Анатомия идеального кадра

Октябрь 1976 года.

Филадельфия, штат Пенсильвания. Район Чайна-таун, студия Sigma Sound Studios.

— Прошу вашу ручку, мисс. Авелин лишь шутливо, с наигранным вздохом закатила глаза, но в её тёплом взгляде мгновенно промелькнула искренняя, ласковая улыбка. Сделав уверенный шаг вперёд, она послушно вложила свои тонкие пальцы в его широкую, мозолистую ладонь, позволяя парню разыграть целое представление. Марлон, так и сияющий от собственной галантности, театрально, с особым шиком склонился в элегантном поклоне, умудряясь при этом выглядеть одновременно и комично, и по-джентльменски, после чего широким жестом придержал перед ней тяжёлую деревянную дверь студии, пропуская девушку вперёд. Явно довольный произведённым эффектом и своей маленькой победой, Марлон тут же, словно юркая тень, шмыгнул вслед за ней внутрь здания. В этот же миг он абсолютно бессовестно отпустил дверную ручку. Массивная дверь, глухо ухнув, с грохотом захлопнулась прямо перед самым носом шедшего следом Тито. С той стороны тут же донеслось возмущённое, глухое завывание и яростное шипение — парень, едва успев отпрянуть, принялся на чём свет стоит проклинать своего находчивого брата. Впрочем, всё это было исключительно любя, по-семейному, как это всегда и бывало у неугомонных братьев Джексон. — Ну, колись, сестрёнка, выкладывай всё как на духу! — Марлон мгновенно пристроился по правую руку от Авелин, подстраиваясь под её шаг и по-хозяйски, мягко закидывая свою длинную руку ей на плечи. Его пальцы весело забарабанили по её кофте. — Рассказывай давай. Я же тебя насквозь вижу, ты сегодня какая-то слишком загадочная, прямо светишься тайной. Ну же, я внимательно слушаю! Напоминаю: перед тобой твой самый лучший, самый понимающий старший брат. Он залепетал это с такой скорострельной, уморительной интонацией, что Авелин едва сдержала смешок. Марлон тем временем не унимался, то и дело бросая на её точёный профиль заинтригованные, ехидные и донельзя любопытные взгляды, пытаясь поймать малейшее изменение в выражении её лица. — Ну-у-у, Ави, не молчи, это уже даже не смешно… — протянул он, намеренно сгущая краски и умильно заглядывая ей в глаза. — Моё чутьё подсказывает, что что-то впрямь произошло. Что-то грандиозное. К примеру… вчера вечером, а? Поделись секретом! Марлон многозначительно, с забавным намёком поиграл бровями и, шутливо притянув девушку ближе к своему боку, склонился лицом почти к самому её уху, ожидая немедленных признаний. Авелин открыла было рот, лихорадочно соображая, как половчее уйти от ответа, ведь сердце при одном упоминании «вчерашнего вечера» предательски пропустило удар, а перед глазами тут же вспыхнули тёплые омуты чужих глаз и мягкие кудри. Но вставить хотя бы слово она физически не успела. Сзади, совершенно неожиданно и с глухим звуком, в затылок Марлона прилетела плотно свёрнутая тетрадь с нотами. Удар оказался на редкость точным и увесистым. Парень тут же испуганно отскочил в сторону от Авелин, болезненно, громко зашипел и судорожно схватился за голову обеими ладонями, зажмурившись от неожиданности. — Майкл! Ты что, вообще обор… — яростно и возмущённо начал было рявкать Марлон, разворачиваясь на пятках и сощуренными, полными обиды глазами уставляясь на стоявшего позади младшего брата, который как раз невозмутимо подбирал с пола свой музыкальный снаряд. Однако договорить Марлону было не суждено. Слова застряли у него прямо в горле, когда он за спиной Майкла увидел массивную фигуру вошедшего вслед за ними отца. Весь боевой запал парня испарился в ту же секунду. Марлон моментально замолчал, испуганно сглотнул, поспешно выпрямился по стойке «смирно» и безвольно опустил руки по швам, натягивая на лицо покорную мину. Джозеф, чьё появление всегда приносило с собой удушливую, ледяную атмосферу страха, тяжёлым шагом приблизился к замершей троице. Окинув детей своим фирменным, пронизывающим до костей взглядом из-под нависших бровей, он вместо приветствия со всей силы хлопнул Майкла по спине большой, тяжелой ладонью. Удар был такой силы, что парень, не ожидавший этого, даже ощутимо пошатнулся вперёд, едва удержав равновесие, но не издал ни звука, лишь сильнее сжав челюсти. Следом Джозеф, даже не глядя, отвесил короткий, увесистый подзатыльник Марлону, заставляя того вжать голову в плечи. После этого мужчина на какую-то долю секунды зафиксировал свой холодный, безжалостный взор на бледном лице Авелин. От этого пристального, изучающего взгляда у девушки внутри всё мгновенно сжалось в тугой, ледяной узел, а дыхание перехватило от накатившего воспоминания о вчерашнем кошмаре. Но Джозеф, словно потеряв к ним всякий интерес, равнодушно прошёл мимо, обдавая их шлейфом табачного дыма и тяжёлого одеколона. Его массивный силуэт двинулся дальше по коридору, по направлению к главным дверям. — Работа не ждёт, недоумки. Активнее шевелите ногами, — бросил он через плечо своим низким, ровным голосом, в котором не было ни капли родительского тепла — лишь сухой контроль над своими главными проектами. Авелин стояла совершенно неподвижно, едва смея дышать, словно любое неосторожное движение или слишком громкий шорох могли выдать её внутренний хаос с головой. Её долгий, растерянный и наполненный щемящим состраданием взгляд был прикован к Марлону. Парень, который ещё минуту назад казался воплощением неиссякаемой, бьющей через край энергии, задорно сыпал шутками, ехидно играл бровями и театрально кланялся, теперь выглядел пугающе безжизненным и сдувшимся. Вся его напускная уверенность, шутливость и задор испарились в ту же секунду, как только в коридоре выросла массивная, властная фигура отца. Марлон по-детски обречённо опустил свои широкие плечи, словно на них разом взвалили неподъёмный груз, уткнулся безразличным, мгновенно потухшим взором в носки собственных новеньких, начищенных до блеска ботинок и послушно, словно привязанный невидимой нитью, поплёлся по коридору. Шаг в шаг, покорно и безмолвно, он следовал за Джозефом, боясь даже поднять голову. Девушка намеренно замерла у самой стены, стараясь слиться с прохладной деревянной обшивкой и пропуская вперёд остальных братьев Джексон. Ей стоило невероятных, поистине титанических усилий удерживать на лице эту хрупкую маску абсолютной, непроницаемой безмятежности. Сердце испуганно, лихорадочно стучало где-то в самом горле, перекрывая доступ к кислороду, но Авелин заставляла себя мягко, ласково и подбадривающе улыбаться каждому проходящему мимо парню — Тито, Джеки, совсем ещё юному Рэнди. Она едва заметно кивала им, безмолвно делясь остатками своего тепла, пока их силуэты один за другим не скрылись в гулком, прохладном полумраке лестничного пролёта. Они уходили наверх, на второй этаж, откуда уже доносились приглушённые, сухие голоса дежурных звукорежиссёров и техников, настраивающих пульты. Когда шаги братьев окончательно затихли на верхних ступенях, просторный коридор первого этажа погрузился в звенящую, густую и почти осязаемую тишину. Авелин медленно, с огромным трудом преодолевая внутреннее оцепенение и робость, повернула голову. Её взгляд мгновенно, словно ведомый мощным невидимым компасом, столкнулся со взглядом Майкла. Парень так и стоял посреди вестибюля, точно в самом центре выжженного поля, отрезанный от всего остального мира. Он не сдвинулся с места ни на единый миллиметр, словно его ноги намертво приросли к этому идеальному, отполированному до зеркального блеска паркету студии. В его длинных, изящных пальцах всё так же конвульсивно, до судорожного напряжения была зажата толстая картонная тетрадь с нотами — его единственная опора, его случайный щит в этот сложный момент. Майкл уже смотрел на неё в ответ. Между ними будто в ту же секунду натянулась тончайшая, до предела накалённая серебряная струна, готовая с оглушительным треском лопнуть от малейшего сквозняка. Парень, обладавший феноменальной, по-настоящему пугающей душевной чуткостью, понял её без каких-либо слов. Он считал её безмолвную просьбу задержаться в ту самую секунду, когда она едва заметно замедлила свой шаг у дверей. И он остался. Его глубокие, тёмные глаза, в которых сейчас смутно отражался тусклый свет потолочных ламп, замерли на её лице. Майкл казался застывшим, прекрасным изваянием. Он, казалось, даже не пытался сделать лишний вдох, словно панически боялся, что этот хрупкий, украденный у суровой реальности момент их уединения рассыплется в прах от одного неосторожного движения. Авелин судорожно, рвано набрала полную грудь прохладного воздуха, стараясь унять подступившую к горлу тошнотворную волну волнения. Пальцы её рук, надёжно скрытые длинными рукавами кофты, с силой впились в плотную ткань собственных штанов, оставляя на ней глубокие, мятые складки. Сделав один короткий, отчаянно несмелый шаг вперёд, она нарушила разделявшую их дистанцию. Затем — ещё один шаг, и ещё. Её движения были нерешительными, робкими, похожими на шаги человека, ступающего по тонкому, едва подмёрзшему льду глубокого озера. Майкл же, в противовес её неуверенному, трепетному приближению, продолжал стоять абсолютно неподвижно, напоминая безупречную каменную статую. Только его живые, бездонные глаза неотрывно, гипнотически следовали за ней, фиксируя каждую микроскопическую, едва уловимую деталь: мимолётное покачивание её хрупких плеч, рваный ритм вздымающейся груди и то, как сильно побелели её губы от напряжения. Когда между ними осталось расстояние всего лишь одной вытянутой руки — настолько близко, что Авелин могла уловить едва заметный, такой знакомый и родной шлейф его ментолового парфюма и чистого тепла, исходящего от его тела, — она наконец остановилась. Чтобы хоть как-то замаскировать предательскую, крупную дрожь в ладонях, девушка завела руки за спину, с силой переплетая пальцы между собой в тугой замок, до глухой боли в суставах. Это было одновременно и прекрасно, и невыносимо. Стоя сейчас лицом к лицу с Майклом — человеком, которого она знала с самого раннего, туманного детства, перед которым ей никогда в жизни не приходилось притворяться или носить маски, рядом с которым ей никогда не нужно было судорожно подбирать слова и никогда не было неловко, — Авелин чувствовала, как её с головой накрывает удушливая лавина смущения. Её сердце, точь-в-точь как вчера ночью, когда они сидели на полу в полумраке отельного номера, взволнованно и испуганно затрепетало. Оно билось о рёбра с такой бешеной, калечащей силой, словно дикая птица, которая в панике бьётся крыльями о прутья тесной железной клетки, стремясь вырваться на волю. Вчерашний поцелуй, их тихий, искренний смех в губы друг другу, прикосновения пальцев к его мягким, прохладным кудрям — всё это сейчас стояло между ними огромной, осязаемой, прекрасной и одновременно пугающей стеной. — Привет… — голос Авелин прозвучал едва слышно, глухо сорвавшись на полувздохе, словно ей катастрофически не хватало кислорода в этой огромной студии. Она элементарно не понимала, как вести себя теперь. Что нужно говорить после того, как все привычные границы между ними рухнули? Как смотреть ему в глаза здесь, на людях, под прицелом возможных чужих взглядов? Не зная, как справиться с этой бурей внутри, Авелин просто улыбнулась — той самой своей особенной, неповторимой улыбкой, которая всегда действовала на него безотказно, растапливая любой лёд. На её нежных, розоватых от прилившей крови щеках тут же обозначились глубокие, донельзя милые ямочки. Чтобы хоть как-то замаскировать внутренний хаос, девушка принялась неловко покачиваться, плавно перекатываясь с носков на пятки. Её взгляд лихорадочно, заворожённо бегал по его лицу, судорожно цепляясь за изгиб его бровей, пушистые тёмные ресницы и линию пухлых губ, которые вчера с таким трепетом целовали её. Майкл, у которого картонная обложка нотной тетради была сжата до такой степени, что костяшки пальцев окончательно побелели и натянулись, лишь шумно, рвано выдохнул сквозь приоткрытые губы. Он отчаянно, до физической боли в груди хотел нарушить это молчание, произнести её имя, сделать шаг навстречу и успокоить её, но нужные слова просто застряли в горле, намертво заблокированные сковавшим его оцепенением и страхом испортить этот момент. Авелин видела это замешательство. Она понимала его внутреннюю бурю без всяких реплик, по одному лишь едва заметному движению его широких плеч. Ведь она сама ещё на рассвете, едва открыв глаза в постели и уставившись в потолок, в панике не представляла, как соберётся с духом, как заставит себя выйти из комнаты и как посмотрит в эти честные, теплые глаза после всего, что произошло между ними в темноте. Между ними сейчас звенело столько невысказанной, чистой юношеской тайны, что любое произнесённое слово казалось лишним, способным разрушить это хрупкое волшебство. Впрочем, если Майкл и собирался наконец пересилить себя, сделать этот решающий шаг навстречу и нарушить это затянувшееся безмолвие, судьба в лице его отца не оставила подросткам ни единого шанса. Перегнувшись через лакированные деревянные перила второго этажа, Джозеф, чьи глаза опасливо, подозрительно сощурились, когда он сверху наткнулся пристальным взглядом на замерших друг напротив друга подростков, оглушительно рявкнул на весь вестибюль, разрезая тишину подобно удару тяжелого бича: — Майкл! Я, по-твоему, неясно сейчас выразился, или у тебя внезапно начались серьёзные проблемы со слухом?! Мужчина с размаху, с пугающей, сокрушительной силой припечатал свою тяжёлую, массивную ладонь к деревянным перилам. Звук этого хлёсткого удара грохотом разнёсся по пустым коридорам студии, заставляя стены содрогнуться. Молодая женщина-секретарь в строгой официальной форме, как раз проходившая мимо Джозефа с высокой стопкой документов, от неожиданности крупно, испуганно вздрогнула, едва не выронив бумаги. Её каблуки испуганно застучали быстрее, и она ощутимо ускорила шаг, стремительно скрываясь за дверями ближайшего безопасного кабинета, подальше от назревающей бури. Джозеф, сверля затылок сына ледяным, обещающим жестокую расправу взглядом, даже не думал смягчать тон. Перед тем как окончательно скрыться в дверях звукозаписывающей зоны на втором этаже, он добавил низким, глухим, придавливающим к полу голосом, не терпящим возражений: — Остаёшься сегодня на студии до самой ночи. Будешь вкалывать здесь и прогонять вокальные дорожки столько, сколько я посчитаю нужным. Живее наверх, я ждать тебя не нанимался! Прошло несколько гнетущих, мучительно долгих и оглушительно молчаливых секунд, которые показались обоим вечностью. Время в просторном холле словно превратилось в густой, тягучий кисель, за занавесом которого перестал существовать весь остальной мир. Наконец Майкл, шумно, с каким-то надрывным свистом выдохнув скопившийся в лёгких воздух, заставил своё окаменевшее тело подчиниться неизбежному. Его высокая, худощавая фигура медленно, неохотно развернулась в сторону лестничных пролётов. Каждый шаг давался парню с видимым, колоссальным трудом, будто к подошвам его ботинок были привязаны невидимые пудовые гири, а сам воздух в помещении, отравленный недавним деспотичным криком отца, оказывал яростное физическое сопротивление. Авелин, сжавшаяся после этого громоподобного, жестокого голоса Джозефа до своего абсолютного минимума, замерла у стены, практически перестав дышать. Ей казалось, что если она сделает хотя бы один лишний вдох, то хрупкие стены студии просто рухнут, погребая их под обломками. Её аккуратные плечи невольно опустились под тяжестью чужого гнева, а большие, ясные глаза, в которых сейчас плескались лишь волны щемящей, беспросветной грусти и немого, детского испуга, неотрывно уставились на удаляющуюся спину парня. Внутри её девичьей души в этот момент всё буквально кричало и исходило бунтом от жгучей, несправедливой боли. Единственное, чего ей отчаянно, до болезненной дрожи в коленях и покалывания в кончиках пальцев хотелось прямо сейчас — это наплевать на все существующие в мире правила, забыть про строгие студийные графики, проломить выстроенный Джозефом удушающий контроль и просто остаться с Майклом наедине. Ей хотелось утянуть его в какой-нибудь глухой, тёмный угол, закрыть собой и говорить, говорить часами. Безразлично, насколько страшно, тревожно, безумно и неловко им обоим могло быть после всего того, что произошло между ними под покровом вчерашней ночи. Ей просто жизненно необходим был этот разговор. Майкл медленно двигался мимо неё, сокращая разделявшие их сантиметры. Но перед тем как занести ногу над первой лакированной ступенью крутой, уходящей вверх лестницы, он совершил то, чего Авелин в своём оцепенении никак не могла ожидать. Проходя в опасной, непозволительной близости от застывшей девушки, он на одно короткое, неуловимое для возможных чужих глаз мгновение опустил свою руку вдоль тела. Его длинные, изящные музыкальные пальцы мягко скользнули по её опущенной ладони, бережно переплелись с её собственными тонкими пальчиками, а затем, задержавшись на какую-то жалкую, украденную у суровой реальности долю секунды, ощутимо, до побеления костяшек, сжали их в своей тёплой ладони. Этот неожиданный жест был наполнен такой отчаянной, сокрушительной нежностью и скрытой силой, что у Авелин на мгновение потемнело в глазах. Даже за этот крошечный, мимолётный миг его горячая, сухая кожа успела поделиться с ней своим спасительным, пульсирующим и живым теплом, моментально разгоняя ледяной ужас, сковавший её тело после окрика Джозефа. Это прикосновение подействовало как мощнейший разряд электрического тока, возвращающий к жизни. Авелин, чьи глаза просто физически были не в состоянии перевести взгляд на какой-либо другой объект в этой огромной комнате, сфокусировала всё своё колеблющееся внимание на его красивом, смуглом лице. И именно в эту секунду, когда его лицо оказалось на расстоянии полувздоха от неё, её обострившийся от волнения слух поймал едва заметное, трепетное движение его пухлых губ. Это не было шёпотом в привычном понимании — скорее, это был рваный, горячий выдох, предназначенный исключительно ей одной, сокровенная тайна, брошенная в пространство: — Я заберу тебя. Сразу же после этих слов, словно испугавшись собственной запредельной смелости или панически боясь подставить девушку под очередной удар карающего отцовского взора, парень резко, почти судорожно ускорил свой ход. Его длинные ноги в несколько размашистых движений преодолели крутые ступени, и он буквально растворился в полумраке второго этажа всего за несколько коротких мгновений. На первом этаже остался лишь едва уловимый, тающий шлейф его ментолового одеколона и звенящая, давящая на барабанные перепонки тишина. Девушка осталась стоять посреди просторного вестибюля студии в абсолютном, оглушающем одиночестве. Медленно, словно в замедленной съёмке, она опустила свой растерянный, слегка поплывший от подступающих слёз взгляд на собственные пальцы. На ту самую ладонь, которую ещё какие-то пару секунд назад так надёжно и крепко прятала в себе его широкая рука. Авелин только недоумевающе, часто-часто захлопала своими пушистыми длинными ресницами, отчаянно пытаясь сознанием догнать и переварить то, что сейчас произошло. Кожа на руке всё ещё горела, покалывала и пульсировала отголосками чужого тепла, словно там остался невидимый клеймо-отпечаток. «Я заберу тебя?»

***

Студия «Sigma Sound Studios», расположенная по адресу 212 North 12th Street, снаружи выглядела обманчиво просто, непримечательно и даже сиротливо-серо, искусно пряча от случайных прохожих свои великие тайны. Для обычного жителя Филадельфии это было всего лишь скромное, невысокое индустриальное здание из потемневшего от времени и городской копоти красного кирпича с массивными, строгими прямоугольными окнами, которые ничем не выделялись на фоне урбанистического пейзажа. Никаких кричащих неоновых вывесок, позолоченных букв или пафосных фасадов, заявляющих о статусе культового места, где рождалась история американской музыки. Лишь обычная железная, тяжелая дверь, над которой сиротливо покачивался аккуратный, строгий металлический знак со скромной надписью «Sigma Sound Studios». На первый взгляд могло показаться, что за этой дверью находится обычная контора или фабричный склад. Однако на деле всё было совершенно иначе. Стоило лишь переступить этот порог, как невзрачная серость внешнего мира мгновенно растворялась, уступая место настоящему храму звука. Сама звукозаписывающая студия полностью занимала просторный второй этаж, превращённый в изолированную от земных забот вселенную. Здесь стены были бережно обиты специальными мягкими звукоизоляционными панелями, дорогими породами натурального дерева и плотным сукном глубоких, согревающих оттенков — от шоколадно-коричневого и нежного бежевого до приглушенно-оранжевого, напоминающего закатное солнце. Освещение на студии заслуживало отдельного восхищения: оно было спроектировано невероятно мягким, рассеянным и ненавязчивым. Этот полумрак укутывал пространство, словно тёплый плед, оберегая глаза уставших музыкантов, вынужденных проводить здесь долгие часы, от резкого, раздражающего света ламп дневного освещения. В густом, застоявшемся воздухе помещений витал свой собственный, ни на что не похожий, дурманящий коктейль запахов. Здесь смешивался едва уловимый аромат дорогой лакированной аппаратуры, специфический, сладковатый дух нагретых ламповых усилителей и микшерных пультов, густой шлейф свежесваренного, крепкого чёрного кофе, капли элитного мужского парфюма и тончайшие нотки табачного дыма, который, казалось, навсегда въелся в эти стены за годы ночных сессий. Главная комната студии — легендарный тон-зал — представляла собой колоссальное, дышащее пространство с головокружительно высоким потолком. Это место было настолько огромным, что здесь без труда мог одновременно разместиться полноценный оркестр численностью до сорока музыкантов. Чтобы полностью погасить малейшее эхо и лишние звуковые вибрации, весь пол тон-зала был устлан невероятно толстыми, мягкими персидскими коврами, скрадывающими любые шаги. Повсюду, словно фантастические деревья, высились хромированные стойки с профессиональными микрофонами, в центре благородно поблёскивал лаком крылатый силуэт концертного рояля, а в углу, за массивным стеклянным звукоизоляционным экраном, уединилась сложная ударная установка. Чуть поодаль рядами теснились гитарные комбики и усилители, ожидающие своего часа. Но настоящим сердцем, пульсирующим центром всей студии была, конечно же, аппаратная. Она отделялась от тон-зала огромным, кристально чистым тройным звуконепроницаемым стеклом. За этим прозрачным барьером царствовал гигантский, футуристический пульт автоматизации, усеянный тысячами регуляторов. В глубине комнаты мерно, с едва слышным шуршанием крутились огромные бобины с широкой магнитной лентой Ampex, а на панели управления, словно живой организм, ритмично пульсировали и светились сотни изумрудно-зеленых и рубиново-красных индикаторов уровня звука. Однако место, которое в данную минуту привлекло уставшую от напряжения Авелин больше всего, находилось в стороне от этого технического великолепия. Это была зона отдыха — маленький, невероятно уютный островок спокойствия посреди кипящего творческого процесса. Здесь располагались глубокие, до приятного хруста продавленные диваны из мягкой коричневой кожи и небольшой деревянный кофейный столик, который был хаотично завален кипами исписанных нотных бумаг, черновиками текстов, раскрытыми музыкальными журналами и прочими творческими мелочами. — Ну как тебе, нравится наша новая обитель? Авелин мягко, немного утомлённо улыбнулась и на мгновение обернулась на тихий, бархатистый голос подошедшего со спины Джеки. Парень, непринуждённо скрестив руки на груди, замер рядом с ней. Он точно так же, как и она, принялся медленно оглядывать это просторное, залитое янтарным светом помещение, словно видел его впервые в жизни. По его расслабленной позе, по какому-то особому, гордому прищуру и едва заметной полуулыбке было отчётливо видно: несмотря на все изнуряющие репетиции, сумасшедшие требования отца и вечную усталость, это место он любил всем сердцем. Студия была его настоящим домом, где он чувствовал себя на своём месте. — Очень, Джеки. Здесь просто невероятно красиво и так… необычно, — тихо вздохнула девушка, бережно делясь своим искренним, детским восхищением от увиденного масштаба. Парень перевёл свой тёплый, внимательный взгляд с пульта автоматизации на её восторженное, заворожённое лицо. Заметив, какими круглыми и блестящими от удивления стали её глаза, Джеки негромко, очень ласково рассмеялся. Он протянул руку и по-братски, с бесконечной нежностью потрепал её по пушистым волосам, слегка взъерошив пряди, а затем мягким, оберегающим движением приобнял Авелин за плечи, увлекая девушку ближе к своему боку, даря ей такое необходимое сейчас чувство защиты. — Парни, рад видеть вас в полном здравии. Джозеф, мое почтение. Незнакомый голос прозвучал удивительно мягко, с той характерной, приятной хрипотцой, какая бывает у заядлых курильщиков или людей, проводящих ночи напролет за бесконечными разговорами и сведением треков. Обернувшись на этот внезапный звук, внимательный, слегка испуганный взгляд Авелин тут же наткнулся на мужчину средних лет. В его облике не было совершенно ничего от той пафосной, холодной студийной чопорности, которую она подсознательно ожидала увидеть в столь культовом месте. Он был одет в стильный, явно дорогой, но совершенно свободный и даже слегка помятый пиджак графитового оттенка, небрежно наброшенный поверх светлой хлопковой рубашки. Верхние пуговицы были расстегнуты чуть ли не до середины груди, словно их владельцу в этих четырех звукоизолированных стенах вечно не хватало кислорода для творческого полета. — Авелин, присмотрись к нему внимательнее, — тихонько шепнул Джеки, мгновенно сориентировавшись в ситуации. Заметив молчаливый, робкий и испуганно-вопросительный взгляд девушки, устремленный на незнакомца, который в этот момент уже активно и крепко пожимал руку суровому Джозефу, парень поспешил развеять её замешательство. Он чуть склонился к самому уху Авелин, обдавая её щеку теплом своего дыхания. — Это Джон Тарсия. Собственной персоной. Хозяин, директор и, без преувеличения, сердце и душа всей этой студии. Я уверен, что Майкл тебе про него все уши прожужжал… На последних словах Джеки заговорщически и очень тепло подмигнул ей, заставляя Авелин растерянно и часто моргнуть. Она медленно перевела взгляд со статного директора на улыбающееся лицо Джексона, пытаясь уложить в голове значимость стоящего перед ними человека. Джон выглядел как истинный фанат своего дела — как тот редкий, чистый тип фанатичных творцов, которые буквально жили на студии круглыми сутками, растворяясь в звуковых дорожках, запахе канифоли и бесконечных часах работы. В его осанке, движениях и мимике полностью отсутствовали пафос, напыщенность или какое-либо профессиональное высокомерие. Чуть растрепанные, непослушные кудрявые волосы с легкой проседью лежали в живописном беспорядке, аккуратные очки в тонкой металлической оправе слегка сползли на переносицу, но самым главным в его лице был взгляд. Невероятно теплый, глубокий, проницательный и сразу же, с первой секунды располагающий к себе. В уголках его глаз притаились лучики усталых, но очень добрых, искренних морщинок, свидетельствующих о том, что этот человек повидал на своем веку немало, но не утратил способности искренне радоваться чужому таланту. В левой руке Джон бережно, словно величайшую ценность, держал большую фарфоровую кружку с логотипом студии, от которой тонкими, причудливыми сизыми струйками поднимался густой пар ароматного, только что сваренного крепкого кофе, заполняя комнату запахом темной обжарки. А другой ладонью он уже по-свойски, мягко, но крепко сжимал плечо Майкла. Тот, стоило директору войти, мгновенно подошел ближе и теперь о чем-то оживленно, взахлеб болтал, полностью преобразившись. Сосредоточив свой взгляд на парне, Авелин почувствовала, как по её телу разливается ответное, щемящее тепло. Она невольно улыбнулась, будучи совершенно не в силах скрыть, подавить или спрятать от окружающих эту глупую, мягкую улыбку. Майкл, только-только сделавший шаг навстречу мужчине, выглядел действительно расслабленно, по-домашнему открыто и невероятно активно. Он рассказывал о чем-то внимательно слушающему его директору, вовсю жестикулируя своими длинными, изящными руками, буквально чертя тонкими пальцами в воздухе невидимые узоры и такты. По Майклу — невероятно чуткому, ранимому человеку с оголенной кожей, который для своих близких всегда оставался открытой книгой — всегда сразу же, с первых секунд было видно, с кем он чувствует себя легко и свободно, а с кем замыкается в себе, пряча глаза под полями шляпы или ниспадающими прядями волос. Тот, с кем Майкл вел себя настолько непринужденно, расслабленно и по-детски непосредственно, со всей стопроцентной уверенностью являлся действительно радушным, хорошим, искренним и добрым человеком. Внутренний радар Майкла на хороших людей никогда не ошибался. И, судя по сияющей, широкой улыбке Майкла и его оживленному, быстрому говору, Джон Тарсия был одним из тех немногих в жестокой индустрии, кому парень доверял безоговорочно. — Ладно, к делу, — похлопав Майкла по плечу, Джон повернулся к остальным парням, радушно улыбаясь и на мгновение шутливо поднимая кружку с дымящимся кофе кверху, словно салютуя их маленькой команде. — Ребята, у нас всё готово к сессии, инженеры уже заняли свои позиции. Надеюсь, у вас сегодня по-настоящему боевой, прорывной настрой? Мы должны сотворить историю! Реакция старшего Джексона последовала незамедлительно, тяжелым обухом обрывая эту теплую, дружескую ноту. Джозеф лишь коротко, угрюмо кивнул в ответ, даже не глядя в сторону мужчины и демонстрируя полное пренебрежение к чужому радушию. — Работать надо, а не кофий распивать, — глухо и недовольно буркнул он себе под нос. После этого он резким, властным движением руки развернулся и сразу же двинулся дальше, вглубь аппаратной, к массивному звукоизоляционному стеклу, за которым скрывалась студийная зона. По пути он буквально увлек вслед за собой Тито и Марлона. Под этим тяжелым отцовским импульсом братья не успели даже толком подойти к директору, чтобы вежливо поздороваться, и были вынуждены послушно зашагать следом, словно безвольные тени. Джон проводил их удаляющиеся спины долгим, понимающим, но слегка усталым взглядом — за долгие годы работы он повидал слишком много чужих амбиций, жестких продюсеров и сломанных судеб, чтобы чему-то удивляться. Затем, коротко хлопнув Майкла по плечу, давая понять, что всё в порядке и не стоит обращать внимания, он развернулся, готовый наконец пройти к своему огромному рабочему креслу у гигантского микшерного пульта, усыпанного сотнями светящихся индикаторов. И именно в этот момент, остановившись на полуобороте, его внимательный, цепкий взор наконец-то зацепился за уютную диванную зону, погруженную в приятный студийный полумрак. Туда, где тихо, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, устроились молчаливые Джеки и Авелин. Джон на секунду удивленно замер, и его густые брови над очками приподнялись в искреннем, доброжелательном изумлении. Он явно никак не ожидал увидеть здесь, на закрытой, строгой и фактически засекреченной рабочей сессии, совершенно новое лицо в компании знаменитых Джексонов — тем более такую юную, хрупкую, незнакомую и изящную девушку, которая смотрела на него сейчас огромными, полными затаенного интереса глазами. Авелин, мгновенно осознав, что её заметили и скрыть свое присутствие больше не удастся, судорожно сжала пальцами плотную ткань своей кофты, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой комок. Сердце испуганно екнуло, напоминая о строгих запретах Джозефа, и в легкой панике она бросила мимолетный, ищущий поддержки взгляд в сторону. Там, стоявший в полумраке студии Майкл, перехватил её взор. Он не сделал ни шага навстречу, чтобы не привлекать внимания отца, но ласково, одними самыми кончиками губ улыбнулся ей — так тепло и надежно, что страх начал медленно отступать. Его пухлые губы, на какую-то долю секунды разомкнувшиеся в полумраке, беззвучно, но так отчетливо шепнули ей: «Всё хорошо. Не бойся». Лицо директора тут же озарила мягкая, очень радушная полуулыбка, совершенно лишенная какого-либо официального холода, надменности или сухости хозяина положения. Джон сделал несколько неторопливых шагов в их сторону. Проходя мимо небольшого столика, он аккуратно опустил дымящуюся кружку с кофе прямо поверх заваленных бумаг, технических чертежей и многочисленных черновиков с текстами песен. Слегка сощурившись сквозь стекла очков, он внимательно посмотрел на Авелин, а затем перевел понимающий, чуть лукавый взгляд на Джеки. — Так-так, а я и не знал, что у нас сегодня тайное пополнение в команде? — с доброй, явно приветливой и ничему не возражающей усмешкой в голосе поинтересовался Джон, снова переводя заинтересованный, искрящийся взгляд на девушку. В его тоне не было ни единой капли раздражения, недовольства чужим присутствием или того приказного, грозного звука, который Авелин то и дело постоянно слышала от не терпящего возражений Джозефа. Джон говорил спокойно, тепло и бархатисто, как говорят с близкими друзьями или очень хорошими знакомыми. — Добрый день, мисс. Признаться, нечасто в нашей святая святых бывают такие прекрасные гости. Очень рад видеть вас в Westlake, — радушно улыбаясь, произнес мужчина, а затем, едва заметно подавшись всем телом вперёд, протянул навстречу свою крупную, широкую ладонь. Джеки, прекрасно почувствовавший, как хрупкое тело девушки под его рукой мгновенно напряглось, словно сильно натянутая, звенящая струна, поспешил немедленно развеять её страхи. Он широко, расслабленно улыбнулся и чуть сильнее, увереннее приобнял Авелин за плечи, как бы беззвучно, но осязаемо транслируя ей: «Всё в порядке. Ты в абсолютной безопасности. Я рядом, расслабься». — Здравствуйте. Мне тоже очень приятно, мистер Тарсия, — чуть смущенно, чувствуя, как к щекам приливает жаркий девичий румянец, но действительно искренне произнесла Авелин. Она аккуратно протянула руку и бережно пожала его крупную, теплую ладонь. — У вас… у вас просто потрясающая, невероятная студия. Я, если честно, впервые в своей жизни вижу что-то настолько грандиозное своими глазами. Здесь даже воздух какой-то особенный… Будто в этих стенах живет самая настоящая магия. Робко посмеялась девушка, уводя взгляд на мерцающие вдалеке индикаторы пультов. С великим облегчением для самой себя Авелин заметила, что Джон, который всё это время внимательно, с глубоким и искренним интересом наблюдал за её чистой, непосредственной реакцией, тихо и раскатисто рассмеялся. Этот смех окончательно растопил остатки напряжения. — Магия — это, пожалуй, самое точное и красивое слово, дитя моё, которое только можно было подобрать для этого места! — ответил директор, аккуратно, почти что по-отцовски бережно пожимая её тонкие, изящные пальчики в ответ. Затем, поправив указательным пальцем очки на переносице, мужчина непринужденно опустился на самый край широкого мягкого кресла, стоявшего прямо напротив их дивана, и подтянул к себе одну из папок с техническими записями. В другой его руке тут же снова оказалась все та же кружка с дымящимся, крепко пахнущим кофе, из которой он сделал небольшой глоток. — А ведь я прекрасно знаю твоего отца, Авелин, — кивнув своим мыслям, продолжил он, и его лицо расплылось в очередной доброй, ностальгической улыбке. — Чудесный человек, высочайший профессионал и очень талантливый продюсер. Нам доводилось пересекаться по паре проектов несколько лет назад. У него отличный вкус. Авелин, успевшая окончательно расслабиться под действием его мягкого, обволакивающего обаяния, только смущенно улыбнулась, ловя на себе заинтересованный, искрящийся взгляд чужих темных глаз. Ей было безумно, до дрожи приятно, что в этом легендарном месте так тепло и уважительно отзываются о её папе. — Огромное спасибо за такие слова, мистер Тарсия. Мне очень приятно это слышать, — аккуратно сложив руки перед собой на коленях, мягко и вежливо изрекла она. — Я обязательно передам ваши слова папе, когда мы будем созваниваться. Ему будет очень, очень приятно. На это Джон, легко и шутливо махнувший рукой в её сторону, только весело покачал головой, и в его глазах зажглись озорные огоньки. — Так, отставить официоз! Брось ты этих напыщенных «мистеров», они меня только старят. Зови меня просто Джоном, дитя, — улыбнувшись, произнес директор, заговорщически подмигивая Авелин и легко, пружинисто поднимаясь со своего места, показывая, что их маленькая рабочая пауза подошла к концу. — Хорошо, ми… Джон, — запнувшись на полуслове и снова густо покраснев от собственной неловкости, тут же исправилась Авелин. Ей было непривычно и робко называть такого взрослого, уважаемого человека просто по имени, но чужая теплая ладонь, на секунду ободряюще и невесомо коснувшаяся её плеча, заставила её искренне улыбнуться. — Вот и договорились, отличная сделка, — ответил директор. А после, повернувшись к притихшему Джеки и хлопнув того по плечу — куда более оживленно, по-мужски весомо и сильнее, но ровно так, чтобы не причинять парню боль, Джон широко улыбнулся, обнажая ровные зубы. — Ну что, боец, ты-то к труду готов? Голос размял? Джеки, быстро, но крепко пожавший протянутую мужскую ладонь, только уверенно усмехнулся, расправляя свои широкие плечи, и задорно кивнул. — Так точно, шеф. К бою готов на все сто процентов. — К пустой голове руку не прикладывают, вояка! — весело пропел Джон, со смехом шлепая парня по ладони, которую тот в шутливом военном приветствии приставил к своему виску. Сбив его руку вниз, Джон обернулся на девушку, которая с тихой, счастливой и завороженной улыбкой наблюдала за их забавным мужским взаимодействием. Директор посмотрел на неё уже куда спокойнее, мягче и по-особенному тепло. — Располагайся поудобнее, Авелин, и чувствуй себя здесь в полной безопасности, как дома. Диван в твоем распоряжении. Если эти сорванцы за стеклом будут слишком сильно бездельничать, баловаться, кричать или шуметь не по делу — сразу же говори мне. Я быстро найду им какую-то тяжелую, пыльную работу на складе, заставлю разгружать старые катушки с пленками, — подмигнул он ей. Авелин, не сдержавшись, прикрыла губы ладошкой и негромко, мелодично посмеялась, чувствуя, как липкий страх перед студией окончательно растворился. Джон тем временем выпрямился во весь рост, и на его лице появилось сосредоточенное, чисто рабочее выражение профессионала. Закинув руку на плечи Джеки, он потянул парня за собой в сторону пультов, слегка подталкивая его вперед. — Всё, разговоры окончены. Марш в строй, работа не ждет!

***

— Ави, Ави… Тихий, почти невесомый звук коснулся слуха Авелин словно сквозь плотную, прохладную толщу чистой воды. Девушка лишь недовольно сморщила аккуратный носик, выражая безмолвный протест против столь раннего возвращения в реальность, и инстинктивно, по-детски беззащитно отмахнулась тонкой ладонью от мягкого, вкрадчивого голоса, который так бережно, но настойчиво пытался лишить её сладкого покоя. Не желая покидать уютное, обволакивающее тепло, она с тихим, ленивым вздохом перевернулась на другой бок. Подложив соединённые ладошки под согретую сном щеку, Авелин расслабленно выдохнула и ещё глубже зарылась лицом в мягкую, пахнущую дорогой кожей обивку. Совсем близко, буквально над самым её ухом, раздался короткий, бархатистый смешок, наполненный такой искренней, трепетной нежностью, что он совершенно не побеспокоил Авелин. Напротив, этот знакомый, убаюкивающий звук лишь глубже погрузил её сознание обратно в дрёму, и она за какие-то доли секунды вновь была готова окончательно затеряться в безмятежном и безопасном царстве Морфея. — Ну же, Ави. Просыпайся, пожалуйста. Нам пора идти. Вслед за этим мягким, умоляющим полушёпотом последовало едва ощутимое, трепетное прикосновение. Тёплые, суховатые подушечки длинных, изящных пальцев аккуратно, почти невесомо коснулись её плеча, а затем бережно отвели в сторону выбившийся непослушный локон, который щекотал лицо. От этого ласкового ощущения, раздавшегося в нескольких сантиметрах от неё, Авелин всё-таки неохотно, с заметным усилием распахнула тяжёлые веки. Медленно повернув голову, она растерянно заморгала пушистыми ресницами, пытаясь сбросить с себя липкие оковы глубокого сна. В первые мгновения сознание начисто отказывалось служить ей: девушка совершенно не могла сообразить, где именно находится, который сейчас час и что вообще вокруг происходит. Окружающий мир плыл, смазывался в тёплых, приглушённых янтарных тонах, и только спустя несколько бесконечно долгих секунд её расплывающийся, затуманенный взгляд смог наконец сфокусироваться на силуэте человека, терпеливо и заботливо второго сидеть перед ней на корточках. Майкл. На его юном лице, мягко озарённом полумраком комнаты, блуждала та самая — бесконечно ласковая, робкая улыбка, которую он дарил только ей одной, когда вокруг не было лишних свидетелей. Заметив, что Авелин наконец-то обратила на него внимание и забавно, совсем по-детски потёрла кулачками глаза, парень улыбнулся ещё шире, а в его глубоких, бездонных тёмных омутах вспыхнули лукавые, живые искорки. — Добрый вечер, — едва слышно, ласковым шёпотом произнёс Майкл. Он словно искренне боялся неосторожным, слишком резким звуком вспугнуть эту хрупкую, очаровательную дымку только-только уходящего сна. Его взгляд, ленивый, любящий и невероятно внимательный, медленно блуждал по родным, до мельчайшей чёрточки знакомым чертам её лица, подмечая и розоватый отпечаток на девичьей щеке от долгого лежания, и забавно растрёпанные волосы. — На улице уже совсем стемнело, Ави. Давай, просыпайся, нам пора собираться. Аккуратно и неторопливо перевернувшись на спину, чтобы немного потянуться и окончательно разогнать застоявшуюся в мышцах негу, Авелин смогла более-менее трезво и осознанно оценить обстановку вокруг. Звукозаписывающая студия, которая и днём-то благодаря своей профессиональной звукоизоляции была постоянно погружена в таинственный, обособленный от внешнего мира полумрак, сейчас казалась ещё темнее, глубже и огромнее. Весь основной, резкий свет был выключен за ненадобностью; в аппаратной горели лишь несколько дежурных настенных бра, отбрасывающих длинные, причудливые янтарные тени на обитые дорогим деревом стены. Матово и тихо мерцали тусклые разноцветные индикаторы на приборных панелях. За огромным тройным стеклом, в самом тон-зале, царила кромешная, густая тьма, а в небольшом окне, выходящем на оживлённую улицу, чернела беспросветная филадельфийская ночь. Слега приподнявшись на локтях, Авелин обнаружила себя всё в том же глубоком кожаном кресле, куда присела ещё в обед, сразу после короткого перерыва на вкусный перекус, который им тогда заботливо организовал Билл. Это кресло, казавшееся невозможно мягким, буквально поглотило её хрупкую фигурку, став надёжным укрытием на долгие часы. С самого раннего утра студия напоминала растревоженный улей, где каждый квадратный метр был пропитан густым запахом крепкого кофе, нагревающейся аппаратуры и виниловой пыли. Парни буквально жили за стеклом в тон-зале, отдавая работе все силы без остатка. Братья — Джеки, Тито, Марлон и Рэнди — то и дело сменяли друг друга у студийных микрофонов. Они часами, до седьмого пота репетировали сложные многоголосные партии, до хрипоты споря о тональностях, ритмических рисунках и раз за разом переписывая одни и те же музыкальные фразы. Джеки то и дело эмоционально размахивал руками, показывая братьям нужный темп, а Тито часами сидел на высоком стуле, методично настраивая свою гитару и добиваясь безупречного, сочного и чистого фанкового звучания. Авелин с замиранием сердца наблюдала за тем, как из этого кажущегося хаоса рождается гармония. Майкл же в этот день превзошёл сам себя. На протяжении всех этих изнурительных часов он казался эпицентром этого музыкального урагана. Когда парень оказывался перед микрофоном, вся его привычная житейская робость, застенчивость и замкнутость слетали, словно ненужная шелуха. Он закрывал глаза, полностью отключаясь от внешнего мира, и начинал плавно, почти гипнотически двигаться в такт рождающемуся ритму. Его ноги сами собой отбивали чёткий бит по деревянному полу, а чистый, пронзительный, невероятно сильный голос заставлял волоски на руках Авелин подниматься дыбом от восторга. Она смотрела на него сквозь тройное звуконепроницаемое стекло и ловила себя на мысли, что не узнает этого парня: в тон-зале он мгновенно превращался в истинного короля, мудрого и властного повелителя звука, который точно знал, как должна звучать каждая нота. Ближе к вечеру на студию заглянули продюсеры — Кеннет Гэмбл и Леон Хафф, о которых Майкл всегда говорил с особым трепетом и почтением. Их появление заставило всех присутствующих внутренне подтянуться. Это были статные, невероятно уверенные в себе темнокожие мужчины в безупречно скроенных, дорогих костюмах-тройках, от которых за версту веяло колоссальным жизненным опытом и неоспоримым музыкальным авторитетом. Вопреки всем тайным страхам Авелин, которая боялась показаться лишней в этой обители профессионалов, они отнеслись к её присутствию невероятно радушно, тепло и уважительно. Кеннет, заметив её скромную, сжавшуюся фигурку в огромном кресле, мягко улыбнулся и по-отечески понимающе кивнул ей, проходя мимо с толстой папкой нотных черновиков. А Леон, присаживаясь за пульт и настраивая очки, даже в шутку поинтересовался у парней, не хочет ли такая очаровательная леди стать их официальным секретным талисманом на всю текущую звукозаписывающую сессию, что заставило Авелин смущённо улыбнуться. В процессе работы продюсеры вели себя как настоящие, мудрые наставники. Они никогда не давили своим колоссальным авторитетом, не повышали голос, а действовали мягко, буквально ювелирно направляя бурлящую творческую энергию братьев в нужное русло. Леон Хафф то и дело пододвигал к себе массивный микрофон обратной связи, и его густой, рокочущий баритон раздавался из огромных студийных динамиков, заполняя собой всю аппаратную: — Парни, этот переход в начале припева… Давайте сделаем его чуть мягче, добавьте больше истинного соула в эти аккорды. Тито, приглуши струны, дай мне больше воздуха. Майкл, сынок, а ты потяни эту финальную ноту на долю секунды дольше, покажи мне всю свою страсть, выплесни её наружу. И Майкл послушно, с полувзгляда кивал, жадно ловя каждое замечание старших наставников. Он закрывал глаза и преображал песню прямо на глазах, заставляя мелодию расцветать новыми, неожиданными красками. В коротких, редких перерывах между записями, когда уставшие и взмыленные братья убегали в коридор, чтобы глотнуть ледяной воды из автомата или бурно обсудить новую музыкальную аранжировку, Джон проявлял к Авелин трогательное, искреннее внимание. Он видел, как сильно она увлечена процессом, и с задорной улыбкой подзывал её поближе к гигантскому микшерному пульту, который днём своими сотнями разноцветных кнопок, тумблеров и светящихся переключателей напоминал пульт управления футуристическим космическим кораблем. Джон с увлечением истинного фаната своего дела, любящего каждую деталь студии, принимался объяснять ей, как здесь всё устроено. — Видишь эти серебристые ползунки? Это фейдеры, — увлечённо рассказывал Джон, бережно и аккуратно направляя её тонкие, подрагивающие от волнения пальцы к приборной панели. — Вот этот конкретный ползунок отвечает за плотность и глубину баса, этот — за хрустальную чистоту и громкость голоса Майкла. А вот эти маленькие поворотные тумблеры сверху регулируют уровень эха и объём пространства. Попробуй сама, сдвинь вот этот рычажок на пару миллиметров вверх… Слышишь, как мгновенно меняется вся глубина звука в комнате? Авелин, устроившись на самом краю большого кресла, с горящим, чистым детским интересом следила за каждым движением его рук, впитывая новую информацию как губка и втайне чувствуя себя самым настоящим, заправским звукорежиссером, который управляет рождением великой песни. Но была во всём этом студийном великолепии и тёмная, удушающая, пугающая сторона, которая тяжёлым грузом висела над комнатой. Все эти бесконечные десять часов в самом дальнем и тёмном углу аппаратной, подобно голодному, опасному хищнику, затаившемуся в засаде, неподвижно сидел Джозеф. Одетый в неизменную кожаную куртку, насупленный и суровый, он не расслаблялся ни на миг. Его холодный, сканирующий, леденящий душу взгляд непрерывно следовал за каждым мимолётным движением его сыновей, не прощая им ни малейшей осечки, ни единой ошибки, ни единого вздоха мимо ноты. Атмосфера в замкнутом пространстве накалялась до абсолютного предела. Стоило кому-то из братьев слегка сфальшивить, сбиться с бешеного темпа или просто устало опустить плечи от изнеможения, Джозеф тут же резко, словно взведённая пружина, вскакивал со своего стула, его лицо темнело от приливающей ярости, а крупные кулаки опасно сжимались. — Стоп! Хватит! Что за мазню вы там пытаетесь петь?! — громом гаркал он сквозь включённую селекторную связь, отчего динамики неприятно фонили. Этот резкий звук заставлял парней в тон-зале испуганно вздыхать, замолкать и буквально вытягиваться по струнке перед микрофонами, пряча глаза. — Тито, твоя гитара сейчас звучит как дешёвая, грязная каша! Марлон, если ты ещё хоть раз опоздаешь со своим вступлением в припеве, ты у меня до конца месяца из репетиционного класса живым не выйдешь! Живее, работайте, мы платим огромные деньги за каждую секунду этой студии! Не сметь расслабляться, живо начали заново! В такие моменты Авелин буквально сжималась в комок в своём кресле, пряча голову в плечи и чувствуя, как липкий, холодный страх сковывает её сердце. Ей было до безумия, до жгучих слёз жалко парней, а особенно Майкла, который под суровыми, безжалостными окриками отца в один миг терял всю свою уверенность, становился неестественно бледным, замкнутым и словно уменьшался в размерах, покорно опуская голову. К счастью, Джон каждый раз умело, профессионально гасил эти вспышки домашней тирании, не позволяя Джозефу сорвать сессию. Директор студии спокойно, но непреклонно и твёрдо вставал между бушующим отцом и микшерным пультом, полностью перекрывая его обзор своей широкой, уверенной фигурой. — Джозеф, остынь, прекрати кричать на парней, — спокойно, с весомым нажимом произносил Джон, глядя старшему Джексону прямо в глаза ледяным, авторитетным взглядом, в котором не было ни капли страха. — Это сложнейший творческий процесс, твои сыновья и так работают на самом пределе человеческих возможностей. Не нужно устраивать здесь казарму, они создают настоящий шедевр, и им нужно помогать, а не мешать. Сядь на место, пожалуйста, я сам сейчас поговорю с инженерами и во всём деликатно разберусь. Мы всё исправим, просто доверься мне как профессионалу. Джозеф лишь угрюмо, злобно бурчал что-то невнятное себе под нос, недовольно поигрывая желваками на суровом лице, но перед непререкаемым авторитетом директора студии всё же отступал, неохотно возвращаясь на своё место в углу, откуда продолжал сверлить всех присутствующих тяжёлым взглядом надзирателя. — А где все остальные? Уехали уже? — забавно, совсем по-детски округлив большие глаза, поинтересовалась девушка. Она растерянно перевела взгляд на парня, всё ещё пытаясь сориентироваться в пространстве полумрачной аппаратной. Её аккуратные бровки взлетели вверх, а нос забавно сморщился от искреннего удивления. Авелин слегка наклонила голову набок, осматривая пустующие рабочие места у пульта, где ещё недавно кипела жизнь, гремели голоса и звенели гитарные струны. Теперь же здесь не осталось ни души, только тихое, едва слышное гудение остывающих приборов. Сейчас, когда девушке более чем удалось окончательно выползти из вязкой, обволакивающей полуденной дрёмы, её чувства обострились до предела. На смену сонному туману пришло чёткое, оглушительное осознание реальности. И самым главным, ошеломляющим открытием стало то, что чужие тёплые пальцы, бережно покоившиеся на её щеке, вовсе не спешили отдаляться. Майкл неспешно, бесконечно ласково продолжал поглаживать подушечками пальцев её нежную кожу. Его прикосновения были невесомыми, почти призрачными, но от них по телу Авелин пробегала ощутимая волна приятного тепла. Он медленно очерчивал линию её скулы, скользил по контуру лица, иногда мягко, едва уловимо задевая чувствительную мочку уха и аккуратно перебирая длинные, шелковистые пряди волос, которые растрёпанными волнами спадали на её лицо после долгого сна в кресле. Осознание этого интимного, трепетного жеста заставило её не то что почувствовать привычное смущение, от которого щёки обычно мгновенно вспыхивали ярким румянцем. И не просто уловить то, как стремительно, бешено и глухо забилось её взволнованное сердце в груди, отдавая пульсацией в самые виски. Нет, это было нечто совершенно иное, гораздо более глубокое, мощное и неизведанное. Это прикосновение заставило Авелин почувствовать внутри себя какое-то совершенно новое, глубинное ощущение — трепетное, сладкое, пугающе-прекрасное, чему она пока не могла дать чёткое, осознанное определение. Это было похоже на зарождение хрупкой, невидимой магии, которая пускала корни где-то в самом сердце, заставляя весь мир вокруг сжиматься до размеров этой тёмной студии. Ей хотелось одновременно и отстраниться, испугавшись собственной уязвимости, и замереть, лишь бы эти тёплые пальцы не прекращали своё неторопливое движение. Она затаила дыхание, боясь разрушить этот момент, и просто тонула в ощущениях, названий которым ещё не знала. Пока что. — Да, Ави, — ласково улыбнувшись, подтвердил её догадки парень. Он едва заметно, мягко кивнул, а в его глубоких глазах промелькнуло безграничное облегчение от того, что этот изнурительный, тяжёлый день наконец-то подошёл к концу. Майкл нехотя, словно преодолевая внутреннее сопротивление, медленно убрал ладонь от её лица, оставив на девичьей коже шлейф фантомного, согревающего тепла. Плавно, с присущей ему грацией он выпрямился, поднимаясь на ноги во весь свой высокий рост. На фоне приглушённых янтарных бра его силуэт казался тонким, изящным и невероятно величественным в этой пустой комнате. Не отводя от девушки сияющего, притягательного взглядов, он учтиво и бережно протянул ей свою ладонь — широкую, с длинными, тонкими пальцами пианиста и мягкой кожей. — Пойдём со мной. Билл уже ждёт нас в машине. Слегка нахмурившись от лёгкого замешательства и заинтригованная такой непривычной таинственностью, Авелин всё-таки несмело приподняла руку. Она сделала секундную паузу, всматриваясь в его открытую ладонь, а затем мягко вложила свои тонкие пальцы в его руку. Тёплая, суховатая ладонь Майкла тут же бережно, но удивительно надёжно и крепко сжала её руку в ответ, словно стремясь защитить, укрыть от всего внешнего мира и больше никогда не отпускать. Парень действовал плавно: он мягко, но уверенно потянул девушку на себя, помогая её хрупкому телу выбраться из глубокого, затягивающего плена огромного кожаного кресла. Авелин даже не успела толком сообразить, как уже через мгновение оказалась на ногах, едва удерживая равновесие. Она покачнулась, инерция подала её вперёд, и девушка встала на мягком ковролине студии практически вплотную к парню. Между ними оставались считанные сантиметры — расстояние одного короткого, робкого выдоха. Из-за такой близости Авелин отчётливо уловила едва заметный, тонкий и сложный аромат его парфюма, смешанный с запахом дорогой сценической одежды и едва уловимыми нотками лака для волос, который использовался перед съёмками. Это сочетание запахов теперь ассоциировалось у неё исключительно с ним. — Почему мы не поехали со всеми? — вскинув подбородок и чуть приподнявшись на носочках, чтобы иметь возможность заглянуть прямо в тёмные, бархатистые глаза парня, негромко спросила она. Её голос прозвучал совсем тихо, почти шёпотом, который мгновенно растворился в звенящей, густой тишине опустевшей аппаратной. Она смотрела на него снизу вверх, ловя в полумраке отсветы дежурных ламп на его лице. Авелин чётко чувствовала, как от подобной ошеломляющей близости с ним взволнованно, спазматически перехватывает дыхание, в горле мгновенно пересыхает, а сердце на какое-то крошечное, безумное мгновение просто перестаёт биться, замирая в грудной клетке. Мир вокруг словно застыл, остановил свой ход, заставляя её задохнуться от этого внезапного чувства, прежде чем сердце вновь заколотилось с новой, утроенной силой, шумом отдаваясь в ушах. — Потому что сегодня нам с ними совершенно не по пути, — улыбнувшись своей фирменной, слегка застенчивой, но при этом невероятно счастливой улыбкой, ответил ей парень. Майкл смотрел на Авелин сверху вниз, не выпуская её маленькую ладонь из своей руки. В его мягком, лучистом взгляде читалось искреннее удовольствие от того, что сейчас они могут наконец-то принадлежать только друг другу, вдали от бесконечных рабочих обязанностей, суеты и давящего контроля. Парень улыбался чему-то своему, какому-то внутреннему, понятному лишь ему одному чувству радости, нежно разглядывая лицо Авелин и словно наслаждаясь каждой секундой этой безмолвной, уединённой близости. — Что ты имеешь в виду? У тебя появились какие-то неотложные дела? — совсем растерявшись от его загадочного тона, неуверенно переспросила девушка. В её голосе проскользнули нотки искреннего замешательства. Авелин даже на секунду обернулась назад, бросив быстрый взгляд в сторону плотно, глухо закрытого окна студии, словно пытаясь отыскать там подсказку. Но нет, ей не почудилось: за толстым стеклом действительно раскинулась глубокая, глухая ночная тьма, у уличных фонарей кружилась мошкара, и город замер в ожидании полуночи. Никаких признаков того, что в такой час можно решать рабочие вопросы. Майкл, внимательно заметив эти робкие метания девушки и её забавную растерянность, только тихо, ласково рассмеялся. Этот мягкий, грудной звук, похожий на шелест листвы, мгновенно заставил Авелин снова обернуться и обратить на него всё своё внимание. А обратить внимание сейчас действительно было на что. Стоя перед ней в полумраке аппаратной, парень выглядел слишком… счастливым? Да, пожалуй, именно это слово подходило больше всего. Разумеется, характеристики «довольный» или «смущённый», безусловно, тоже имели право на жизнь и частично отражали его состояние — ведь на его щеках проступал едва заметный румянец, а взгляд то и дело скромно опускался вниз. Но именно определение «счастливый» сейчас въедалось в сознание Авелин ярче всего. От него буквально исходило осязаемое, чистое тепло; вся та давящая тяжесть, которая сковывала его плечи под суровым надзором отца на протяжении долгих десяти часов работы, исчезла без следа, уступив место лёгкости и какому-то детскому, искреннему восторгу. Бережно перехватив ладонь девушки и ещё раз аккуратно сжав её тонкие пальцы — мягко, но вполне ощутимо, будто безмолвно доказывая, что он здесь, рядом, и ей совершенно нечего бояться, — Майкл неожиданно широко, лучезарно улыбнулся. А затем, заставив сердце Авелин совершить очередной кульбит, он плавно наклонился вперёд. Он сократил расстояние между ними до минимума, так, что их лица оказались в непозволительной, головокружительной близости друг от друга. Авелин могла сосчитать каждую его ресничку и почувствовать кожей его тёплое дыхание. — Скоро сама обо всём узнаешь, Ави, — заговорщически прошептал парень, и в его сияющих глазах отразился слабый огонёк настенного бра.

***

— Аккуратно, Ави. Под ноги смотри. Словив на себе — уже в который раз за всё это удивительное время — внимательный, тёплый и искрящийся отчётливо заметными, добрыми смешинками взгляд Билла, смотрящего на неё сквозь зеркало заднего вида, Авелин почувствовала, как её щёки мгновенно опалило жаром. Плотная, непреодолимая пелена смущения вновь окутала девушку с ног до головы, заставляя сердце взволнованно затрепетать в груди. Пытаясь скрыться от этого понимающего, заговорщического взгляда водителя, она поспешила поскорее выбраться из салона машины вслед за Майклом. Парень действовал очень чутко и предусмотрительно: он ни на секунду не разжимал их пальцев, крепко и надёжно удерживая её ладонь в своей, словно безмолвно обещая, что на этой незнакомой, укрытой темнотой высоте она находится в абсолютной безопасности. Но стоило Авелин сделать первый шаг и оказаться на свежем воздухе, как все её мысли, неловкость и стыдливые румянцы в один миг испарились, уступив место оглушительному, парализующему восторгу. Рот девушки тут же, словно по какому-то волшебному щелчку, в самом буквальном смысле этого слова напрочь отвис, и она не была уверена, что в ближайшие несколько часов вообще сможет заставить себя прийти в чувство, совладать со связками и закрыть его. Перед ней, прямо на самом краю величественного, крутого обрыва, где Билл так виртуозно и мягко припарковал тяжелый автомобиль, раскинулось нечто поистине грандиозное, стирающее любые границы реальности. Огромный мир, до этого запертый в стенах душной студии, внезапно распахнулся до невероятных, космических масштабов. Как на ладони, до самого горизонта, уходя в бесконечную даль, рассыпались, пульсировали и мерцали миллионы, миллиарды живых, дрожащих огней ночной Филадельфии. Это была не просто городская панорама, которую можно увидеть на почтовой открытке, — это был настоящий, полыхающий океан света, безумный и прекрасный. В этот неповторимый, великий юбилейный год, когда вся страна с невиданным доселе размахом праздновала Двухсотлетие американской независимости, мегаполис внизу напоминал исполинскую, сказочную шкатулку, до самых краёв наполненную светящимися драгоценными камнями. Чёткие, строгие силуэты модернистских небоскрёбов выстроились в ряд на самом горизонте, словно могучие тёмные стражи ночи, и вершины многих высоток в честь праздника были расцвечены мощными, бьющими в зенит прожекторами. Ослепительно-белые, сочные алые и глубокие, пронзительно-синие лучи разрезали ночную мглу, уходя в бездонную космическую высь и заставляя низкие облака над городом мягко, призрачно светиться изнутри. Даже отсюда, с этой уединённой высоты, сквозь прозрачный ночной воздух можно было различить крошечные, ритмично пульсирующие неоновые точки праздничных вывесок, гирлянд и баннеров, которые опутывали центральные улицы живыми светящимися нитями. Город полыхал праздником, он дышал им. Чуть ниже того места, где полностью лишившись дара речи замерли Майкл и Авелин, плавно, величаво несла свои глянцевые, абсолютно чёрные воды широкая река. Её гладкая, словно отполированное зеркало поверхность казалась живым холстом, на котором ночь рисовала свои самые красивые картины. В этой тёмной воде длинными, дрожащими золотыми дорожками и вытянутыми мазками отражались фонари набережной и бесконечные вереницы автомобильных фар. Машины внизу казались крошечными светящимися жуками, которые непрерывной, плавной лентой куда-то спешили, создавая ощущение вечного, не замирающего ни на секунду движения. Огромные мосты, полностью закованные в праздничную иллюминацию, прогибались над бездной, напоминая сияющие ажурные кружева из чистого золота, бережно переброшенные через чёрную воду. Весь этот огромный, празднующий, миллионный мегаполис шумел, вибрировал, радовался и дышал где-то там, глубоко внизу, окутанный волшебным сиянием собственного неона. Он казался далёким, ненастоящим, словно декорация к какому-то грандиозному фильму. А здесь, на вершине этой уединённой поляны, царила совершенно иная, первозданная и чистая магия. Прохладный, влажный ночной ветер, прилетающий со стороны невидимой реки, мягко, ласково трепал подолы их одежды, забирался под куртки и забавно путал пушистые, кудрявые волосы Майкла, который стоял рядом, не сводя глаз с лица девушки. Воздух тут был удивительно чистым, густым и ароматным — он разительно отличался от душного студийного смога, пах сочной, нагретой за жаркий день летней травой, остывающей землёй и дикой лесной свежестью. Оглушительный, ритмичный, ни на секунду не умолкающий стрёкот сотен цикад заполнял собой всю хрустальную тишину этой высоты, создавая плотный природный купол, который полностью отсекал подростков от шума цивилизации. Они стояли на самом краю этого обитаемого мира — невероятно хрупкие, замершие перед лицом этой ошеломляющей красоты, абсолютно свободные и наконец-то принадлежащие только этой бесконечной ночи и друг другу. — Тебе нравится? — негромко, с едва уловимым трепетом в голосе спросил Майкл, нарушая затянувшуюся тишину холма. С огромным трудом, но всё-таки оторвавшись от созерцания бескрайнего, полыхающего праздником и залитого неоном города, Авелин медленно повернула голову. Она перевела на него свой восторженный, поистине восхищённый и до глубины души шокированный взгляд. В её широко раскрытых глазах сейчас, словно в капле чистой воды, дрожали и переливались миллионы далёких городских огней. Майкл же стоял совсем близко, практически вплотную, и его собственные тёмные глаза ни на одно единственное мгновение не отрывались от разглядывания её лица. Ему не нужна была панорама мегаполиса — весь его личный, самый главный и прекрасный мир в эту минуту сосредоточился в хрупком силуэте девушки, стоявшей рядом. — Это… боже, Майкл, это так красиво… — с придыханием, едва слышно выдохнула Авелин. Ей отчаянно не хватало слов, воздух словно стал слишком густым, и она была попросту не в силах облечь в звуки ту лавину чистых, искренних эмоций, что сейчас шквалом накрывала её изнутри. Запнувшись на полуслове, она замолчала и просто красноречиво, с безграничной благодарностью посмотрела на парня, передавая ему одним этим взглядом всё то, что творилось в её потрясённой душе. А затем, всё ещё пребывая в легком оцепенении от увиденного, она обернулась и посмотрела на Билла, который замер чуть поодаль, у автомобиля. На протяжении нескольких минут мужчина действительно просто неподвижно стоял, расслабленно прислонившись спиной к широкому крылу огромного чёрного седана. На его крупном, мужественном лице блуждала мягкая, искренняя и по-отечески тёплая улыбка. Он молча наблюдал за подростками, чувствуя глубокое удовлетворение от того, что этот маленький побег из удушающих стен студии подарил им хотя бы несколько часов долгожданного, заслуженного счастья. Билл охранял их покой, как самое дорогое сокровище. Но внезапно атмосфера немного изменилась. Взгляд Билла, до этого мягкий и расслабленный, едва заметно дрогнул и профессиональным, цепким движением метнулся куда-то в сторону тёмной подъездной аллеи, сканируя пространство. Мужчина мгновенно подобрался, вся его расслабленность исчезла, уступив место собранности опытного защитника. Коротко и негромко кашлянув, чтобы привлечь к себе внимание и прервать затянувшееся молчание, он оттолкнулся от капота машины. Одним коротким, резким и удивительно точным движением руки Билл подбросил в воздух связку ключей, которая с тихим металлическим звоном полетела прямо в руки Майклу. Парень среагировал мгновенно, ловко перехватив её своими длинными пальцами. Авелин, удивлённо округлив глаза, только и успевала следить за этими быстрыми, молниеносными махинациями мужчин, как Билл уже потянулся к открытому окну салона. Он ловко вытащил с переднего сиденья свой светлый, просторный плащ, неторопливо набросил его на плечи и, негромко хлопнув массивной дверцей автомобиля, начал медленно отдаляться в сторону пустующей, укрытой густыми тенями деревьев парковой аллеи. — Ладно, молодёжь, располагайтесь, — Билл заговорщически подмигнул Авелин, отчего на её губах невольно появилась ответная робкая улыбка. — Я пойду вниз, к тому старинному деревянному домику у въездных ворот. Мы там с парнями из местной охраны договорились пропустить по стаканчику горячего кофе, да перетереть за грядущий бейсбольный матч. Нужно обсудить шансы наших ребят. Мужчина снова на секунду остановился и ещё раз коротко, предупреждающе метнул взгляд в сторону темноты, словно проверяя периметр. На его лице мелькнула едва заметная, понимающая усмешка. Прежде чем окончательно развернуться спиной и оставить наконец подростков в абсолютном, звенящем уединении на вершине холма, Билл добавил спокойным, весомым тоном: — Буду часа через два, а то и все три, не раньше. Так что времени у вас вагон. Если вдруг что-то понадобится или возникнут вопросы — рация лежит прямо на переднем сиденье машины, настроена на мою волну. Он напоследок лукаво и очень по-доброму подмигнул парню. От этого жеста Майкл, чьи щёки тут же тронул едва заметный, смущённый румянец, лишь забавно сощурился и слегка покачал головой, пряча улыбку. Мужчина развернулся и быстрым, уверенным, широким шагом двинулся пешком вниз по аллее. Его высокая фигура в светлом плаще стремительно отдалялась с каждым шагом, пока окончательно не растворилась в бархатистой, прохладной темноте ночного парка, оставляя Майкла и Авелин наедине с целым миром, лежащим у их ног. Ещё несколько бесконечно долгих, хрустальных секунд, пролетевших в абсолютном, звенящем молчании ночного плато, Авелин продолжала неподвижно стоять на месте. Она заворожённо смотрела на тускло освещённый отрезок аллеи, где ещё мгновение назад вырисовывался силуэт Билла, который тепло и понимающе улыбался им на прощание. Бархатистая темнота парка поглотила его фигуру, оставив после себя лишь едва уловимый шорох шагов по гравию, который быстро затих, уступив место оглушительной симфонии цикад. Сердце, колотящееся в девичьей груди так бешено и сильно, словно оно было готово вот-вот прорвать грудную клетку и вырваться наружу, совершенно не мешало её движениям. Авелин изо всех сил старалась не подавать виду, что внутри неё бушует настоящий ураган. Хаотично, испуганными птицами мелькающие в голове мысли путались, сменяли друг друга и не позволяли сосредоточиться ни на чём конкретном. Навалившееся волнение выдавали лишь мелко, едва заметно подрагивающие кончики пальцев. Испугавшись, что парень заметит эту её внезапную уязвимость, Авелин поспешила спрятать руки за спину, крепко переплетя пальцы. Медленно, стараясь не делать никаких резких или порывистых движений, которые могли бы выдать её внутренний трепет, девушка повернулась всем корпусом обратно к машине. И в ту же самую секунду она вновь поймала на себе прямой, пристальный взгляд Майкла. Его глубокие, тёмные глаза, казалось, уже очень давно — возможно, с самой минуты их ухода из студии — были прикованы исключительно к ней одной. Он смотрел на неё так, словно во всём мире больше не существовало ни этой сияющей Филадельфии, ни огромного парка, ни звёзд над головой. Этот обожающий, магнетический взгляд заставлял её сердце разгоняться до какого-то совсем сумасшедшего ритма, а кровь — буквально закипать в жилах, приливая к щекам приятным, обжигающим теплом. — Так… И что же всё-таки происходит? — стараясь, чтобы её голос прозвучал как можно непринуждённее, легче и спокойнее, негромко спросила Авелин. Она грациозным жестом скрестила руки на груди, слегка вскинув аккуратные бровки и стараясь удержать на лице выражение шутливого, строгого любопытства. Стоя напротив парня, она отчаянно пыталась казаться уверенной в себе. Самым главным и важным для неё в эту минуту было показать Майклу, что она сильная, смелая и ничуть не дрожит от волнения, не смущается до потери дара речи и уж точно ни капли не боится его следующих слов, какими бы они ни были. Нет, ничуть. Она взрослая, самостоятельная и полностью контролирует ситуацию. По крайней мере, ей очень хотелось, чтобы он думал именно так. Майкл, почувствовав этот её напускной, строгий тон, очаровательно смутился. Извечным, невероятно трогательным жестом он запустил длинную пятерню в свои пушистые, мягкие кудряшки, окончательно взъерошивая их на ветру. Парень несколько секунд нерешительно помялся на месте, забавно переступая с ноги на ногу, и робко отвёл свой сияющий взгляд куда-то в сторону — на рассыпающиеся внизу городские огни, словно ища у них поддержки. Вся его минутная уверенность куда-то испарилась, уступив место привычной, милой застенчивости обычного мальчишки. Авелин слишком отчётливо, чутко заметила эти его мимолётные метания. Словно по мановению волшебной палочки, её напускная броня в один миг дала трещину. Сердце затопила такая непреодолимая, горячая волна нежности, что девушка инстинктивно, сама того не замечая, смягчила и свой строгий взгляд, и напряжённую позу. Её руки медленно опустились вдоль тела, плечи расслабились, а на губах расцвела мягкая, едва заметная улыбка. Она смотрела на Майкла с затаённой, бесконечной лаской, в которой смешались и лёгкое девичье лукавство, и трепетное, замирающее в груди ожидание того чуда, которое он для неё приготовил. — Я просто… — парень оборвал сам себя на полуслове, так и не сумев завершить спонтанно возникшую мысль. Его взгляд, до этого упрямо устремлённый вдаль, на раскинувшуюся внизу панораму мерцающего мегаполиса, испуганно дрогнул. Майкл словно искал в этих далёких неоновых созвездиях спасение от собственного волнения, но, запнувшись, был вынужден капитулировать перед охватившим его трепетом. На мгновение он судорожно вздохнул и беспомощно опустил глаза, принявшись с предельным вниманием изучать носки своих туфель, будто наткнулся там на самый важный в мире ответ. Его плечи, обычно такие пластичные и лёгкие на сцене, сейчас на мгновение сковала едва заметная, чисто мальчишеская угловатость. Авелин стояла неподвижно, затаив дыхание, и неотрывно смотрела на его безупречный, утончённый профиль, чётко обрисованный мягким янтарным сиянием далёких городских огней. В эту секунду для неё перестали существовать и грандиозный праздник внизу, и прохладный ветер, и даже уход Билла. Всё её внимание было сфокусировано только на Майкле. Девушка абсолютно не обращала внимания на его нелепые, рваные запинки, которые в любой другой ситуации могли бы показаться странными. Ей было совершенно всё равно, насколько неумелыми выглядели его попытки говорить уверенно, взвешенно и твёрдо, как подобает взрослому, умудрённому опытом мужчине. Единственное, что сейчас по-настоящему имело значение для Авелин, что заставляло её собственное сердце пропускать удары и сладко замирать в груди, — это его чистая, хрустальная, ничем не испорченная искренность. Тот невероятный, глубокий внутренний трепет, который он, сам того не осознавая, выдавал в каждом своём мимолётном, робком движении, в судорожном перебирании пальцев и в этих быстрых, крадущихся взглядах. В мире, где его каждый день окружали чужие ожидания, фальшивые улыбки, бесконечные фотовспышки и удушающий, деспотичный контроль отца, здесь, на вершине этого темного холма, он сбросил все маски. Он был настоящим, ранимым и беззащитным. И эта его искренняя уязвимость казалась Авелин самым ценным, самым хрупким сокровищем на земле. — Я хотел поговорить с тобой, — наконец, собрав в кулак всю свою остававшуюся смелость, произнёс Майкл. Он сделал глубокий, чистый вздох, словно перед прыжком с огромной скалы в бушующее море, и на одном дыхании, сбивчиво пролепетал эти слова, резко разворачиваясь к девушке. В ту же секунду он бесстрашно встретился с ней глазами, больше не пытаясь трусливо спрятать свой взгляд в ночной темноте. — Побыть с тобой… только наедине, — к концу предложения его голос, поначалу прозвучавший решительно, заметно дрогнул, потерял былую опору и осел до совсем тихого, бархатистого полушёпота. Но парень, который, кажется, твёрдо вознамерился идти до самого конца и больше не отступать перед собственным страхом, не позволил себе замолчать или сделать шаг назад. Напротив, в следующее мгновение он решительно и плавно, всего в два широких шага, полностью преодолел то разделяющее их расстояние, которое казалось Авелин безопасной границей. Он ворвался в её личное пространство так внезапно и близко, что воздух между ними в один миг сделался горячим и густым. Из-за этой сумасшедшей близости Авелин снова пришлось порывисто вскинуть подбородок вверх, чтобы иметь возможность смотреть прямо в эти бездонные, тёмные глаза парня, который оказался неожиданно так близко — лицом к лицу, укрывая её своей высокой фигурой от всего остального мира. — Позволишь? — куда тише, почти самым кончиком губ, едва различимым шёпотом спросил он. Этот звук прозвучал так тепло и бережно, словно Майкл озвучивал какую-то священную тайну, предназначенную исключительно для неё одной. Авелин, чей потрясённый взгляд под действием какого-то непреодолимого магнетизма ненароком опустился вниз, послушно следуя за его едва заметным движением, заворожённо замерла. Она заметила его правую ладонь, которая робко повисла в прохладном ночном воздухе. Длинные, изящные пальцы Майкла застыли в трепетном, нерешительном ожидании всего в каком-то несчастном, едва уловимом миллиметре от ткани её трикотажной кофты, прямо у локтя. Он отчаянно хотел прикоснуться к ней, но не позволял себе сделать это без её безмолвного, добровольного согласия, трепетно и свято уважая её личные границы. Эта робкая, чистая вежливость кружила Авелин голову сильнее любого самого дерзкого поступка. Внутри девушки в это мгновение с грохотом рухнули последние остатки её напускной, защитной брони. Земля будто ушла у неё из-под ног, оставляя её парить в абсолютной невесомости где-то между этим бесконечным звёздным небом и океаном городских огней. Её душу затопила такая оглушительная, горячая волна нежности, калейдоскопом сменяющихся эмоций и ответного трепета, что дышать стало физически трудно, а в груди защемило от избытка чувств. Каждая клеточка её тела отозвалась на эту невероятную, гипнотическую близость. Ей казалось, что если его пальцы сейчас преодолеют этот несчастный миллиметр и коснутся её кожи, она просто растворится, растает в этой ночной прохладе, как туман над рекой Скулкилл. Это был сладкий, пьянящий, доселе неизведанный испуг перед чем-то огромным, чистым и прекрасным, что неотвратимо меняло её жизнь и её саму прямо здесь и сейчас. Ей больше не хотелось казаться сильной, независимой или равнодушной. Глядя на его замершую руку, на эти едва заметно подрагивающие пальцы, Авелин чувствовала лишь одно всепоглощающее, отчаянное желание — довериться ему полностью, вложить свою судьбу в его ладони и пойти за ним куда угодно, лишь бы этот момент, окутанный тонким ароматом его парфюма и оглушительным стрёкотом цикад, никогда не заканчивался. Во всём космосе остались только его выжидающий, умоляющий взгляд и это непозволительно близкое, сумасшедшее биение двух сердец в тишине. Не сказав больше ни единого слова — потому что любые звуки, любые человеческие фразы сейчас показались бы до глупости ненужными, блеклыми и фальшивыми перед лицом этой звенящей ночной тишины, — Авелин приняла единственное верное решение. Она коротко, но решительно подалась вперёд всем телом. Девушка сделала этот крошечный, но такой важный шаг, окончательно и безвозвратно преодолевая то последнее, призрачное расстояние, которое хоть как-то разделяло их друг от друга в этот полумрак. Доверившись внутреннему импульсу, Авелин мягко уткнулась лицом прямо в чужую широкую грудь, плотно спрятанную под мягкой тканью его рубашки. В этот самый момент её рецепторы сошли с ума: так близко аромат Майкла стал просто ошеломляющим, заполняющим всё её существо. Девушка сделала глубокий, шумный вздох, буквально впитывая в себя его тепло, запах дорогого парфюма и едва уловимые нотки сценического грима, а затем — медленно, с колоссальным облегчением выдохнула. Вместе с этим выдохом из неё вышли остатки глупого напряжения, страха и скованности. Её хрупкие плечи расслабились, опустились, а веки сами собой тяжело сомкнулись, погружая Авелин в блаженную, защищённую темноту. В следующее же мгновение, словно только и ожидая этого робкого знака капитуляции с её стороны, Майкл среагировал. Пространство между ними исчезло. На её тонкую, беззащитную спину бережно и плавно опустились чужие большие, тёплые ладони. Его длинные пальцы сначала едва ощутимо, словно не веря своему счастью, коснулись ткани кофты, а затем уверенно и крепко прижали девушку ближе к себе, утягивая в глубокие, надёжные объятия. Он обнимал её так бережно, словно она была соткана из тончайшего хрусталя, но в то же время с такой неистовой силой, будто от этого объятия зависела его собственная жизнь. Кончики пухлых губ девушки предательски дрогнули. По её лицу разлилась мягкая, искренняя улыбка, которую она была просто не в силах сдержать, да и не пыталась. Авелин лишь ещё сильнее, уютно спряталась, уткнувшись носом в эту крепкую, надёжную мальчишескую грудь, сквозь ткань которой она теперь отчётливо, глухо слышала частый, взволнованный стук его сердца. В эту минуту она чувствовала себя так, как не чувствовала, пожалуй, никогда в жизни. Она была обнимаемой, желанной и так надёжно закрытой этими сильными руками от всех внешних бурь, продюсеров, репетиций и давящего шума толпы. На этой пустынной высоте, в кольце его рук, к ней пришло абсолютное, монументальное ощущение безопасности — как никогда раньше. Будто весь остальной мир с его проблемами просто стёрли ластиком. Она замерла, растворяясь в его тепле, и внутри неё произошло нечто невероятное, духовное. Авелин чувствовала себя так, словно из её спины, которую прямо сейчас чужие ладони продолжали неспешно, бесконечно ласково поглаживать, успокаивая и согревая, одним разом, с корнем вырвались мощные, белоснежные и абсолютно свободные крылья. Это было пьянящее чувство невесомости и безграничной силы. Ей казалось, что благодаря этим невидимым крыльям она способна взлететь, дотянуться до самых звёзд над Филадельфией и парить над этим сияющим океаном огней, даже физически оставаясь стоять на твёрдой земле холма. Земное притяжение больше не имело над ней никакой власти, пока он держал её так близко к своему сердцу. Аккуратно, бесконечно бережно, точно в его руках сейчас находилась не обычная живая девушка, а редчайшая фарфоровая, хрупкая статуэтка, которую он до безумия, до дрожи в пальцах боялся неосторожным движением сломать или повредить, Майкл медленно отстранил её от себя. Его большие ладони плавно скользнули вверх по её спине и мягко перехватили Авелин за плечи, фиксируя на небольшом расстоянии, но не позволяя окончательно лишиться согревающего тепла друг друга. Между ними вновь образовалось пространство в несколько десятков сантиметров, наполненное их общим, взволнованным дыханием. Мягко, невероятно тепло улыбнувшись, отчего на смуглых, подсвеченных снизу янтарным неоном щеках парня мгновенно показались те самые очаровательные, глубокие ямочки, он чуть наклонился к ней и заговорщически шепнул: — Закрой глаза. Авелин, совершенно недоумевающе посмотрев на парня снизу вверх, только удивлённо вскинула свои светлые брови. На её лице отразилась такая забавная смесь растерянности, детского любопытства и немого вопроса, что Майкл, заметив эту её чистую, искреннюю, ничем не прикрытую реакцию, просто не смог сдержаться. Он только тихо, хрипло рассмеялся — этим своим особенным, грудным и мягким смехом, от которого у девушки внутри всегда всё переворачивалось. Одним коротким, ласковым движением он потянулся к её лицу и бережно заправил непослушную, выбившуюся прядь шелковистых волос за ухо девушки, мимолётно коснувшись тёплыми пальцами её кожи. — Закрой, Ави. Пожалуйста, — повторил он ещё тише, и в его бархатистом голосе прозвучало столько умоляющих, мягких ноток, что сопротивляться этой просьбе было физически невозможно. Слегка сощурившись от нарастающего, пьянящего волнения, девушка таки послушно отвернулась в сторону города. Не выдержав этого гипнотического взгляда тёмных глаз, Авелин спрятала лицо, плотно закрывая его ладонями. В темноте собственных ладоней все остальные чувства обострились до предела: она слишком отчётливо слышала, как отчаянно, сильно колотится и трепещет её же собственное сердце в груди, совершая сумасшедшие кульбиты и отдавая глухими ударами в ушах. Каждая секунда ожидания казалась ей вечностью. В следующий момент тёплые руки, до этого так ласково сжимавшие её плечи, внезапно исчезли, оставив после себя лишь мимолётное чувство прохлады ночного ветра. Почти сразу же послышались его лёгкие, чуть шуршащие по гравию отдаляющиеся шаги в сторону машины, а после — какой-то непонятный шум, глухой щелчок открывающегося багажника или дверцы салона и тихие посторонние звуки. Авелин стояла затаив дыхание, зажмурившись под защитой своих ладоней, и прислушивалась к каждому шороху с особым усердием и концентрацией. Все эти несколько минут, пока Майкл чем-то занимался позади неё, показались для девушки бесконечно долгими, тягучими, словно время на вершине холма решило полностью остановиться. Когда знакомые руки коснулись её во второй раз — всё так же невероятно нежно, бережно и практически невесомо, — Авелин от неожиданности и переполнявшего её напряжения ощутимо вздрогнула всем телом. Всё ещё держа глаза плотно закрытыми под опущенными ладонями, она инстинктивно, резко обернулась назад на каблуках, ведомая лишь внутренним толчком и звуком его шагов. — Тише, тише. Не бойся, это всего лишь я, — тут же примирительно и мягко заговорил Майкл, заметив её порывистое движение. Чужие длинные пальцы, сжимающие мягкую кожу через плотную трикотажную ткань её кофты, принялись успокаивающе, медленно приглаживать хрупкие плечи девушки, деликатно массируя их и пытаясь заставить расслабиться её резко отреагировавшее, натянувшееся как струна тело. Он бережно удерживал её, не давая потерять равновесие в темноте, которую она сама себе создала. — Возьми меня за руку, — негромко попросил всё тот же родной голос. И в следующее мгновение Авелин действительно почувствовала, как его ладонь уверенно скользнула вниз, а длинные, суховатые пальцы Майкла благодаря слепому доверию крепко, надёжно переплелись с её собственными пальцами, соединяя их руки в замок. От этого простого жеста по предплечью побежали горячие мурашки. Она держала веки сомкнутыми, полностью полагаясь на его осязание. Послушно и слепо двинувшись вслед за парнем, который шёл спиной вперёд, ни на секунду не сводя своего сияющего взгляда с её закрытого лица и бережно ведя её за собой по мягкой траве поляны, Авелин инстинктивно чуть крепче сжала его тёплую, широкую ладонь. Сердце внутри неё сделало крутой кувырок. Она делала осторожные шаги наугад, полностью вверяя себя его руководству. Авелин чувствовала, как от бешеного, сжигающего изнутри интереса и сладкого ночного нетерпения внизу живота всё так приятно, щекочуще сводит. Мысли путались, дыхание оставалось неровным, а в голове набатом стучал лишь один-единственный вопрос: что же там, на этой укрытой ночной прохладой поляне, он для неё приготовил? Когда парень наконец остановился, его шаги, до этого тихо шуршавшие по гравию, полностью затихли на мягкой, прохладной траве. Майкл бережно, но вполне ощутимо и надёжно сжал её хрупкое, обтянутое тканью кофты плечо, безмолвно давая понять, что их маленькое ночное путешествие вслепую подошло к концу. От этого долгожданного, трепетного знака Авелин мгновенно затаила дыхание. Она замерла, боясь сделать даже самый крошечный вдох, словно любое её неосторожное движение могло вспугнуть эту хрустальную магию момента. В ту же секунду её лицо, всё ещё плотно прикрытое ладонями, обдул ворвавшийся со стороны крутого обрыва прохладный, ласковый ночной ветерок. Он вольно и бесцеремонно, но как-то удивительно нежно растрепал длинные светлые пряди её волос, бросая их ей на горящие щёки, шею и ключицы. Этот воздух, прилетевший с реки, принёс с собой ни с чем не сравнимый, пьянящий аромат абсолютной свободы, лесной свежести и остывающей от дневного зноя земли. Внутри Авелин всё натянулось, как тонкая струна на гитаре, готовая вот-вот зазвенеть от переполнявшего её сладкого, томительного ожидания. — Открывай, Ави, — раздался совсем близко, над самым её ухом, его мягкий, зовущий полушёпот, от которого по спине девушки мгновенно пробежала ошеломляющая волна мурашек. Вопреки своим собственным словам, парень не стал терпеливо ждать, пока она сама найдёт в себе силы преодолеть волнение и решится опустить руки. Майкл действовал сам — плавно, невероятно чутко и осторожно. В следующее мгновение его большие, согревающие ладони медленно скользнули вверх, нежно сжали её слегка прохладные, мелко подрагивающие от дикого нетерпения пальцы и аккуратно, миллиметр за миллиметром, начали отнимать девичьи руки от лица. Он удерживал её тонкие ладошки в своих руках, медленно разводя их в стороны, словно раздвигал тяжёлый театральный занавес перед началом грандиозного представления. Авелин наконец-то распахнула веки, и мир, до этого скрытый темнотой, лавиной обрушился на её рецепторы, заставляя душу уйти в пятки от благоговейного восторга. Первое, на что упал её восторженный, растерянный взгляд, — это обустроенное с невероятной, чисто мальчишеской заботой и трогательной нежностью уютное гнездышко, раскинувшееся прямо на самом краю холма. На сочной, густой траве, у самого обрыва, Майкл за те короткие несколько минут, пока она стояла зажмурившись, успел своими собственными руками расстелить несколько плотных, невероятно мягких и тёплых шерстяных пледов в уютную крупную клетку. Они были разложены так ровно и аккуратно, чтобы надёжно защитить её от ночной сырости и вечерней прохлады земли. Поверх них в каком-то совершенно очаровательном, домашнем и уютном хаосе были разбросаны пушистые плюшевые подушки разных размеров. Они выглядели настолько заманчиво, что Авелин почувствовала непреодолимое, щемящее желание прямо сейчас опуститься на них вместе с Майклом, спрятаться от всего огромного мира и просто забыть о том, что где-то за пределами этого плато вообще существуют другие люди. Девушка мгновенно, с острой стрелой нежности в сердце поняла, почему он так долго возился у машины, пока она прислушивалась к шорохам: он ведь бережно выравнивал каждый уголок ткани, таскал эти подушки из салона, стараясь сотворить для неё идеальное, безопасное место. По углам этого пушистого ковра, надёжно укрытые от порывистого ночного ветра тяжёлыми стеклянными колпаками, стояли две старинные переносные лампы. Их мягкий, ровный и невероятно тёплый янтарный свет не гас от сквозняков. Он уютно, как-то по-особенному сказочно подсвечивал мягкую ткань пледов, выхватывая это крошечное, глубоко личное пространство из густой темноты огромного парка. Этот свет делал всё вокруг тёплым, золотистым и уединённым. Чуть левее, на самом уголке пледа, Авелин заметила небольшую, плетёную из тёмной лозы пикниковую корзинку, которую парень, по всей видимости, тайно вытащил из багажника седана. Из её приоткрытой крышки уютно выглядывало горлышко термоса, от которого даже на расстоянии нескольких шагов веяло умопомрачительным, сладким и обволакивающим ароматом горячего какао с корицей — именно такого, какой Авелин любила больше всего на свете, вкус которого всегда ассоциировался у неё с домашним уютом. Рядом, на белоснежной чистой салфетке, лежала аккуратная тарелочка с её любимым домашним печеньем с крупными каплями шоколадной крошки, бережно завернутым в прозрачную, шуршащую бумагу, чтобы оно ни в коем случае не успело остыть на ветру. Всё это выглядело настолько кинематографично, волшебно и нереально, что Авелин на мгновение полностью лишилась дара речи. Её горло сдавило от подступивших слёз абсолютного, чистого счастья, а грудная клетка судорожно вздымалась, вбирая в себя прохладный воздух. Каждая деталь кричала о том, как сильно он думал о ней, как отчаянно хотел порадовать и удивить. Ей казалось, что она спит и видит самый прекрасный сон в своей жизни. Но стоило ей медленно, всё ещё не веря собственным глазам, перевести взгляд с пледов чуть выше, на самого парня, как её сердце и вовсе пропустило удар, а затем бешено заколотилось где-то в самом горле. Майкл стоял прямо перед ней в мягком сиянии ламп, слегка смущённо, по-детски переступая с ноги на ногу. Его пушистые кудри забавно трепал ветер, а на щеках горел яркий, стыдливый румянец. Но самым главным было то, что в его руках был спрятан потрясающий, по-настоящему шикарный, огромный букет. Это были роскошные, крупные кремовые розы с невероятно нежными, бархатистыми лепестками, искусно переплетённые с веточками утончённой, воздушной гипсофилы, которая в полумраке напоминала маленькие, пушистые ночные звёзды. Плотные бутоны роз, казалось, ещё хранили на себе капли прохладной оранжерейной росы, и их тонкий, благородный и дорогой аромат мгновенно заполнил всё пространство вокруг, смешиваясь с запахом ночной травы, костра и сладкой корицы. Парень держал этот великолепный букет с такой трогательной, благоговейной бережностью, словно преподносил ей не просто цветы, а саму свою обнажённую, хрупкую душу. Его тёмные, огромные глаза в тёплом свете переносных ламп сияли такой отчаянной, искренней, умоляющей надеждой на то, что ему удалось её порадовать, что у Авелин окончательно земля ушла из-под ног. Внутренний трепет парня, его робкая улыбка и этот королевский букет посреди пустынного холма заставили девушку беззвучно ахнуть, прижимая ладонь к губам, пока из её глаз готовы были брызнуть слёзы невероятного, оглушительного восторга. — Я хотел поговорить с тобой ещё вчера, но, кажется, должен был сделать это намного раньше, — тихо, с какой-то особенной, обезоруживающей и немного робкой усмешкой посмеялся парень. Его голос на мгновение потонул в стрёкоте цикад, но тут же окреп. Сделав глубокий, чистый вздох, словно этот глоток ночного воздуха был его единственной опорой, Майкл продолжил, глядя точно в широко распахнутые, блестящие от подступающих слёз глаза Авелин. — Каждый раз, когда вокруг начинается вся эта суета… вся эта вечная работа, съёмки, репетиции, когда от меня постоянно чего-то требуют… мне кажется, что я медленно схожу с ума, Ави. Мир вокруг становится таким оглушительно шумным, пустым и давящим. Все эти люди вокруг, которые улыбаются в лицо, а за спиной преследуют свои цели… они кажутся мне ненастоящими. Будто они сделаны из какого-то холодного, мёртвого металла — бездушные, механические, фальшивые, штампованные роботы, которые просто играют свои роли. Но потом я смотрю на тебя. И всё внутри меня затихает. Ты совсем другая. Живая, тёплая, настоящая. Майкл сделал ещё один несмелый шаг вперёд, и расстояние между ними снова сократилось до какого-то болезненного, гипнотического минимума. Он медленно протянул руку и аккуратно вложил роскошный, тяжёлый букет кремовых роз в её опустившиеся ладони. Когда пальцы Авелин инстинктивно сомкнулись на стеблях, парень не убрал свои руки. Вместо этого он бережно обнял её ладони поверх цветов, согревая их своим теплом. Его пальцы едва заметно дрожали, и эта осязаемая уязвимость парня, который сейчас превратился в обычного, до смерти напуганного своим чувством мальчишечку, окончательно надломила что-то внутри Авелин. — Я ведь уже очень давно понял, что со мной происходит, — его тёмные глаза в тёплом янтарном свете переносных ламп казались бездонными, в них отражалось пламя фитилей и весь этот полыхающий внизу город, но смотрели они только на неё. — Это чувство… оно росло во мне день за днём, пока я наблюдал за тобой. И прятать его в себе с каждым разом становилось всё невыносимее. Вся эта музыка, все эти аплодисменты толпы — всё это теряет любой смысл, если я не могу просто быть рядом с тобой. Если в конце самого тяжёлого, удушающего дня я не могу взять тебя за руку и сбежать вместе с тобой. Мне до безумия хочется защитить тебя. Отгородить от всего того кошмара, фальши и давления, которые меня окружают. У Авелин перехватило горло. Горячая, крупная слеза, которую она так долго пыталась сдержать под натиском нахлынувших чувств, наконец предательски сорвалась с ресниц и медленно покатилась по её щеке, оставляя влажную дорожку в золотистом свете ламп. Она стояла, прижимая к груди этот невероятный, пахнущий свежестью букет, вдыхая тонкий аромат роз вперемешку с запахом его кожи, и чувствовала, как внутри неё рушатся последние защитные стены. Каждое его слово попадало точно в цель, выворачивая душу наизнанку, даря такую острую, пронзительную до боли радость, от которой в груди всё сладко ныло. Заметив эту её слезу, Майкл испуганно дрогнул. Его лицо исказилось такой безграничной, щемящей нежностью, что у Авелин едва не подкосились колени. Парень осторожно высвободил одну руку и, приподняв её, коснулся своими длинными, тонкими пальцами её лица. Его большой палец невероятно трепетно, едва ощутимо, словно стирая невидимую пыльцу с крыла бабочки, смахнул слезу с её щеки. Его ладонь осталась лежать на её скуле, согревая, баюкая и легонько прижимаясь к девичьей коже. — Пожалуйста, только не плачь, — почти умоляюще, сбивчиво прошептал он, наклоняясь так близко, что его пушистые кудрявые волосы коснулись её лба. — Я говорю это не для того, чтобы расстроить тебя, честно. Просто… я больше не могу и не хочу молчать, Ави. Я хочу, чтобы ты знала. Здесь, на этой высоте, где нет камер, нет чужих глаз, нет продюсеров и нет контроля моего отца… здесь есть только я. Настоящий. И я весь, до самого последнего вздоха, до самой последней мысли принадлежу тебе. Ты — моя свобода. Мой единственный глоток чистого воздуха во всей этой удушающей, картонной жизни. Майкл замолчал, всматриваясь в её заплаканное, такое родное и любимое лицо, и в его взгляде, застывшем в томительном ожидании ответа, было столько праздничного, святого благоговения и трепета, словно от её следующего слова зависела вся его дальнейшая жизнь. Авелин, не в силах больше сдерживать лавину переполнявших её эмоций, судорожно вздохнула, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в один сумасшедший, оглушительный такт с его сердцем, готовое полностью раствориться в этой бесконечной ночи. Майкл прервался на долю секунды, вглядываясь в её заплаканные глаза, и его пальцы на её щеке едва заметно, судорожно сжались, словно он до безумия боялся, что она прямо сейчас может раствориться в воздухе. Он сглотнул вставший в горле ком, и его голос зазвучал ещё тише, обретая ту самую пронзительную, обнажённую честность, от которой по коже пробегал мороз. — Я ведь знаю… знаю, как сильно тебе досталось за последнее время, — с трудом подбирая слова, сбивчиво продолжил он, и в его тёмных глазах промелькнула тень глубокой, искренней боли. — И та ужасная ситуация… всё то давление, весь этот кошмар, который навалился на тебя — это случилось только потому, что ты была рядом со мной. Из-за моей безумной жизни, из-за того, кто я такой. Из-за того, что моя тень падает на каждого, кто мне дорог. Когда я увидел, как тебе больно, как тебя ранят чужие нападки и эта уродливая изнанка моей славы… Ави, клянусь, мне стало так страшно, как никогда в жизни не было. Я до сих пор безумно боюсь. Боюсь, что эта картонная, жестокая индустрия разрушит твой свет, боюсь, что я сам стану причиной твоих слёз. Я готов был проклясть всё на свете за то, что подверг тебя этому. Он на мгновение замолчал, ловя её прерывистое дыхание, но тут же его ладонь на её лице переместилась чуть выше, мягко очерчивая линию её скулы, а вторая рука ещё крепче сжала её пальцы поверх тяжёлого, благоухающего букета роз. В его осанке, во всём его хрупком силуэте вдруг проступила такая монументальная, несгибаемая решимость, какую Авелин ещё никогда в нём не видела. — Но я не отпущу тебя, — твёрдо, почти отчаянно выдохнул он, глядя ей прямо в душу. — Прости меня за эгоизм, но я не хочу и не намерен тебя отпускать. Я просто не смогу без тебя, Ави. Я знаю… боже, я слишком хорошо знаю, как со мной тяжело. Каким невыносимым, запутанным, а порой и по-настоящему опасным может быть всё то, что происходит вокруг меня. Быть со мной — это значит ежесекундно воевать с этим безумным миром. Это трудно. Но я обещаю тебе… я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы ты никогда больше не чувствовала себя беззащитной. Я костьми лягу, но заставлю этот мёртвый металл держаться от тебя подальше. Рядом со мной ты всегда, слышишь? Всегда будешь в абсолютной безопасности. Я спрячу тебя от любых бурь. Майкл подался ещё ближе, так что Авелин почувствовала кожей его горячее, взволнованное дыхание. Его лоб мягко, доверчиво опустился на её лоб, объединяя их в одно бесконечное, интимное целое под этим звёздным небом. — Я всё сделаю для этого, — прошептал он прямо в её приоткрытые губы, и его голос сорвался от переполнявших его чувств. — Изменю всё, что потребуется, перестрою всю свою жизнь, найду любые способы, но ты больше не пострадаешь. Пожалуйста… просто позволь мне быть твоей защитой. Позволь мне доказать тебе это. Внутри Авелин от этих слов, произнесённых с такой святой, жертвенной нежностью, словно окончательно остановилось время. Букет роз, зажатый между их телами, казался живым щитом, а тепло его рук, его лица, его взволнованного шёпота проникало под кожу, затапливая каждую клеточку её существа оглушительным, исцеляющим покоем. Она смотрела на его подрагивающие ресницы так близко от себя, слушала бешеный стук его сердца и понимала, что ради этого момента, ради этого уязвимого и сильного мальчика она готова пройти через любой кошмар, потому что большей безопасности, чем в его руках, для неё просто не существовало во всей Вселенной. Майкл замолчал. И это короткое мгновение тишины вдруг растянулось для них в целую вечность, заполнившую собой весь этот огромный, бескрайний ночной мир. Его собственное дыхание внезапно застряло где-то в груди, став тяжёлым, рваным и горячим. Он медленно, словно преодолевая невидимое, но невероятно плотное сопротивление воздуха, прикрыл свои тёмные, подёрнутые влажной пеленой глаза и бережно, бесконечно трепетно прижался своим лбом к её лбу. В этом простом, но таком сокрушительно близком, благоговейном жесте было скрыто столько невысказанных, веками копившихся в книге его жизни чувств, что пространство между ними, казалось, зазвенело, натянувшись до предела. Янтарные фитили переносных ламп, защищённые стеклянными колпаками, продолжали ровно и мягко гореть по углам пушистого клетчатого пледа, окутывая их двоих тёплым, золотистым коконом посреди огромной ночной прохлады. Когда Майкл снова разомкнул губы, его шёпот прозвучал ещё тише, ещё глубже, оседая мягким бархатом и проникая Авелин под самую кожу, минуя любые защитные барьеры её сознания: — Все эти люди вокруг… весь этот огромный, шумящий мир, в котором мне приходится жить… они ведь абсолютно ненастоящие, Ави. Фальшивые, пустые, холодные, точно искусно вылитые на заводе из бездушного, мёртвого металла. В них нет ни капли подлинного тепла, только этот вечный, глянцевый, искусственный блеск, за которым скрывается пустота и расчёт. Они штампованные, одинаковые, механические… Но то, что я чувствую к тебе с самой первой нашей встречи… то, как сильно и отчаянно ты мне нужна — каждая клеточка моего существа… Ави, это единственная живая, хрустальная и чистая правда во всей моей жизни. Это то, что горит во мне ярче любого солнца. Это невозможно подделать, невозможно сыграть или отрепетировать. Это и есть настоящий я. Его длинные, тонкие пальцы, всё это время бережно покоившиеся на её скуле, медленно и нежно скользнули чуть назад, зарываясь в шелковистые, окончательно растрёпанные порывистым ветром светлые пряди волос на её затылке. Он держал её лицо в своей ладони так бережно, с таким священным страхом, словно она была величайшим, самым редким и хрупким сокровищем на всей земле — сокровищем, которое он отчаянно, из последних сил пытался закрыть своим телом и защитить от безжалостного, уродливого внешнего мира. Майкл чуть заметно повернул голову, и Авелин почувствовала, как его губы мимолётно, почти невесомо коснулись виска, оставляя там едва уловимый, обжигающий поцелуй. — Пожалуйста… умоляю тебя, Ави, просто позволь мне быть с тобой, — сбиваясь, теряя остатки дыхания и говоря на одном сумасшедшем выдохе, прошептал Майкл. В его голосе, обычно таком сильном и чистом на записях, сейчас проступила такая пронзительная, острая, почти детская, обнажённая мольба, от которой у Авелин с новой, сокрушительной силой защемило глубоко в груди. — Позволь мне быть рядом. Стать твоей надёжной тенью, твоим нерушимым щитом, твоим самым безопасным домом на земле. Я так отчаянно, до безумия, до боли в сердце хочу этого, ты даже представить себе не можешь. Всё, чего я желаю каждую секунду своего дня, засыпая и просыпаясь под шум чужих голосов, — это просто знать, что ты есть в моей судьбе. Что ты держишь меня за руку. Больше мне абсолютно ничего не нужно от этой жизни. Ни этой сумасшедшей славы, ни золотых пластинок, ни денег. Всё это — ничто. Просто позволь мне любить тебя, Ави. Каждее его слово, наполненное такой святой, всепоглощающей нежностью, падало в самую глубь души Авелин, точно крупные, благодатные капли тёплого летнего дождя на иссушенную землю. Из её широко распахнутых, сияющих глаз, которые она даже не думала прикрывать, одна за другой начали катиться крупные, кристально чистые слёзы. Они беспрепятственно скользили по её бледным щекам, мгновенно впитываясь в суховатую, горячую кожу пальцев Майкла, который продолжал баюкать её лицо в своей большой ладони. Но это были не слёзы боли, не слёзы обиды или страха перед будущим — это была колоссальная, неудержимая лавина оглушительного, затапливающего всё её существо счастья. Дикого, пьянящего счастья от осознания того, что её любят настолько сильно, чисто, глубоко и безоглядно. Девушка стояла неподвижно, лишь её плечи слегка содрогались от беззвучных, рваных и частых вздохов. Она намертво, до побеления суставов зажала в своих руках роскошный, тяжёлый букет кремовых роз. Плотные, бархатистые бутоны цветов оказались зажаты прямо между их телами, упираясь им в грудь, и их густой, благородный аромат кружил голову сильнее любого вина, причудливо смешиваясь со сладким запахом горячего какао из термоса и тем ни с чем не сравнимым, родным теплом, которое исходило исключительно от Майкла. Авелин отчётливо чувствовала, как её собственное сердце совершает сумасшедшие, болезненные кульбиты, колотясь где-то в самом горле в один оглушительный, бешеный, синхронный такт с его сердцем. Вся изнанка шоу-бизнеса, все прошлые страхи, грязные сплетни газетчиков, угрозы и обязательства, которые ещё вчера казались ей непреодолимой, глухой бетонной стеной, в один миг рассыпались в прах, превратились в незначительную пыль. Здесь, на самой вершине этого безмолвного, укрытого ночной прохладой холма, под прикрытием тёплого золотого сияния ламп, существовала только одна нерушимая, вечная истина — этот удивительный мальчик с пушистыми кудрями, который только что полностью доверил ей свою обнажённую, хрупкую душу. И Авелин понимала, что отныне она больше никогда, ни за что на свете его не отпустит.

Novo Amor

Anchor

Девушка ничего не ответила. Любые слова, которые она могла бы сейчас произнести, показались бы ей слишком блёклыми, слишком приземлёнными и ничтожно мелкими в этой звенящей, кристально чистой тишине холма, укутанного ночной прохладой. Да и зачем нужны были звуки, когда всё её существо, каждая натянутая струна души говорила на одном языке с ним? Глядя прямо в эти невероятно нежные, глубокие, как сама ночь, и бесконечно любящие глаза Майкла, в которых янтарными искорками отражались фитили переносных ламп, Авелин уже не просто предполагала или надеялась. Нет, теперь это было знание совершенно иного порядка — она абсолютно точно, до боли в груди знала, что именно без умолку, отчаянно и громко твердит ей её собственное бешено колотящееся сердце. Каждый его удар отзывался в ушах набатом, разбивая в прах последние сомнения. И она знала, что именно она выберет в эту секунду. Знала, что она уже выбрала — бесповоротно, слепо, раз и навсегда, связывая каждый свой последующий вдох с этим мальчиком, стоящим перед ней. В следующий момент, повинуясь этому мощному внутреннему толчку, Авелин медленно, почти невесомо высвободила свою тонкую руку из его согревающих пальцев. Её ладонь плавно поднялась вверх и ласково, едва ощутимо коснулась смуглой, бархатистой щеки парня, мгновенно перенимая его лихорадочное, идущее из самой глубины души тепло. Подушечки её пальцев скользнули по чётким линиям его лица, и, зафиксировав это трепетное прикосновение, девушка плавно подалась вперёд всем телом. Она сдвинулась всего на какие-то несколько миллиметров, преодолевая то последнее, символическое расстояние, что ещё разделяло их, — и этого крошечного движения хватило более чем, чтобы их губы, мягкие, податливые и слегка прохладные от порывов речного ветра, наконец встретились в ласковом, трепетном соприкосновении. Несмотря на то, что эти губы — такие родные, бесконечно ласковые и самую малость обветренные ночной прохладой — девушка отчётливо ощущала на своих собственных губах ещё вчера, в тот порывистый момент, когда она робко, затаив дыхание, коснулась их, прижимаясь к парню вплотную в полумраке, сейчас всё ощущалось совершенно иначе. В ту самую долю секунды, когда их кожа соприкоснулась, Авелин показалось, что вся привычная реальность вокруг них просто перестала существовать. Огромная Вселенная словно сжалась, хлопнула, сосредоточившись в одной-единственной точке их слияния, а следом — оглушительно взорвалась внутри её сознания мощным, переворачивающим всё с ног на голову, ошеломительным толчком. Земля ушла из-под ног, а в закрытых глазах рассыпались миллионы золотых искр. Это было чистое, невесомое волшебство, в котором не оставалось места ничему земному. Майкл, лицо которого в это мгновение обдало её собственным тёплым, рваным и шумным дыханием, коснувшимся и его приоткрытых губ, от такой внезапной, чистой инициативы с её стороны буквально оцепенел. Вся его фигура замерла всего на несколько коротких секунд, которые показались обоим вечностью. Он застыл, боясь сделать даже крошечный вдох, уставившись на вплотную прижимающуюся к нему девушку своими широко распахнутыми, полными священного удивления, растерянности и немого обожания тёмными глазами. В этот миг он выглядел настолько трогательно, словно до сих пор не мог поверить, что это хрупкое, сказочное чудо происходит с ним наяву, а не в его самых сокровенных снах. Однако уже в следующее мгновение вся его мимолётная нерешительность, весь подсознательный страх бесследно растворились в огне вспыхнувшего чувства. Подавшись всем своим существом навстречу — хотя, казалось бы, куда ещё ближе можно было прижаться друг к другу душой, — Майкл незамедлительно ответил на её жест. Его длинные пальцы на девичьем затылке мягко, но уверенно скользнули глубже в шелковистые волосы, бережно фиксируя её голову и не позволяя отстраниться, и он накрыл её губы ответным, глубоким, ласковым поцелуем. В это движение он вложил всего себя без остатка — каждую свою потаённую мысль, каждую крупицу той трепетной нежности, что копилась в нём днями и ночами, отдавая этому долгожданному моменту свою душу. Этот поцелуй был чистым, как дыхание спящего ребёнка, и глубоким, как само небо над их головами. Когда Майкл вдруг, судорожно и рвано отстранившись, на секунду отпрянул назад, разорвав этот умопомрачительный контакт, Авелин растерянно замерла, так и не открыв до конца глаза. Оставшись без его тепла, она посмотрела на парня взволнованным, слегка испуганным и непонимающим взглядом. В её груди всё болезненно, сладко сжалось от внезапно уколовшей мысли: неужели что-то не так? Неужели она сделала что-то неправильно или показалась ему излишне настойчивой? Тревога успела коснуться её разума, заставив сердце испуганно пропустить удар. Однако парень, чья широкая грудь под тонкой рубашкой сейчас высоко, тяжело и прерывисто вздымалась от переполнявших его эмоций, вовсе не думал уходить. Вместо этого он просто аккуратно, но удивительно быстро и ловко забрал из её ослабевших, подрагивающих рук пышный, тяжёлый букет кремовых роз. Одним плавным, размашистым движением Майкл опустил его на землю позади себя, бережно уложив великолепные цветы поверх мягких плюшевых подушек, чтобы они больше не стояли между ними и не мешали им быть ближе друг к другу. И уже в следующее мгновение, не успела девушка даже толком сообразить, что произошло, сделать полноценный выдох или забеспокоиться всерьёз, Майкл вновь стремительно вернулся к ней. Его руки — сильные, уверенные, но до безумия бережные — мгновенно легли ей на лопатки. Одним единым, защищающим, но невероятно ласковым порывом он подтянул её хрупкое, податливое тело обратно к себе, вплотную прижимая к своей горячей груди и заставляя Авелин буквально раствориться, исчезнуть в его надёжных объятиях, чувствуя под ладонями сумасшедший стук его сердца. В этом объятии не было никакой грубости или земной страсти — только отчаянное желание согреть, спрятать от всего мира, стать её защитой. Его губы, согретые её дыханием всего за несколько секунд до этого, вновь нежно и трепетно накрыли её губы. Но теперь это был совершенно другой поцелуй — бесконечно чувственный, глубокий, тягучий и кружащий голову своей чистотой. Он был полон той самой долго сдерживаемой, святой мальчишеской нежности, которую он так долго и мучительно прятал под замком от всего мира. Майкл целовал её так, словно бережно убаюкивал её душу, медленно и аккуратно очерчивая контур её губ, делясь с ней каждым своим выдохом и забирая её вдохи, пока весь остальной огромный, фальшивый мир из холодного металла окончательно и бесповоротно переставал существовать для них двоих на этой уединенной, залитой янтарным светом ламп поляне. Их поцелуй длился, увлекая за собой в ту тихую ночную сказку, где время окончательно потеряло свою власть над реальностью. Оно словно замедлило свой ход, превращая каждую секунду, каждое тончайшее прикосновение в нечто монументальное и священное, заставляя весь остальной мир замереть и послушно раствориться в темноте. Ощущая, как земля буквально уходит из-под ног от переполнявшего грудь трепета, Авелин медленно, ведомая лишь чистым, безотчётным сердечным порывом, чуть приподнялась на носочках. Её пальцы, всё ещё покоившиеся на смуглой щеке Майкла, ласково и бесконечно бережно огладили его скулу. Кожа парня под её ладонью была невероятно мягкой, бархатистой и горячей; она отчётливо чувствовала, как под девичьими пальцами судорожно перекатываются желваки от переполнявших его чувств, и как бешено, прерывисто бьётся жилка у его виска. Заметив это робкое движение её тела вверх, Майкл, послушный безмолвному призыву, тут же чутко наклонился к ней ещё ниже. Он сделал это так мягко, подстраиваясь под её рост, чтобы Авелин было максимально удобно, чтобы она ни на секунду не почувствовала напряжения в этом их хрустальном слиянии. В эту самую секунду его большие, тёплые ладони, до этого бережно поддерживавшие её, начали своё медленное, заставляющее сердце пропускать удары движение. Пальцы Майкла — длинные, тонкие, согретые общим дыханием — сперва мягко очертили хрупкую линию её плеч, словно невидимым защитным крылом огораживая девушку от ночной прохлады. Затем, едва касаясь ткани её кофты, его ладони плавно скользнули ниже, по лопаткам, заставляя Авелин судорожно вздохнуть прямо в его приоткрытые губы от этой пронзительной, чистой нежности. Парень действовал так, словно прикасался к бесценному, хрупкому сокровищу, миллиметр за миллиметром изучая контуры её тела, пока его руки, наконец, не опустились на её тонкую талию. Это прикосновение было настолько робким, уважительным и одновременно трепетным, что у Авелин окончательно перехватило дыхание. Никакой спешки, ни намёка на грубость — его ладони просто мягко легли на изгиб её бёдер, бережно и уверенно фиксируя девушку в своих объятиях. Подушечки его пальцев чуть заметно, едва уловимо сжались, чувствуя её хрупкость, и Майкл плавным, бесконечно нежным порывом притянул её ещё на сотую долю миллиметра ближе к своей широкой груди. Он склонялся всё ниже, полностью укрывая её собой от порывов ветра, струящегося со стороны обрыва, создавая для неё личную, безопасную гавань. В ответ на эту невысказанную, святую заботу Авелин окончательно отпустила все свои страхи. Её свободная рука скользнула со щеки парня выше, и она легко, доверчиво закинула обе руки за шею Майкла, мягко переплетая свои тонкие пальцы на его затылке. Её ладони полностью утонули в прохладных кольцах его пушистых, мягких кудрей, которые забавно щекотали девичьи запястья. Теперь она держалась за него, как за свою единственную нерушимую опору в этой бесконечной вселенной, полностью вверяя себя его силе и его нежности. Их поцелуй при этом ни на секунду не прерывался, перерастая в нечто глубокое, тягучее и бесконечно прекрасное. Это было не соударение страстей, а бережный, тихий диалог двух изголодавшихся по пониманию душ. Майкл целовал её так аккуратно, словно пытался одними лишь губами передать ей всё то, что не смог выразить словами: свою благодарность за её существование, своё обещание стать для неё щитом, свою робкую, чистую мальчишескую преданность. Он ласково очерчивал её мягкие губы, делясь своим теплом, забирая её взволнованные выдохи и отдавая свои. В этом моменте не существовало земной похоти или тяжёлого интима — здесь царила оглушительная, чистая романтика, звенящая на вершине холма в мягком, золотистом сиянии переносных ламп. Вокруг них шумел листвой старый парк, внизу под обрывом переливался миллионами фальшивых огней огромный мегаполис, но для Авелин и Майкла весь мир сейчас сузился до тепла этих рук, аромата кремовых роз на пледе и этого бесконечно нежного, благословенного поцелуя, который они запомнят на всю оставшуюся жизнь. Первой, судорожно и прерывисто вовлекая ночной воздух, отстранилась Авелин. Этот вынужденный разрыв их глубокого, ошеломляющего единения дался ей с трудом — в груди мгновенно образовалась щемящая пустота, едва её губы лишились его спасительного тепла. Девушка медленно открыла глаза, и её взгляд, чистый, сияющий первозданным счастьем и подёрнутый влажной пеленой невысохших слёз, тут же встретился с его взором. Майкл смотрел на неё в упор. В его бездонных, тёмных, как сама эта октябрьская ночь, глазах сейчас плескалась та абсолютная, безграничная нежность и благоговейная ласка, какая во всей этой огромной вселенной предназначалась отныне лишь ей одной. В его облике не осталось и следа от прежней юношеской неуверенности — только тихое, торжествующее обожание. — Ты мне так дорог, Майкл… ты даже представить себе не можешь, как сильно ты мне нужен, — сорвавшись на едва различимый, трепетный и глубокий шёпот, выдохнула Авелин прямо в его приоткрытые губы. Её голос слегка дрожал от избытка переполнявших душу эмоций, но в этой дрожи слышалась невероятная, зрелая сила. Она всё ещё не размыкала рук, бережно обвивающих его шею, пальцами ощущая мерный, сильный пульс на его сонной артерии, и продолжала блуждать своим искрящимся, влюблённым взглядом по каждой черте чужого, ставшего до боли родным лица напротив. Ей хотелось наизусть, до мельчайшего мгновения выучить его мимику в эту священную минуту. — И всё это… всё, что между нами — это самая чистая правда. Настоящая. Её ни за что на свете не подделать, — добавила она, и на её лице расцвела робкая, бесконечно мягкая улыбка, тронувшая самые кончики губ. Причудливо и тонко перефразировав его собственные слова о фальшивом мире из холодного металла, Авелин медленно высвободила одну руку. Её ладонь плавным, летящим движением потянулась вверх, и девушка одним лёгким, почти невесомым прикосновением перехватила непослушную, качающуюся на ветру пушистую кучерявую прядь, упавшую парню на лоб. Осторожно накрутив это шелковистое чёрное колечко на свой указательный палец, смакуя мягкость его волос, она затем аккуратным жестом заправила прядь за его ухо. Окончив это маленькое движение, её ладонь не опустилась вниз — Авелин снова вернула её на смуглую щеку Майкла, принимаясь медленно, гипнотически поглаживать его бархатистую кожу подушечками пальцев, словно безмолвно заверяя: «я здесь, я с тобой, всё хорошо». Майкл, чьи глаза в этот миг опасно и пронзительно блеснули под натиском подступивших чувств, на какое-то мгновение опустил веки, не в силах выдерживать эту концентрированную порцию девичьей любви. Его кадык судорожно дёрнулся. Не выдержав этой сладкой пытки близостью, он всем телом подался вперёд, слегка наклоняясь, и трепетно коснулся своими тёплыми, суховатыми губами её открытого лба. Замерев в таком положении, парень окончательно прикрыл глаза. Из его груди вырвался шумный, протяжный и невероятно облегчённый выдох, в котором растворились все его многомесячные страхи и сомнения. Его ладони, всё ещё покоившиеся на её тонкой талии, инстинктивно сжались чуть сильнее, бережно, но твёрдо удерживая ткань её одежды, и Майкл единым плавным движением подтянул девушку ещё ближе к себе, практически вжимая её хрупкую фигуру в свою грудь. Авелин, чьё дыхание после поцелуя всё ещё оставалось сорванным, рваным и частым, только счастливо, безмятежно улыбнулась. Она уткнулась взглядом в воротник его рубашки, пахнущий свежестью и лёгким парфюмом, пока губы парня, по-прежнему мягко прижимающиеся к её лбу, методично опаляли её чувствительную кожу своим горячим, размеренным дыханием. Каждое такое прикосновение отзывалось в её теле приятным, расслабляющим теплом. Покрепче, до побеления суставов обняв Майкла за шею и переплетя пальцы на его затылке, девушка снова плавно приподнялась на носочках, стремясь стать с ним одного роста, и доверчиво уткнулась лицом в его крепкое плечо. Сейчас ей до безумия, до какой-то физической необходимости и острого, покалывающего электричества на самых кончиках пальцев хотелось получить как можно больше его тепла. Ей были жизненно необходимы эти объятия, эти микроскопические мимолётные прикосновения и просто осязаемое ощущение того, что этот великий, но такой ранимый парень действительно находится здесь, рядом с ней, на вершине уединённого холма, и принадлежит ей одной. Руки парня, кольцом сомкнувшиеся вокруг её талии, уловив этот ответный порыв, принялись неспешно, ласково поглаживать её бока. Его длинные пальцы двигались ритмично и плавно, очерчивая изгибы её тела, с каждым движением прижимая её к себе всё плотнее, словно он пытался навсегда защитить её от любых невзгод внешнего мира. Сам Майкл, уткнувшись носом в её светлую, пахнущую полевыми цветами макушку, спокойно и глубоко дышал, закрыв глаза. На его лице блуждала умиротворённая, тихая улыбка человека, который после долгих скитаний в штормах наконец-то обрёл свою тихую, безопасную гавань. Так оно и было. Внимательный взгляд Авелин, утыкающейся в тёплое, надёжное плечо парня, из-под полуприкрытых ресниц вдруг уловил мягкое, особенное и удивительно яркое свечение высоко в небе. Озадаченная этим внезапным всполохом, нарушившим привычную ночную темноту, девушка чуть прищурилась и ещё сильнее привстала на носочках, вытягиваясь всем телом вверх, чтобы оказаться как можно выше и рассмотреть загадочный источник света из-за широкого плеча Майкла. Её взор устремился к звёздному куполу, и то, что она там увидела, заставило её сердце на мгновение восторженно замереть. Прямо над горизонтом, медленно и величаво отрываясь от далёких невидимых крыш ночного мегаполиса, в чернильную высь поднимались десятки, а за ними и сотни крошечных, живых огней. Это не было похоже на холодное мерцание звёзд или искусственный блеск городских неоновых вывесок. Из-за холма, подхваченные мягкими, тёплыми потоками летнего ветра, один за другим выплывали настоящие небесные фонарики — точь-в-точь как в старинных, полузабытых сказках. Их тончайшие купола из хрупкой рисовой бумаги были бережно согреты изнутри живым, трепетным пламенем горящих фитилей. Этот горячий огонь заставлял миниатюрные воздушные шары медленно и плавно, словно в невесомости, скользить вверх, преодолевая земное притяжение. Бумага фонариков — где-то нежно-кремовая, где-то золотистая и янтарная — окрашивала ночной воздух в невероятно тёплые, пастельные тона. Огоньки дрожали и колыхались на ветру, создавая иллюзию, будто в небо одновременно взмыли тысячи гигантских, сказочных светлячков, решивших устроить свой собственный, безмолвный и завораживающий танец. Свечение от этого парящего облака ламп было настолько густым и мягким, что оно волнами опускалось на уединённую поляну, где стояли влюблённые. Огромный купол из сотен плывущих фонариков окрасил всё вокруг в благородное золото. Мягкие блики начали ласково скользить по пушистому клетчатому пледу, по брошенному на подушки букету роз, заставляя нежные лепестки цветов казаться ещё более бархатистыми. Этот сказочный свет коснулся и их двоих: он мягко очертил хрупкий силуэт Авелин, заиграл тёплыми искорками в кольцах пушистых чёрных кудрей Майкла и лёг ровной, сияющей вуалью на его смуглые плечи. Пространство вокруг них в одно мгновение потеряло всякую связь с суровой реальностью, превратившись в хрустальную, укутанную янтарным теплом иллюзию, где существовали только шёпот ветра, бесконечная нежность и эта плывущая над миром светящаяся река.

The Night We Met

Lord Huron

— Майкл! Майкл, смотри! Оторвавшись от чужого плеча, Авелин тут же, наощупь, схватила его ладонь и крепко, до судорожного вздоха сжала тёплые, длинные пальцы парня, которые до этого так заботливо и робко покоились на её талии. Майкл, слегка растерянный таким резвым, эмоциональным порывом девушки, невольно вздрогнул, но послушно устремил свой взгляд вслед за сияющими глазами Авелин. Сама же девушка, окончательно замерев и боясь сделать даже лишний вдох, уже указывала ему свободной рукой куда-то далеко за горизонт. Её тонкий указательный палец застыл в направлении звёздного неба, а на лице отразилось такое чистое, детское восхищение, какого Майкл, кажется, ещё никогда в жизни ни у кого не видел. А там, высоко над засыпающим миром, разворачивалось настоящее, неописуемое чудо. Светящаяся река из сотен небесных фонариков продолжала свой беззвучный, величественный подъем в глубокую чернильную высь. Огоньки плыли так плавно, словно были живыми существами, согревая холодную ночную пустоту своим мягким, пульсирующим янтарным теплом. Они поднимались всё выше и выше, пронзая облака и причудливо смешиваясь с настоящими, далёкими звёздами, отчего казалось, будто сама вселенная решила переписать свои законы ради этой волшебной ночи. И вдруг, подчиняясь капризному, резкому порыву тёплого ветра, восходящие потоки воздуха резко изменили своё направление прямо у подножия холма. Из глубокой, тёмной низины, укутанной ночным туманом, один за другим, а затем и целой сплошной стеной прямо перед ними вынырнули сразу несколько десятков огромных, пылающих изнутри бумажных куполов. Это произошло настолько неожиданно и близко, что у Авелин на секунду перехватило дыхание. Фонарики поднялись прямо из-за крутого края обрыва, проплывая всего в каких-то нескольких метрах от влюблённых. Тончайшая рисовая бумага, окрашенная в густые золотые, абрикосовые и нежно-кремовые тона, оказалась настолько близко, что можно было разглядеть лёгкую текстуру волокон и то, как отчаянно и трепетно пляшет внутри каждого купола живое пламя свечи. Огненное облако обдало их лица едва уловимым, сухим и ласковым теплом. Воздух вокруг Майкла и Авелин мгновенно преобразился, наливаясь густым, мерцающим золотом. Этот внезапный, мощный прилив янтарного света заставил ночные тени на поляне испуганно отпрянуть назад, вглубь старого парка. Каждая травинка вокруг пушистого пледа, каждый бархатистый лепесток кремовых роз и подушек засияли так ярко, словно солнце решило взойти посреди глухой полуночи специально для них двоих. — Майкл… — сорвавшимся, едва слышным вздохом соскользнуло с её губ имя парня. Вцепившись в его ладонь, словно в единственную нерушимую опору во вселенной, Авелин, будто заворожённая этой неземной феерией, невольно подалась всем телом вперёд. Словно под гипнозом, она неотрывно следила за каждым грациозным колыханием, за каждым мимолётным, подхваченным ветром движением стремящихся в поднебесье бумажных куполов, которые несли в себе живое, пульсирующее тепло. Парень же, чья душа в этот момент была переполнена совершенно иным, куда более глубоким чудом, даже не посмотрел вверх. Его внимательный, бесконечно любящий взгляд тут же устремился к лицу Авелин. Майкл трепетно, с едва заметной нежной улыбкой оглядывал каждую черточку, каждую милую неровность её мягкой кожи, подсвеченной янтарным сиянием парящих огней. Он бережно, словно величайшую ценность, мысленно очерчивал контур её пухлых, ещё хранивших тепло недавнего поцелуя губ, задерживался на россыпи аккуратных тёмных родинок, похожих на крошечные капли шоколада, и замирал, глядя на её длинные ресницы, которые забавно трепетали под порывами ночной прохлады. Для него вся магия этой ночи была сосредоточена исключительно в ней одной. В следующее мгновение Майкл, крепко и надёжно сжав пальцы девушки в замок, сделал несколько плавных шагов вперёд, к самому краю холма. Вслед за собой он мягко, но уверенно увлёк и Авелин, со всей осторожностью придерживая её за талию, чтобы она чувствовала себя в абсолютной безопасности. — Стой-стой-стой! — Авелин, неожиданно для себя оказавшись у самой кромки крутого обрыва, испуганно вздрогнула. Внутри неё на долю секунды сработал древний инстинкт: она инстинктивно попыталась попятиться назад, упираясь ладонями в его грудь, и испуганно вскинула голову, встречаясь глазами с внимательно следящим за каждым её вздохом парнем. Высота и темнота внизу на мгновение показались ей пугающими, но Майкл не дал этой мимолётной тревоге укорениться в её мыслях. Парень лишь ласково, обезоруживающе улыбнулся, развеивая любые её страхи без единого слова. Медленно подняв руку, он нежным движением заправил светлую прядь её растрёпанных волос за ухо, задерживая пальцы на девичьей щеке, а затем наклонился и оставил на её лбу долгий, согревающий и невероятно мягкий поцелуй. Этот жест был полон такого благоговения, что Авелин послушно затихла, чувствуя, как его руки вновь кольцом сомкнулись на её талии, ещё крепче и надёжнее прижимая её хрупкое тело к своей широкой, горячей груди. — Не бойся, Ави, я держу тебя. Я никогда тебя не выпущу, — ласково, самым глубоким и бархатным своим шёпотом прошептал он ей прямо в волосы, заставляя утихнуть последнее сомнение. Чуть отстранившись, чтобы видеть её сияющее лицо, Майкл едва заметно кивнул в сторону вздымающихся к звёздному небу фонариков и мягко, успокаивающе провёл ладонью по её округлой щеке. — Давай. Вместе, — выдохнул он. Снова переплетя свои длинные пальцы с её тонкими пальчиками и не встретив ни малейшего сопротивления, Майкл медленно и торжественно потянулся вперёд, вытягивая их соединённые руки навстречу плывущему огненному потоку. Это выглядело как священный ритуал: они стояли на самом краю мира, окутанные золотым сиянием сотен парящих свечей, и их общие руки были устремлены к звёздам, словно они пытались дотронуться до самой вечности, разделив её на двоих. Один из проплывающих мимо фонариков, подхваченный совсем ленивым, ласковым дуновением ветра, на секунду замедлил свой ход прямо напротив них. Он завис в воздухе на расстоянии вытянутой руки — хрупкий, невесомый золотистый купол, мерцающий изнутри живым, трепетным янтарным пламенем. Заворожённая этой близостью, Авелин, почти не дыша, подалась вперёд. Её свободная рука робко потянулась к тёплой рисовой бумаге, а пальцы едва заметно дрожали от детского восторга и страха спугнуть это мимолётное волшебство. Майкл, наблюдавший за каждым её движением с глубокой, щемящей нежностью, тихо и мягко улыбнулся. Его большая ладонь, бережно накрывавшая её руку, скользнула чуть дальше. Скоординированным, плавным движением он аккуратно перехватил бамбуковое основание фонарика, не давая ему улететь, и мягко потянул его к ним двоим. Они коснулись его вместе — их пальцы, переплетённые в надёжный замок, аккуратно легли на тонкий ободок. Вблизи фонарик казался ещё более удивительным, осязаемым и настоящим: Авелин кожей ощутила шершавую текстуру волокнистой китайской бумаги, которая слегка вибрировала от тепла, поднимающегося от маленького фитиля. Горячий воздух, запертый внутри купола, мягко толкал конструкцию вверх, создавая ощущение, будто они держат в руках маленькое, живое, бьющееся в неволе сердце. От этого хрупкого пламени их лица окутало волной сухого, ласкового тепла, а в глазах Майкла зажглись десятки крошечных золотых искорок. Авелин перевела взгляд с пылающего купола на парня, чувствуя, как внутри неё поднимается волна такой пронзительной, оглушительной любви, от которой физически перехватывало дыхание. Окончательно отпустив все страхи перед высотой и ночной темнотой, она всем телом прижалась к его широкой, надёжной груди, улавливая сквозь тонкую ткань рубашки сумасшедший, мерный стук его сердца. Майкл тут же чутко повернул к ней голову. Его лицо оказалось так близко, что его горячее дыхание коснулось её виска. — Загадываем желание? — самым мягким, бархатным шёпотом спросил он, и в уголках его губ заиграла тихая, невероятно тёплая и счастливая мальчишеская усмешка. Авелин робко, но бесконечно счастливо улыбнулась в ответ и послушно прикрыла глаза, полностью погружаясь в собственные чувства. В эту секунду весь мир для неё перестал существовать — не было ни огромного мегаполиса внизу, ни штормов, которые ждали их впереди. В своей душе она безмолвно сформулировала лишь одну-единственную, отчаянную и хрустально-чистую просьбу к этой вселенной: «Пожалуйста, пусть этот момент длится вечно. Пусть он никогда больше не знает боли, пусть его сердце всегда будет согрето, и пусть мне будет позволено остаться его тихой гаванью, его защитой и его чистым воздухом до самого конца». Одновременно с ней Майкл тоже опустил длинные ресницы. Лицо его в этот миг стало удивительно одухотворённым и спокойным. Музыка, слава, шумные стадионы и вечная суета — всё это померкло и растворилось в ночи. В глубине своего израненного, но сейчас абсолютно исцелённого сердца он загадал то, о чём молчал годами: «Боже, убереги её от любой несправедливости. Дай мне силы стать для неё самым надёжным щитом во вселенной, укутать её своей любовью так, чтобы ни одна тень не посмела коснуться её светлой души. Пусть она просто будет счастлива со мной». Они открыли глаза одновременно, словно связанные невидимой ментальной нитью, и тут же встретились взглядами. Заметив эту синхронность, они оба не выдержали и тихо, сокровенно рассмеялись — этот короткий, звенящий смех принадлежал только им двоим на этой залитой золотом вершине холма. Майкл заботливо, с особым трепетом прижал Авелин к себе ещё крепче, укутывая её своим телом от ночного ветра, и его ладонь на её талии чуть заметно сжалась. Склонившись к самому её уху, он начал неторопливый, ласковый отсчёт, и его голос вибрировал от невысказанных чувств: — Раз… два… три. На последнем слове их пальцы синхронно разжались, отпуская бамбуковый ободок. Освобождённый фонарик, словно только этого и ждавший, плавно покачнулся в воздухе, а затем уверенно и стремительно взмыл вверх, подхваченный ночным потоком. Они стояли, запрокинув головы, и заворожённо смотрели, как их золотистый купол медленно вливается в гигантскую, светящуюся реку сотен других огней, унося их общие, сокровенные тайны прямо к далёким, безмолвным звёздам. Авелин, чья щека по-прежнему покоилась на его широкой груди, бережно улавливая сквозь тонкую, слегка смятую ткань рубашки размеренные, сильные удары сердца, медленно подняла голову. Её взгляд, лучащийся мягким внутренним светом, скрестился с профилем парня, заворожённо созерцавшего уплывающий ввысь золотой поток. На её губах заиграла едва заметная, ласковая и чуточку хитрая улыбка. — Признааайся. Что именно ты доверил ночному небу? — заговорщически, замирая от собственного любопытства, промурлыкала она. Майкл, чьё внимание мгновенно переключилось на неё, стоило лишь этому родному, хрустальному голосу нарушить тишину, тепло усмехнулся. Опустив взгляд, он безмолвно покачал головой, выражая мягкий, непреклонный отказ, и его длинные пальцы привычным, ласковым жестом скользнули по её аккуратной скуле. Авелин, словно ласковый домашний котёнок, истосковавшийся по теплу, инстинктивно подалась навстречу этой ласке, преданно заглядывая в его бездонные тёмные глаза, а затем блаженно прикрыла веки, растворяясь в ощущении его бархатистой кожи. — Если я облеку это в слова, магия рассеется, и чудо потеряет свою силу, — нежно прошептал парень. В его голосе, окутавшем её сознание, сквозила такая щемящая, головокружительная и абсолютная преданность, что Авелин физически ощутила: ради него, ради покоя в его израненной душе она без единого сомнения готова пройти сквозь любые шторма, сокрушить любые стены и побороть любые невзгоды, которые только посмеет подкинуть им судьба. — Неужели там что-то настолько грандиозное и важное? — допытливо сощурилась она, шутливо приоткрыв один глаз и вглядываясь в его забавляющееся лицо. Майкл тихо, сокровенно рассмеялся — этот чистый звук, свободный от вечной сценической маски, предназначался только для неё одной. Вместо ответа он на несколько секунд трепетно прижался губами к её светлой, пахнущей ветром макушке, оставляя на волосах невидимый, согревающий поцелуй-печать. — Самое важное в моей жизни, — едва слышно, но твёрдо выдохнул он. Шумно, с оттенком наигранного смирения выдохнув, Авелин послушно прекратила свой допрос. Она вновь уютно устроила голову на его груди, утыкаясь щекой в горячее тело, и устремила задумчивый взор вдаль. Там, далеко за пределами их уединённого, залитого золотом холма, внизу расстилался огромный мегаполис. Миллионы чужих, холодных огней искусственного города мерцали в ночи, напоминая о шумном мире, который уже завтра потребует Майкла обратно к себе. Но сейчас, зажатая в кольце его сильных, оберегающих рук, под куполом из сотен плывущих бумажных фонариков, Авелин чувствовала себя в абсолютной, священной безопасности. В её мыслях царила оглушительная, звенящая ясность: неважно, сколько тайн скрывает это чернильное небо, главное, что их собственная, чистая истина прямо сейчас дышит ей в макушку, крепко сжимая пальцы на её талии. Майкл долго молчал, и в этой тишине, окутавшей вершину холма, слышался только тихий шелест листвы старого парка да едва уловимый треск фитилей улетающих ввысь бумажных куполов. Его ладони, до этого бережно лежавшие на талии Авелин, едва заметно дрогнули. Он медленно, с особенной осторожностью отстранился от неё — ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо девушки. В его тёмных, глубоких глазах, в которых всё ещё отражалось янтарное сияние фонариков, сейчас читалось сильное, почти пугающее волнение. Майкл выглядел как человек, который собирается произнести что-то очень важное, определяющее всё его будущее, и боится ошибиться хотя бы в одном слове. Он плавно опустил руки с её талии, скользнул ладонями по предплечьям Авелин и бережно взял её кисти в свои. Его пальцы были горячими и слегка подрагивали от внутреннего напряжения. Парень сделал глубокий вдох, чуть склонил голову, из-за чего несколько пушистых чёрных кудрей снова упали ему на лоб, и заговорил. Его голос, обычно тихий и мягкий, сейчас звучал чуть ниже обычного, приобретая хрипловатый, бархатистый оттенок: — Авелин… Ты ведь знаешь, какая жизнь окружает меня там, внизу. Это бесконечный шум, постоянные вспышки камер, суета и люди, от которых мне почти всегда приходится закрываться масками. Я привык к этому, но в какой-то момент просто разучился быть настоящим. До того дня, пока в моей жизни не появилась ты. Он сделал короткий шаг назад, увлекая её руки за собой, но не разрывая этого тёплого контакта ни на миллиметр. Напротив, Майкл чуть крепче переплёл свои длинные пальцы с её тонкими пальчиками, даря девушке ощущение абсолютной защиты. — Рядом с тобой весь этот внешний шум прекращается. Мне больше не нужно ничего доказывать, не нужно быть артистом или кем-то, кем меня хотят видеть. С тобой я могу просто дышать и быть самим собой — обычным парнем. Моё желание, которое я только что загадал… оно было полностью связано с тобой. И с тем, что я чувствую каждый раз, когда ты рядом. Майкл на секунду замолчал, опустив взгляд на их соединённые руки, словно собираясь с мыслями, а затем снова открыто посмотрел ей прямо в глаза. В его взоре не осталось и следа от сценической уверенности — только чистая, робкая юношеская преданность. — Я больше не хочу, чтобы мы встречались только тайно, урывками, деля между собой редкие часы, которые нам удаётся украсть у этого мира. Я хочу, чтобы всё было правильно и по-настоящему. Я хочу официально назвать тебя своей девушкой. Быть тем, кто имеет полное право оберегать тебя, закрывать от любых невзгод и заботиться о тебе каждый день. Я хочу точно знать, что когда мне будет тяжело, я смогу вернуться к тебе, и мы разделим это пополам. Майкл медленно поднёс её ладони к своим губам и поочерёдно, бережно прижимаясь к мягкой коже, оставил по одному долгому поцелую на тыльной стороне каждой её кисти. При этом он не сводил с Авелин своего внимательного, гипнотического взгляда. — Позволь мне стать твоей опорой, Авелин. Будешь ли ты со мной? Пойдёшь ли ты со мной дальше — открыто, доверяя мне своё сердце и крепко держась за мою руку? Майкл замер, вглядываясь в её лицо с такой затаённой, щемящей надеждой, словно от её следующего слова зависела вся его жизнь. В его глубоких тёмных глазах, обрамлённых густыми ресницами, промелькнуло нечто настолько хрупкое, беззащитное и чистое, что у Авелин на секунду болезненно и сладко сжалось сердце. Парень, перед которым открывались любые двери, сейчас стоял рядом с ней, едва дыша от волнения, и по-настоящему, до дрожи в пальцах переживал, что она может ответить отказом. В его судорожно замершем дыхании, в том, как натянулись струны желваков на его смуглых скулах, читался искренний, неподдельный страх услышать «нет». «Дурачок… — пронеслось в её мыслях с тёплой, ласковой грустью, пока она всматривалась в его растерянное лицо. — Какой же ты у меня дурачок… Неужели ты действительно думаешь, что от тебя можно добровольно уйти? Неужели не видишь, что я уже давным-давно, до последнего вздоха и капли крови, принадлежу тебе одному?» Внутри Авелин в это мгновение бушевал настоящий шторм, сотворённый из оглушительного, затапливающего сознание счастья. Каждое произнесённое им слово — простое, лишённое напыщенного пафоса, но такое весомое, выстраданное и честное — падало в самую глубину её души, исцеляя старые, невидимые миру раны и заполняя пустоту звенящим теплом. Ощущение его горячих губ, всё ещё ласково и робко прижимающихся к тыльной стороне её ладоней, отзывалось в теле приятной, расслабляющей дрожью, пробегающей от кончиков пальцев до самого сердца. Его уязвимость не пугала её, наоборот — она делала его ещё ближе, роднее и дороже всего, что когда-либо существовало в её жизни. Её захлестнула такая пронзительная, острая нежность к этому ранимому парню, который доверил ей свою израненную душу, что дышать стало физически трудно. Глаза мгновенно застлала плотная, горячая пелена слёз, сквозь которую золотистые огни парящих в небе бумажных куполов расплылись в сплошное, сказочное сияние. Ей казалось, что если она не обнимет его прямо сейчас, то просто растворится в этом ночном воздухе от избытка чувств. Всё её существо, каждая мысль и каждый сумасшедший удар пульса кричали об одном: быть рядом, делить с ним каждую крупицу этой жизни, защищать его покой так же, как он обещает защищать её саму. Она видела, как сильно он нуждается в этой уверенности, и больше не собиралась медлить ни секунды. Вместо долгих, путающихся объяснений, которые всё равно не смогли бы передать всю глубину её чувств, Авелин резко подалась вперёд, решительно высвобождая свои ладони из его пальцев. Она сделала этот единственный шаг, разделявший их, окончательно стирая любое расстояние, и крепко, до побеления суставов, вцепилась тонкими пальцами в воротник его слегка помятой белой рубашки. Девушка отчаянно уткнулась лицом в изгиб его горячей, пахнущей свежестью и тонким парфюмом шеи, прячась от всего остального мира, от городского шума и будущих тревог, которые теперь казались такими далёкими и незначительными. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его сердце под её ладонью совершает сумасшедшие, рваные толчки, постепенно успокаиваясь и подстраиваясь под её собственный, такой же неровный ритм. — Да, Майкл… Конечно, да, — захлёбываясь от подступивших к горлу эмоций и робкого, ошалелого от счастья смеха, прошептала она прямо ему в кожу, чувствуя, как по её щекам катятся крупные, чистые слёзы. Майкл в ту же секунду издал громкий, судорожный выдох — так дышит человек, который наконец-то выбрался на поверхность воды после долгого, удушающего погружения. Всё его внутреннее напряжение, сковывавшее плечи последние несколько минут, мгновенно испарилось, уступая место чистой, звенящей радости. Его сильные, длинные руки мертвой хваткой сомкнулись на её талии, практически отрывая Авелин от земли и до хруста прижимая её хрупкую фигуру к своей широкой, надёжной груди. Он зарылся носом в её светлые, пахнущую ночным ветром волосы на макушке, шумно вдыхая их аромат и слегка качаясь из стороны в сторону, словно убаюкивая своё обретённое сокровище под бесконечным золотым небом, полным живого, уплывающего ввысь тепла. Со смехом оторвавшись от его шеи и даже не пытаясь стереть или скрыть крупные слёзы, непрерывным потоком бегущие по её щекам, Авелин решительно подняла голову. Её ладони, всё ещё подрагивающие от переполнявших душу эмоций, мягко, но уверенно легли на смуглые щеки Майкла, заключая его лицо в надёжное кольцо девичьих рук. В ту же секунду она ласково прижалась к его приоткрытым губам, полностью растворяясь в этом моменте, прикрывая глаза и преданно подаваясь к нему всем своим существом. Этот поцелуй не был похож на предыдущие — в нём больше не осталось места страху, недосказанности или робкому сомнению. Он был до краёв наполнен звенящей, торжествующей благодарностью и той самой абсолютной истиной, которую они только что открыли друг другу. Авелин целовала его медленно, трепетно, смакуя каждую секунду этой новообретённой осязаемой реальности, словно через это прикосновение пыталась перелить в него всю свою преданность, до последней капли. Солёный привкус её счастливых слёз смешивался с мягким, ласковым теплом его губ, делая это мгновение до боли теплым и чистым. Майкл на секунду замер от этой внезапной, концентрированной ласки, но уже в следующее мгновение из его груди вырвался тихий, упоительный вздох облегчения. Его пальцы, до этого крепко сжимавшие её талию, переместились выше: одна ладонь бережно скользнула по её спине, прижимая девушку к себе так плотно, что между ними не осталось даже воздуха, а вторая мягко поднялась к её затылку, запутываясь в светлых волосах и чутко удерживая её, словно Авелин была хрупким хрустальным сосудом. Он отвечал на её поцелуй с такой щемящей, головокружительной нежностью, будто защищал её от всего внешнего мира, выстраивая вокруг них двоих невидимую, но абсолютно непробиваемую стену. Когда дыхания окончательно перестало хватать, Майкл медленно, нехотя отстранился всего на пару сантиметров. Его ладони так и остались покоиться на её лице и затылке, а тёплые пальцы принялись неторопливо, бережно стирать влажные дорожки слёз с её раскрасневшихся щёк. Парень открыл глаза, и Авелин утонула в этом глубоком, мягком взоре. Прямо над ними, подхваченные ночным ветром, всё так же бесшумно плыли десятки золотистых небесных фонариков, окутывая их силуэты мягким, пульсирующим янтарным сиянием. Майкл чуть подался вперёд, нежно коснувшись своим носом её носа, и на его лице расцвела та самая, искренняя мальчишеская улыбка, ради которой Авелин была готова перевернуть горы. Они оба тихо, счастливо рассмеялись прямо в губы друг другу, точно зная, что с этой самой минуты их дорога стала одной на двоих. Майкл бережно привлёк Авелин к себе, плавно перемещаясь ей за спину и укутывая её хрупкую фигуру в плотное кольцо своих рук. Его левая ладонь надёжно обхватила её талию, защищающим жестом прижимая девушку к своей груди. Вторую же руку он мягко скользнул вниз, переплетая длинные пальцы с её собственными, и единым, торжественным движением устремил их соединённый замок высоко вверх, указывая прямо в сердце плывущего золотого потока. Этот жест, такой искренний и по-детски открытый, вызвал у них одновременный, сокровенный смех. Негромкий, звенящий звук их общего счастья чистой волной прокатился над притихшей поляной. Авелин, млея от переполнявшего её тепла, доверчиво откинула голову назад, устраивая её на чужом надёжном плече. Ласково прищурившись, она уютно зарылась носом в изгиб его горячей шеи, впитывая родной аромат свежести, и на её лице расцвела робкая, бесконечно счастливая улыбка. Над ними в этот миг разворачивалось настоящее таинство. Сотни небесных фонариков, заполнивших звёздный купол, казались живой, пульсирующей рекой, струящейся в бесконечность. Янтарные отсветы пламени, запертого внутри бумаги, мягкой скользящей вуалью ложились на их лица, стирая границы между реальностью и древней сказкой. Весь огромный мир с его суетой остался где-то далеко внизу, бессильный перед той абсолютной, хрустальной истиной, которую они безмолвно разделили на двоих. В этот судьбоносный момент, застыв в объятиях друг друга на самой кромке земли, они ясно осознавали: отныне их судьбы связаны нерушимой нитью, и этот чистый, рождённый в ночи свет они бережно пронесут сквозь любые шторма. Всегда.

Сильные чувства — это двигатель, который способен изменить судьбу, разрушить преграды или созидать с нуля. Эмоции обладают сокрушительной энергией, подчиняющей себе логику и разум.