когда зажигаются метки

Золотое яйцо лежало на столе в пустующем классе на пятом этаже, и Гермиона ненавидела его. Она ненавидела его золотистый блеск, который насмешливо отражал свет свечей. Она ненавидела его гладкую, холодную поверхность, которая не поддавалась ни одним известным ей заклинаниям. Она ненавидела то, что это яйцо — всего лишь кусок металла, а она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица курса, не могла заставить его говорить. Четыре дня. Четыре дня они с Гарри бились над ним, как над заклинанием, которое никак не желало подчиняться. Четыре дня она перерывала библиотеку, спрашивала профессоров (кроме Снейпа, который только усмехнулся), даже пыталась подкупить Пивза, чтобы тот подсказал — но всё без толку. Яйцо издавало только один звук. Пронзительный, леденящий кровь визг, от которого у Гарри закладывало уши, а у неё начинала раскалываться голова. Они пробовали открывать его в разных комнатах, в разное время суток, даже пробовали накрыть его мантией-невидимкой — на случай, если оно реагирует на свет. Визг становился только громче. — Может, оно сломано? — Гарри сидел на краю парты, обхватив голову руками. Его голос звучал глухо, устало, почти без надежды. — Может, я повредил его, когда упал с метлы? Драконы же сильные, могло и треснуть. — Драконья чешуя не ломается от падения с высоты, — ответила Гермиона, не отрываясь от книги. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и уже второй час перелистывала «Фантастических тварей и места их обитания» — в сотый раз, наверное, но вдруг она пропустила какую-то мелкую деталь, какой-то намёк, который мог бы указать путь. — Яйцо целое. Просто мы не умеем его открывать. — Или оно не открывается вообще, — Гарри поднял голову. Его зелёные глаза покраснели от недосыпа, под ними залегли тёмные круги. Он выглядел так, будто состарился на десять лет за эти четыре дня. Будто Турнир высосал из него что-то важное, оставив только пустую оболочку. — Может, это и есть испытание? Получить яйцо, которое не открывается, и сойти с ума от бессилия. Очень в духе организаторов. — Не смешно, — буркнула Гермиона. — Я и не смеюсь. Она закрыла книгу и посмотрела на него. В слабом свете свечей его лицо казалось восковым, почти прозрачным. Она знала, что он не спал — ворочался в кровати, выходил в гостиную посреди ночи, сидел у камина и смотрел на огонь. Она слышала его шаги. И не могла ему помочь. Это чувство — когда ты рядом, но ничего не можешь сделать — было хуже, чем любая неудачная оценка. — Гарри, — сказала она мягко, откладывая книгу в сторону. — Мы найдём решение. Я найду. Я всегда нахожу. — А если не найдёшь? — он посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было обвинения, только усталая, горькая покорность. — Что тогда? Второе испытание через две недели. Я даже не знаю, что это будет. Никто не знает. А если я провалюсь? Если не смогу спасти то, что нужно? Если кто-то умрёт из-за меня? — Никто не умрёт, — твёрдо сказала Гермиона, хотя внутри всё сжалось от одной только мысли. Она не могла себе позволить думать о смерти Гарри. Если она начнёт — то сломается, а сейчас нельзя было ломаться. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — она встала с подоконника и подошла к нему. Взяла его руки в свои — холодные, дрожащие, с обкусанными ногтями. — Потому что я не позволю. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Помнишь первый курс? Тролль? Второй курс? Василиск? Третий курс? Дементоры? Это всё было. И ты жив. Я жива. Мы здесь. Гарри сжал её пальцы. На секунду его губы дрогнули в подобии улыбки — кривой, болезненной, но это была улыбка. — Ты невыносима, ты знаешь? — Знаю, — ответила она, чувствуя, как внутри отпускает. — Поэтому я лучшая. Он тихо засмеялся — первый раз за много дней. Смех был хриплым, сорванным, почти беззвучным, но это был смех. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то ослабло, разжалось, дало воздуху войти в лёгкие. Но облегчение длилось недолго. — Мне пора, — сказал Гарри, глядя на часы. — Муди ждёт меня на тренировку. Он говорит, что я недостаточно быстро уворачиваюсь. — Он прав, — беззлобно заметила Гермиона. — Ты слишком много полагаешься на удачу. — А на что ещё полагаться? Она не нашлась, что ответить. Гарри надел мантию и вышел, оставив её одну в полумраке класса. Гермиона снова взялась за книги. --- Она просидела в классе до самого вечера. Никаких результатов. Ни одной зацепки. Только строчки, которые она знала уже наизусть, и яйцо, которое насмешливо поблёскивало в темноте. Когда свечи начали догорать, она наконец собрала книги — тяжело, как старуха, — и побрела в сторону гостиной Гриффиндора. Коридоры были пусты. Где-то внизу, в Большом зале, наверное, уже шёл ужин, но она не чувствовала голода. Только тупую, ноющую усталость, которая въелась в кости. Она шла медленно, почти на автомате, сворачивая то направо, то налево, не думая о дороге. Ноги сами несли её к знакомым поворотам. И когда она свернула в пустой коридор второго этажа, то увидела у окна фигуру, которую не сразу узнала. Беллатриса Блэк стояла у высокого стрельчатого окна, прислонившись плечом к холодному камню. Луна — тонкий серп, едва пробивающийся сквозь облака — подсвечивала её профиль, делая его похожим на старинную гравюру: чёткие линии, острый подбородок, волосы, падающие на плечи чёрным водопадом. Она смотрела на озеро, и выражение её лица было спокойным — настолько спокойным, что это казалось неестественным, как маска. Гермиона хотела пройти мимо, не оборачиваясь. Она почти прошла — тихо, на цыпочках, стараясь не шуметь. Но за два шага до того, как Беллатриса должна была исчезнуть из поля зрения, та заговорила. — Грейнджер. Гермиона замерла. — Что тебе нужно? — спросила она, не оборачиваясь. — Ничего, — голос Беллатрисы был низким, почти ленивым, как у человека, который потягивается после долгого сна. — Я просто смотрю на воду. — А я просто иду мимо. — Ты всегда идёшь мимо, — Беллатриса наконец повернулась. В полумраке её глаза казались чёрными, без зрачков, как у куклы. — И всегда поздно. И всегда усталая. — Откуда ты знаешь? — Это видно. У тебя под глазами синяки как у боксёра после третьего раунда. Ты не ешь нормально. Ты таскаешь книги, которые тяжелее тебя. И ты всё ещё не открыла яйцо. Гермиона резко обернулась. — Откуда ты знаешь про яйцо? — в её голосе прозвучала сталь, которую она сама не ожидала услышать. — Я никому не говорила. — Ты никому не говоришь, — Беллатриса пожала плечами с ленивой грацией кошки. — Но это и не нужно. Ты слишком умная, чтобы болтать. Ты слишком гордая, чтобы просить помощи. Ты слишком упрямая, чтобы признать поражение. Поэтому ты мучаешься одна. А яйцо всё так же молчит. Гермиона сжала кулаки. — Ты издеваешься надо мной? — Нет, — Беллатриса покачала головой, и в этом движении не было издевки, только странная, почти болезненная честность. — Я просто смотрю. И вижу то, что не видят другие. Она помолчала, отвернулась к окну, провела пальцем по стеклу. Её ноготь оставил на запотевшей поверхности тонкую полоску. — Под водой, Грейнджер, — сказала она так тихо, что Гермиона едва расслышала. — Яйцо нужно открыть под водой. Гермиона застыла. — Что? — Что слышала, — Беллатриса уже шла к выходу из коридора, не оборачиваясь. — Под водой. Всё под водой. Она исчезла за поворотом, оставив после себя только запах сухих духов и тихий стук каблуков по каменному полу. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. «Под водой». Это могло быть ловушкой. Могло быть насмешкой. Могло быть чем угодно. Но внутри, на самом дне, там, где живёт интуиция, которую она никогда до конца не слушала, что-то щёлкнуло. Как замок, который наконец открылся. --- Она не спала в ту ночь. Мысль «под водой» пульсировала в голове, как больной зуб. Она ворочалась в кровати, смотрела на балдахин, слушала, как дышат спящие соседки, и никак не могла успокоиться. «Под водой. Зачем ей мне помогать? Зачем Беллатрисе Блэк, наследнице древнего рода, будущей Пожирательнице (Гермиона была в этом почти уверена), подсказывать маглокровке решение? Это не имеет смысла. Если яйцо действительно нужно открыть под водой, то Гарри получит преимущество. А Беллатрисе выгодно, чтобы он проиграл. Или нет?» Она не находила ответа. Но мысль уже засела слишком глубоко, чтобы её игнорировать. В конце концов она не выдержала. Натянула халат поверх пижамы, сунула ноги в домашние тапочки и выскользнула из спальни. В гостиной Гриффиндора было темно и пусто — только угли в камине тлели красным, отбрасывая на стены призрачные тени. Она вышла в коридор. Замок ночью был другим. Не страшным — нет, она никогда не боялась Хогвартса даже в темноте. Но он был… живым. Стены дышали. Картины на портретах спали, тихонько посапывая в рамах. Доспехи замирали при её приближении, будто притворялись, что их не существует. Гермиона бродила по коридорам сама не зная зачем. Ноги сами несли её куда-то, пока она не оказалась на третьем этаже, у входа в ванную старост. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её — петли не скрипнули, будто кто-то недавно их смазывал. Внутри было темно, только лунный свет проникал сквозь высокое витражное окно, разбиваясь на цветные блики на полу и на стенах. Огромная купальня — размером с небольшой бассейн — мерцала в полумраке. Вода была неподвижной, как зеркало, и в ней отражались звёзды. Гермиона подошла к краю, села на холодный кафельный пол и уставилась на воду. «Под водой». Она провела рукой по поверхности — вода была ледяной, обжигающей, но она не отдёрнула пальцы. Смотрела, как от её прикосновения расходятся круги, ломая отражение луны. Что-то щёлкнуло в голове. Она вскочила, чуть не поскользнувшись на мокром полу, и побежала. Бегом, не обращая внимания на то, что тапочки шлёпают по камням, что халат развевается, что портреты просыпаются и возмущённо кричат вслед. Она бежала к башне Гриффиндора. --- — Гарри! — она трясла его за плечо, не обращая внимания на то, что он спит, что вокруг спят другие мальчики, что на него надета только пижама. — Вставай! Вставай немедленно! — Что? — Гарри сел, моргая спросонья. Его очки съехали набок, волосы торчали во все стороны. — Гермиона? Что случилось? Пожар? Волан-де-Морт? — Хуже, — она схватила его за руку и потащила прочь из спальни. — Ты должен пойти со мной. Сейчас. — Но… — Сейчас, Гарри! В гостиной она заставила его надеть мантию поверх пижамы и вытолкала в коридор. Он почти не сопротивлялся — слишком сонный, чтобы спорить, слишком привыкший к её причудам. Она привела его в ванную старост. — Это ванная? — Гарри огляделся, протирая глаза. — Ты притащила меня в ванную посреди ночи? — Садись, — она указала на край купальни. — Зачем? — Садись, я сказала! Он сел. Вода плеснула ему на ноги, и он вздрогнул от холода. — Холодно, — пожаловался он. — Молчи, — Гермиона взяла со столика золотое яйцо — она захватила его с собой, когда бежала из класса — и сунула ему в руки. — Теперь залезай в воду. — Что?! — Залезай в воду и открой яйцо, — она говорила так, будто это было самым очевидным в мире. — Ты сошла с ума, — сказал Гарри, но в его глазах уже загоралась искра понимания. — Ты правда сошла с ума. Это всё из-за недосыпа. — Гарри. — Гермиона. Они смотрели друг на друга. Упрямство с одной стороны. Упрямство с другой. — Если это не сработает, я скажу, что ты меня заколдовала, — вздохнул Гарри. Он снял мантию, оставшись в пижаме, и спустил ноги в воду. Потом — по пояс. Потом — по плечи. Вода была ледяной, и он дышал часто-часто, как выброшенная на берег рыба. — Открывай, — скомандовала Гермиона. Гарри взял яйцо в руки. На секунду замер. Потом нажал на шов, который до этого никогда не поддавался. Яйцо раскрылось. И из него пошёл не визг. Из него зазвучало пение. Голосов было несколько — высоких, звонких, нечеловеческих. Они пели на языке, которого Гермиона не знала, но почему-то понимала каждое слово. «Приди на дно, чемпион, В час, когда тени станут длинны. Мы заберём то, что тебе дороже всего, И спрячем в глубине. У тебя будет час, Чтобы вернуть своё. Опоздаешь — потеряешь навсегда». Гарри вынырнул, ловя ртом воздух. Его лицо было белым — белее, чем вода, белее, чем лунный свет. — Что это было? — прошептал он. — Русалки, — ответила Гермиона. Она сама едва дышала. — Они будут охранять то, что у тебя украдут. Ты должен спуститься на дно Чёрного озера и найти это за час. — А если я не найду? — Не думай об этом. Она протянула ему руку, помогая выбраться из воды. Гарри дрожал — не только от холода. Они сидели на полу в ванной старост, прижавшись друг к другу плечами, пока он не перестал трястись. — Спасибо, — сказал он наконец. — Не за что, — ответила она. Она не сказала ему, кто подсказал. Не потому что не доверяла. А потому что сама ещё не понимала — зачем Беллатриса Блэк это сделала. И боялась, что ответ ей не понравится. --- На следующий день в Хогвартсе объявили о Святочном бале. Объявление сделали во время завтрака. Профессор Макгонагалл поднялась со своего места и ледяным голосом сообщила, что бал состоится в канун Рождества, что чемпионы и их пары откроют танцы, что все ученики четвёртого курса и старше обязаны присутствовать в праздничных мантиях. Зал взорвался. Кто-то радостно закричал, кто-то начал возбуждённо перешёптываться, кто-то — как, например, Драко Малфой — скривился так, будто речь шла о чистке сортиров. Гермиона не обрадовалась. Она сидела, уставившись в тарелку, и чувствовала, как внутри затягивается холодный узел. «Нужно будет танцевать, — думала она. — Нужно будет платье. Нужно будет улыбаться. В то время как Гарри готовится нырнуть на дно озера, где его может убить русалка». — Ты чего такая кислая? — Джинни плюхнулась рядом с чашкой какао. Её рыжие волосы сегодня были особенно непослушными, и она то и дело их поправляла. — Бал — это весело. — Это глупо, — ответила Гермиона. — Нет, это не глупо, — Джинни отхлебнула какао и прищурилась. — Это единственный раз в году, когда можно надеть красивое платье и танцевать с кем захочешь. А если ты не умеешь танцевать — это поправимо. — Я умею танцевать. — Правда? — Джинни изогнула бровь. — С кем ты танцевала? С учебником трансфигурации? Гермиона фыркнула, не в силах сдержать улыбку. — Просто у меня нет платья, — сказала она. — И не хочется… выделяться. Мы и так на виду из-за Гарри. — Платье найдём, — отмахнулась Джинни. — Моя мама пришлёт что-нибудь. Или возьмём у мадам Малкин. Или свяжем сами. — Свяжем? — Гермиона посмотрела на неё с ужасом. — Шучу. Но платье у тебя будет. Обещаю. Гермиона хотела ответить, но краем глаза заметила, как Рон поднимается из-за стола. Он не смотрел в её сторону. Он вообще не смотрел в её сторону уже много дней. Он просто встал, поправил мантию и ушёл — к выходу из зала, не оглядываясь. Гермиона смотрела ему вслед, и холодный узел в груди затянулся туже. Она не призналась бы Джинни, даже под страхом смерти, что хотела пойти на бал с Роном. Не сейчас — сейчас она была на него зла. Но где-то глубоко, там, где живут детские мечты, она когда-то думала, что он пригласит её. Что они наденут красивые одежды, будут неуклюже танцевать, наступать друг другу на ноги и смеяться. Теперь эта мечта казалась чужой, как будто её придумал кто-то другой. --- В тот же вечер, в подземельях Слизерина, Драко Малфой сидел в кресле у камина и перелистывал «Ежедневный пророк» — без особого интереса, так, чтобы чем-то занять руки. Беллатриса расположилась напротив, положив ногу на ногу, и листала журнал мод с таким видом, будто изучала древний свиток с проклятиями. — Ты уже пригласил кого-то на бал? — спросила она, не поднимая глаз. — Нет, — буркнул Драко. — Пригласи Пэнси, — Беллатриса перевернула страницу. — Она давно на тебя смотрит. — Пэнси — дура, — Драко поморщился. — У неё мозгов меньше, чем у Крэбба. — Осторожнее, Крэбб может обидеться, — Беллатриса усмехнулась, но усмешка вышла холодной, без радости. — Тогда кого? Дейзи? Миллисент? — Никого. — Драко, — она отложила журнал и посмотрела на него в упор. — Ты наследник древнего рода. Ты не можешь прийти на бал один. Это будет ударом по репутации. — Мне плевать на репутацию, — огрызнулся он. — Врёшь. Он замолчал. Она смотрела. Он отвёл взгляд — и это было ошибкой, потому что Беллатриса заметила всё. — Кого ты хочешь пригласить? — спросила она тихо, почти ласково. — Скажи мне. Драко молчал. Слишком долго. Беллатриса ждала. — Грейнджер, что ли? — спросила она так небрежно, будто предлагала чаю. Драко дёрнулся. Это было заметно — лёгкое, едва уловимое движение, которого он не смог подавить. — Не говори глупостей, — сказал он, но голос его сел. — Забавно, — Беллатриса откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. — Очень забавно, кузен. — Там нечего забавного. — Там много чего забавного, — она смотрела на него, и в её глазах плясали искорки — не злые, скорее наблюдательные, как у кошки, которая нашла запутанный клубок. — Ты, наследник Малфоев, хочешь пригласить на бал грязнокровку. Папочка будет в восторге. — Заткнись, — Драко встал, сжимая газету так, что она смялась в гармошку. — А если откажет? — Беллатриса тоже поднялась. Она была чуть ниже его, но смотрела сверху вниз — так, будто он был нашкодившим щенком. — Что тогда? Будешь стоять в углу и смотреть, как она танцует с Поттером? Драко замер. — С Поттером? — А ты не знал? — Беллатриса сделала вид, что удивлена. — Чемпионы открывают бал со своими парами. Поттер, скорее всего, пригласит её. Они же не разлей вода. Драко побледнел — сильнее, чем обычно. — Мне всё равно, — сказал он, но это прозвучало неправдоподобно даже для него самого. — Конечно, всё равно, — Беллатриса усмехнулась и отвернулась к камину. — Иди, Драко. Подумай о том, что я сказала. Он вышел, хлопнув дверью. Беллатриса осталась одна. Её улыбка медленно сползла с лица. Она смотрела на огонь, и в её глазах отражалось пламя — но не было в них тепла. --- Гермиона шла по коридору, ведущему к гостиной Гриффиндора. Было поздно, почти полночь. Она снова провела вечер в библиотеке — теперь уже в поисках книг о русалках и Чёрном озере. Второе испытание приближалось, и она хотела знать всё: какие заклинания работают под водой, чем можно дышать на глубине, как защититься от холода. Она заполнила целую тетрадь заметками, но всё равно чувствовала, что этого недостаточно. Она почти дошла до поворота, когда увидела его. Рон стоял у стены, прислонившись плечом к каменной кладке, и смотрел в пол. Не на неё — в пол. Будто надеялся, что земля разверзнется и поглотит его. Гермиона замедлила шаг. Она не знала, что сказать. За две недели их ссоры — молчаливой, тягучей, похожей на болезнь — она переговорила в голове сотни речей. Одна лучше другой: язвительная, гневная, печальная, усталая. Но сейчас, когда он стоял перед ней, все эти слова куда-то исчезли. Рон поднял голову. Они смотрели друг на друга. В его глазах не было привычного веселья — только усталость и что-то ещё, чему Гермиона не могла подобрать названия. Вина? Обида? И то, и другое? Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. И не сказал ничего. Он просто молча отвёл взгляд и пошёл мимо — медленно, тяжело, как будто ноги налились свинцом. Прошёл мимо, не обернувшись. Исчез за поворотом. Гермиона стояла, глядя ему вслед, и не двигалась. Она ждала. Чего? Извинений? Объяснений? Хотя бы слова, которое разорвало бы эту проклятую тишину, повисшую между ними. Но он ушёл. И тишина осталась. Гермиона почувствовала, как внутри что-то поднимается — горячее, злое, невыносимое. Она стояла и сжимала кулаки, пока ногти не впились в ладони. Боль была — но не та, что могла бы затмить ту, другую, что разъедала грудь изнутри. Она не плакала. Она не плакала с того дня, как её назвали грязнокровкой в первый раз. Но сейчас слёзы жгли глаза, и она заставляла себя не моргать, чтобы ни одна капля не упала. Она резко развернулась, замахнулась — чтобы ударить. В стену. В камень. В то, что было твёрдым и холодным, как и всё в этой проклятой жизни. Ей было всё равно, что она сломает пальцы. Ей было всё равно на боль. Но в последний момент чья-то рука перехватила её запястье. — Ты с ума сошла, Грейнджер? Голос Драко Малфоя был тихим — тише, чем она когда-либо слышала. Ни насмешки, ни яда. Только что-то похожее на… тревогу? Она дёрнулась, пытаясь вырваться. — Отпусти, Малфой. — Кости переломаешь, — он не отпустил. — А мадам Помфри и так занята после Турнира. Не хватало ещё возиться с тобой. — Я сказала, отпусти! — А я сказал — нет, — он сжал её запястье крепче — не больно, но так, чтобы она поняла: не вырвется. Она замерла. Дышала тяжело, часто, как загнанный зверь. Грудь ходила ходуном. Глаза горели — от злости, от обиды, от того, что он, Малфой, враг, слизеринец, видит её в этом состоянии. — Что тебе нужно? — прошептала она, глядя в пол. Драко молчал несколько секунд. Его пальцы на её запястье были горячими — обжигающе горячими, в отличие от холодных рук Рона, которые она держала когда-то. — Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, что мне нужно, Грейнджер. Но смотреть, как ты разбиваешь руки о стены из-за такого идиота, как Уизли — это глупо. — Это не из-за него, — выдохнула она. — Из-за него. Я видел, как вы стояли. Видел его лицо. Видел твоё, — он помолчал. — Он не стоит твоих костей. И твоих слёз. — Я не плачу, — она подняла голову. На её глазах не было слёз — только красные белки и твёрдая, как сталь, решимость. — Знаю, — он смотрел на неё странно — не как враг, не как соперник, не как слизеринец. Как… человек, который видит в другом человеке что-то знакомое. — Ты вообще не из тех, кто плачет при всех. Это я уже понял. Гермиона медленно выдохнула. Напряжение в её плечах стало спадать — не полностью, но достаточно, чтобы она перестала дрожать. — Почему ты это сделал? — спросила она. — Почему не дал мне ударить? — Не знаю, — повторил он. И этот ответ прозвучал честнее, чем любые красивые слова. — Может, потому что даже я не хочу видеть, как ты ломаешься из-за него. Ты лучше него. Намного. Она не знала, что ответить. Он разжал пальцы, отпуская её руку. — Не разбивай стены, Грейнджер, — сказал он, отступая на шаг. — Они тебе ещё пригодятся. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Гермиона осталась стоять в пустом коридоре. Она смотрела на стену, на которую хотела ударить, на каменные плиты, на трещины в штукатурке. Её кулак был цел. Пальцы не болели. Но внутри болело всё. --- В гостиной Гриффиндора было почти пусто, когда она вернулась. Гарри сидел у камина, держа в руках золотое яйцо. Он не открывал его — просто смотрел на своё отражение в золотистой глади. — Ты долго, — сказал он, не оборачиваясь. — Я гуляла, — ответила Гермиона, садясь в соседнее кресло. Они помолчали. Огонь потрескивал, выбрасывая снопы искр. На стенах плясали тени. — Гарри, — сказала она наконец. — М? — Я пойду с тобой на бал. Он повернулся. В его глазах мелькнуло удивление, потом — облегчение, потом — снова грусть. — Ты уверена? — Да, — она кивнула. — Ты не должен идти туда один. И я… я не хочу быть одна. — Ты не одна, — сказал Гарри тихо. — У тебя есть я. — И у тебя есть я, — ответила она. Они сидели у камина, два подростка, которые слишком рано узнали, что такое страх и потеря, и держались друг за друга, потому что больше держаться было не за кого. --- В спальне Слизерина, в комнате Беллатрисы Блэк, было темно. Она не зажигала свечей. Луна стояла высоко, и её свет проникал сквозь узкое окно, выходившее на дно Чёрного озера. Вода за стеклом колыхалась, отбрасывая на стены причудливые блики — то зелёные, то синие, то почти чёрные. Беллатриса сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на свою левую руку. На предплечье не было ничего. Только бледная, почти прозрачная кожа, через которую просвечивали тонкие голубые вены. Но она чувствовала. Где-то глубоко, под кожей, в мышцах, в самой крови — что-то шевелилось. Что-то тёмное, горячее, живое. Оно спало сейчас — как дракон в глубинах горы — но она знала: однажды оно проснётся. И тогда мир изменится. Она провела пальцами по тому месту, где когда-нибудь зажжётся метка. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но она почувствовала жар. — Скоро, — прошептала она в тишину. — Он возвращается. Ветер за окном завыл, проносясь над чёрной водой. Где-то далеко, в Запретном лесу, ухнула сова. Беллатриса легла на подушку и закрыла глаза. Спать она не собиралась. Но темнота была привычной. Она умела ждать.