически ощутила, как последние ледяные осколки страха перед внешним миром окончательно тают, уступая место глухому, обволакивающему покою. Она была защищена. Он был её оплотом. Авелин, чувствуя, как внутри неё разрастается огромный, горячий пожар, требующий ещё большей близости, тоже больше не могла оставаться неподвижной. Её пальцы, до этого судорожно комкавшие плотную ткань на груди его рубашки, медленно разжались, оставив после себя глубокие заломы на хлопке. Ведомая подсознательным желанием зафиксировать парня в пространстве, не дать ему исчезнуть, девушка плавно повела ладонью вверх по его груди. Её тонкие пальцы скользнули по ключице Майкла, ощущая под тонкой кожей его бешеный, неровный пульс, и перебрались на его широкое плечо. Авелин крепко, до побеления костяшек, сжала пальцы на его плече, буквально вцепляясь в парня, как в единственную соломинку посреди бушующего океана её собственной жизни. Этот жест со стороны девушки подействовал на Майкла как беззвучный призыв. Он подался вперёд, перенося весь свой вес и ещё сильнее нависая над ней. Его грудь вплотную прижалась к её груди, так что стук их сердец теперь слился в один безумный, оглушительный набат, отбивающий единый ритм на двоих. Авелин, повинуясь его движению, сама неосознанно потянулась навстречу, выгибаясь в спине и плотнее прижимаясь к его крепкому телу. Их колени переплелись в полумраке, стирая любые остатки личных границ. Каждое мимолётное поглаживание его пальцев по её лицу, каждое требовательное нажатие её руки на его плечо отзывалось в них обоих лавиной мыслей и чувств. Майкл думал о том, что готов отдать всю свою жизнь, вытерпеть любые нападки отца и пройти через любые круги ада, лишь бы этот момент никогда не заканчивался, лишь бы иметь право вот так бережно хранить и защищать эту хрупкую девушку. Авелин же, растворяясь в ощущении его мягких губ, его надежных рук и пьянящего тепла, крутившегося взволнованным узлом внизу живота, окончательно затерялась в пространстве. Из её мыслей полностью исчез Джозеф Джексон, исчезли страхи за будущее в Лос-Анджелесе — остался только этот отельный номер, звенящая тишина, густой полумрак и Майкл, ставший в эту секунду её целой вселенной. Первой отстранилась Авелин. Сделала она это максимально аккуратно, плавно, почти неохотно, ведомая лишь тем, что в грудной клетке уже критически, до болезненного, жгучего покалывания в легких не хватало свежего воздуха и одного-единственного спасительного вдоха. Она слегка подалась назад, разрывая этот умопомрачительный, лишающий рассудка контакт, но её ладони так и остались лежать на его широких, надежных плечах, сохраняя осязаемую, спасительную физическую связь, не позволяющую реальности окончательно рухнуть. Прервав поцелуй, Авелин не стала прятать лицо, не опустила смущенно голову, как делала это всегда прежде. Её затуманенный, влажный от недавних слез взгляд тут же, безошибочно и подобно мощному магниту отыскал чужие темные глаза, находившиеся на расстоянии всего нескольких невыносимых сантиметров. В этот неповторимый, застывший миг они не просто смотрели на неё — они светились, сверкали и буквально сияли изнутри каким-то первозданным, чистым и глубоким светом. Глядя в них, девушка отчетливо, до благовейно-пугающих мурашек по всему телу видела, как в этих родных, бездонных омутах сейчас разом взрываются тысячи, а то и миллионы самых ярких, насыщенных, искрящихся и безумно счастливых фейерверков, оглушая своей эмоциональной силой и затапливая всё её существо ответной лавиной тепла. Каждая искорка в его зрачках безмолвно кричала о том, насколько она для него важна, ценна и неприкосновенна. Не говоря друг другу ни единого слова, в абсолютной, звенящей и густой тишине замершего гостиничного номера, они просто застыли, жадно впитывая образы друг друга, словно стараясь навечно запечатлеть этот момент на сетчатке глаз. И вдруг, совершенно неожиданно для них обоих, посреди всей этой звенящей драмы они улыбнулись. Одновременно, будто подчиняясь одному общему, невидимому импульсу, связывающему их души, не сговариваясь ни единым жестом или вздохом, их губы в один и тот же момент предательски поползли вверх. Эта синхронная, открытая и донельзя искренняя улыбка явила миру очаровательную, забавную деталь — симметричные, глубокие и такие трогательные ямочки на щеках, которые украсили лица как Авелин, так и Майкла. Заметив это поразительное, почти мистическое сходство в их мимике, девушка улыбнулась ещё шире, чувствуя, как остатки липкого, удушающего кошмара окончательно выветриваются из её головы, уступая место детскому, кристально чистому восторгу. Майкл, не сводя с неё завороженного взгляда, ответил ей тем же. Он смотрел на неё с такой всепоглощающей, абсолютной, оглушительной и бесконечной нежностью, которой, без каких-либо преувеличений, красивых метафор и домыслов, с лихвой хватило бы на то, чтобы раз и навсегда исцелить, согреть и защитить весь этот огромный, холодный, жестокий и страшный мир. В его взгляде не было и капли фальши, не было ни грамма эгоистичного желания — только безграничное, трепетное преклонение перед хрупкой девушкой, которая сидела перед ним на полу. Когда его теплые, слегка припухшие губы, словно не в силах больше выносить эту крошечную, секундную разлуку, коснулись её собственных губ снова, Авелин уже не сомневалась ни мгновения. Ведомая своими самыми сокровенными, чистыми и глубокими желаниями, она тут же выпрямилась в спине, еще сильнее стискивая его плечи обеими руками и упрямо, уверенно двигаясь к нему навстречу, стремясь заполнить собой каждую микроскопическую щель, каждый миллиметр пространства между их телами. Майкл, моментально уловив этот её безмолвный, но такой красноречивый и доверчивый порыв, ответил на него с максимальной, филигранной чуткостью. Стараясь ни на одну долю секунды не разрывать этот хрупкий, драгоценный, словно хрустальный поцелуй, он начал медленно, осторожно переносить вес своего тела. Парень аккуратно выпрямился, плавно отрывая колени от пола, и сел по-турецки, широко раздвинув свои длинные ноги так, чтобы Авелин смогла беспрепятственно, надежно оказаться прямо напротив него, в кольце его защищающих рук. Из-за этого деликатного, но быстрого перемещения на скользком полу они на секунду потеряли координацию в густом полумраке. Их движения вышли слегка смазанными, по-детски неуклюжими: они неловко, со звучным стуком столкнулись лбами, а затем и зубами, отчего поцелуй самым нелепым образом прервался. Этот шутливый, забавный момент посреди запредельной, звенящей нежности заставил их обоих тихо, искренне и гортанно рассмеяться прямо друг другу в губы. Они замерли в этой позе, соприкасаясь кончиками носов и делясь теплом своего дыхания. Майкл тихонько, хрипло хмыкнул, качая головой, а Авелин, спрятав лицо, уткнулась лбом в его подбородок, содрогаясь всем телом от беззвучного, переполняющего грудь счастливого смеха. В этих их улыбках, в этом мимолетном, неловком столкновении было столько юношеской чистоты, первозданной искренности и абсолютного доверия, что атмосфера в комнате окончательно потеряла всякий гнетущий, тяжелый оттенок. Они были просто двумя влюбленными людьми, которым на мгновение позволили быть счастливыми вопреки всему. Но долго оставаться даже на таком крошечном расстоянии они уже были не в силах. Как только Авелин окончательно, уютно устроилась на полу между его коленей, чувствуя бедрами его надежную опору, их взгляды снова встретились, и смех плавно, благовейно угас, уступая место новой, еще более мощной волне глубокого, осознанного притяжения. Майкл снова потянулся к ней, и их губы соединились в новом поцелуе — еще более глубоком, уверенном, но при этом ни капли не теряющем своей мягкости и трепета. В этот момент Авелин, поддавшись какому-то необъясмимому, ласковому и смелому порыву, медленно переместила одну руку с его плеча выше, скользя ладонью по его шее. Её тонкие, изящные пальцы робко, но уверенно запустились в его мягкие, прохладные, пружинящие темные кудри на затылке, перебирая шелковистые пряди. От этого неожиданного, невероятно теплого и нежного прикосновения к его волосам Майкл лишь на короткое, едва уловимое мгновение замер. Его тело на долю секунды напряглось под её ладонью, словно от легкого, прошивающего до самого сердца удара током, но уже в следующее мгновение он полностью, без остатка расслабился и подался к ней еще ближе, буквально вжимаясь в её ладонь своим затылком, доверяя ей себя полностью и углубляя поцелуй. Их поцелуй продолжал развиваться, превращаясь в медленный, упоительный и сакральный танец, где не было и намека на спешку, грубость или пошлость. Это было чистое, духовное исследование чувств друг друга через прикосновения. Длинные, чуткие пальцы Майкла бережно блуждали по её нежной щеке, то поднимаясь к виску и аккуратно заправляя за ухо шелковистую светлую прядь волос, то снова опускаясь к линии челюсти. Его горячая ладонь согревала её кожу, а большой палец время от времени совершал медленные, невесомые поглаживания, то и дело задевая нижнюю, пухлую губу девушки. Он словно очерчивал её безупречный контур, заставляя Авелин каждый раз судорожно, рвано вздыхать от этой ласки, после чего Майкл с особенным, щемящим и благовейным трепетом переключал всё свое внимание именно на эту нижнюю губу, мягко утягивая её в поцелуй, бережно сминая и заставляя девичье сердце совершать очередные безумные, калечащие ребра кульбиты. Свободная рука Майкла тем временем медленно, словно безмолвно спрашивая на то высочайшего разрешения, скользнула по её предплечью вниз, оставляя за собой дорожку из пылающих мурашек, и мягко, надежно обхватила тонкое запястье Авелин. Он не сжимал его крепко, не пытался удержать силой — лишь нежно, трепетно держал в своей ладони, делясь своим бешеным пульсом, без слов показывая, что он здесь, он рядом, он полностью принадлежит ей и никуда, никогда больше не исчезнет. Авелин же, продолжая ласково перебирать его мягкие кудри на затылке и ощущая пальцами тепло его кожи, чувствовала, как внутри неё разливается абсолютный, кристально чистый, осязаемый покой. Всепоглощающее чувство безопасности укутывало её, словно плотное шерстяное одеяло. Ей казалось, что прямо сейчас, в этих робких, тягучих поглаживаниях, в их переплетенных пальцах, в столкновениях зубами и общем тихом смехе, в теплом ментоловом дыхании, они строят свой собственный, несокрушимый замок, стены которого не сможет пробить ни один Джозеф Джексон в мире, какими бы связями и властью он ни обладал. Это было абсолютное, высшее единение двух измученных, раненых душ, которые вопреки всему хаосу вселенной наконец-то нашли друг в друге долгожданное, тихое и спасительное прибежище. Находясь в его руках, сидя между его коленей и вплетая пальцы в его кудри, Авелин точно знала: пока они есть друг у друга — они справятся со всем. Когда воздух в лёгких снова превратился в дефицит, Авелин медленно, с тихим, сожалеющим вздохом начала отстраняться. Она делала это не спеша, сантиметр за сантиметром, словно физически разрывать эту сладкую связь было для неё непосильной задачей. Её губы напоследок едва заметно мазнули по его нижней губе, оставляя прощальное, невесомое тепло, и девушка мягко откинула голову назад. Однако их взгляды не разошлись ни на мгновение. Магнитное притяжение между ними стало только крепче, когда они оказались друг напротив друга. В полумраке номера, где время, казалось, окончательно завязалось в узел и остановилось, глаза Майкла блестели так ярко, словно впитали в себя весь свет этой вселенной. В них больше не было места страху или боли, переполнявшим его после тяжёвого разговора с отцом, — теперь там царило абсолютное, звенящее умиротворение. Майкл, всё ещё держа её за тонкое запястье, медленно, с каким-то особенным, сакральным трепетом поднял её руку вверх, к своему лицу. Не сводя с Авелин заворожённого взгляда, он бережно поднёс её ладонь к своим приоткрытым губам. Его дыхание — горячее, рваное — коснулось нежной кожи, а затем он опустил мягкий, благоговейный поцелуй прямо на внутреннюю сторону её запястья, туда, где под тонким эпидермисом лихорадочно и часто бился её пульс. Авелин судорожно вздохнула от этого жеста, чувствуя, как по предплечью вверх побежали миллионы покалывающих мурашек. Не прерывая этого глубокого, личного контакта, Майкл скользнул своими длинными, изящными пальцами выше, в её ладонь. Медленно, бережно, один за другим, он переплёл их пальцы вместе, создавая прочный, неразрывный замок. Его большой палец принялся неспешно, ласково поглаживать тыльную сторону её ладони, очерчивая хрупкие костяшки и успокаивая внутреннюю дрожь, которая всё ещё слабо сотрясала её тело. Они сидели на полу, зажатые между коленями друг друга, и просто пытались отдышаться. Их грудные клетки вздымались высоко и рвано, они делили один воздух на двоих, шумно выдыхая скопившееся напряжение. Глядя на то, как забавно они оба выглядят — растрёпанные, с припухшими губами и лихорадочным румянцем на щеках, они одновременно, не сговариваясь, снова улыбнулись. Улыбка Майкла вышла робкой, невероятно нежной, обнажающей те самые очаровательные ямочки, а Авелин, глядя на него, почувствовала, как внутри неё закипает чистая, искристая радость. Это безмолвное созерцание друг друга длилось всего секунду, прежде чем они одновременно, в один и тот же миг не выдержали и тихо, приглушённо рассмеялись. Этот смех не имел ничего общего с безумием — это было чистое облегчение, искреннее счастье двух душ, которые нашли свой островок безопасности посреди бушующего шторма. Смеясь, Авелин почувствовала, как её силы окончательно иссякают, уступая место блаженной, приятной слабости. Поддавшись этому чувству, она мягко подалась вперёд и буквально упала лицом ему на грудь. Девушка ласково, доверчиво зарылась носом в плотную, пахнущую его фирменным парфюмом белоснежную рубашку, утыкаясь в изгиб его шеи. Майкл тут же среагировал: его объятия сомкнулись вокруг её талии, надёжно фиксируя её хрупкое тело, прижимая к себе так крепко, словно она была его самым главным сокровищем в мире. При этом он ни на мгновение не разомкнул их переплетённые пальцы, продолжая бережно сжимать её ладонь у себя на груди, прямо над своим оглушительно бьющимся сердцем. Майкл опустил подбородок на её макушку, вдыхая тонкий кокосовый аромат её светлых волос, и прикрыл глаза. Его свободная рука медленно, убаюкивающе поглаживала её по спине, очерчивая позвонки сквозь ткань одежды, даря то самое абсолютное, нерушимое чувство защиты, в котором она так отчаянно нуждалась. В этой звенящей тишине отельного номера, под аккомпанемент их мерного, постепенно выравнивающегося дыхания, весь внешний мир окончательно перестал существовать. Стены этого кокона были слишком толстыми, чтобы сквозь них пробилось чужое зло. Они нашли своё прибежище друг в другe. И пока пальцы Майкла продолжали ласково согревать её руку, а Авелин чувствовала мерный, сильный стук его сердца под своим ухом, внутри них крепла одна единственная, нерушимая и кристально чистая истина: пока есть они — есть жизнь, есть надежда, и есть любовь.

«Самое большое счастье в жизни — это уверенность, что тебя любят; любят ради тебя самого, вернее сказать — любят вопреки тебе».

Виктор Гюго