когда зажигаются метки

До Святочного бала оставалось три дня, и Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, которая не боялась ни Снейпа, ни дементоров, ни самого Тёмного Лорда, паниковала. — У меня нет платья, — сказала она в сотый раз, сидя на краю своей кровати в спальне Гриффиндора. — Мама прислала синее, но оно… оно слишком магловское. Понимаешь? Обычное платье, без магии, без движения, без… всего. Джинни Уизли, которая сидела на соседней кровати, поджав ноги, смотрела на неё с терпением человека, привыкшего к капризам старших братьев. — Покажи, — сказала она. Гермиона достала из шкафа платье. Оно и правда было красивым — тёмно-синий шёлк, скромный вырез, длинная юбка. Но в нём не было ничего волшебного. Оно не мерцало, не переливалось, не меняло цвет в зависимости от освещения. Оно было просто платьем. — Оно красивое, — осторожно сказала Джинни. — Оно скучное, — вздохнула Гермиона. — Я пойду на бал в компании чемпиона. На меня будет смотреть вся школа. А я буду выглядеть как секретарша на корпоративе. Джинни фыркнула, не сдержав улыбку. — Ты драматизируешь. — Я — реалистка. Джинни спустилась с кровати, подошла к Гермионе и взяла платье в руки. Покрутила, приложила к свету, прищурилась. — Есть идея, — сказала она. — Моя мама прислала мне кое-что. Не мой размер, но, может, нам удастся его переделать. Она вытащила из своего шкафа ярко-бордовое платье — с глубоким вырезом на спине, длинными рукавами и юбкой, которая переливалась золотом при каждом движении. На свету ткань казалась живой — то тёмно-вишнёвой, то огненно-красной. — Оно прекрасно, — выдохнула Гермиона. — Оно слишком велико для меня, — призналась Джинни. — Молли думала, я ещё подрасту. Но к Рождеству не подросла. Они уставились на платье. Потом друг на друга. — Ты умеешь трансфигурировать ткань? — спросила Джинни. — Я умею трансфигурировать всё, — ответила Гермиона. Они просидели до поздней ночи. Джинни принесла иголки, нитки, журналы мод, старые мантии и пару шарфов для эксперимента. Гермиона колдовала — уменьшала, расширяла, укорачивала, добавляла серебряную вышивку по подолу, превращала простые пуговицы в маленькие мерцающие звёзды. — Сделай вырез поглубже, — советовала Джинни. — Нет. — Ну хотя бы чуть-чуть. — Джинни! — Ты идёшь на бал с Гарри Поттером. На тебя будет смотреть весь зал. Покажи им, что гриффиндорки умеют не только драться. Гермиона покраснела, но вырез всё же сделала — скромный, почти незаметный, но Джинни довольно кивнула. Потом они занялись причёской. Джинни заплела Гермионе волосы в сложную косу, уложила её в низкий пучок и добавила маленькие серебряные заколки, которые сверкали как роса на паутине. Потом расплела, сделала высокий хвост, потом распустила волосы и уложила их волнами. — Я похожа на себя? — спросила Гермиона, глядя в зеркало. — Ты похожа на ту, кем всегда была, — ответила Джинни. — Просто теперь это видно всем. Гермиона замолчала, рассматривая своё отражение. Она никогда не считала себя красивой. Умной — да. Сильной — да. Но красивой? Это было не то, что давалось оценками. В зеркале на неё смотрела незнакомка. Та же линия губ, те же глаза, но что-то изменилось. Может быть, платье. Может быть, причёска. Может быть, осознание того, что она — не просто Гермиона Грейнджер, зубрилка и лучшая ученица. Она — девушка, которая идёт на бал. — А ты с кем идёшь? — спросила она, чтобы сменить тему. Джинни замялась. — Невилл пригласил, — сказала она, отводя взгляд. — По-дружески. — Ты не рада? — Я рада, — Джинни пожала плечами. — Невилл милый. Он не наступит мне на ноги. Он не будет смотреть на других девчонок. Но… — Но? — Но это не… — Джинни вздохнула. — Неважно. Гермиона поняла. Она поняла без слов. Потому что сама иногда ловила себя на мысли, что хотела бы, чтобы её пригласил кто-то другой. Кто-то с рыжими волосами и веснушками. Кто-то, кто сейчас сидел в другом конце гостиной и делал вид, что её не существует. — Он придёт в себя, — тихо сказала Гермиона. — Ты про Рона? — Я про всех. Джинни посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом. — Ты слишком добрая, — сказала она. — Для него. Для всех. Гермиона ничего не ответила. --- В день бала Большой зал преобразился. Ледяные скульптуры — лошади, драконы, единороги — застыли в причудливых позах вдоль стен, переливаясь в свете тысяч свечей. Зачарованный потолок показывал звёздное небо, но снег всё равно падал — мягкий, пушистый, он таял, не долетая до пола, и воздух наполнился запахом зимы и мандаринов. Струнный оркестр играл вальс. Скрипки и виолончели сплетались в мелодию, которая одновременно была грустной и торжественной, как прощание с чем-то важным. Гермиона стояла у входа в зал, держа Гарри под руку, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Гарри был в парадной мантии — чёрной, с серебряной вышивкой, которая блестела при каждом движении. Он выглядел старше, серьёзнее, но в глазах всё ещё была та самая мальчишеская растерянность, которая делала его не героем, а просто мальчишкой, попавшим в переплёт. — Ты красивая, — сказал он тихо, когда они вошли в зал и все головы повернулись в их сторону. — Ты тоже ничего, — ответила она, улыбнувшись. Чемпионы открывали бал. Виктор Крам с Флёр Делакур — они танцевали как профессионалы. Седрик Диггори со своей парой — изящно, но без вычурности. А потом настала их очередь. Гарри положил руку ей на талию. Она положила ладонь ему на плечо. Они начали двигаться. Гарри танцевал плохо. Он всё время сбивался с ритма, наступал ей на ноги, путал вальс с фокстротом, но Гермиона не смеялась. Она чувствовала, как напряжены его плечи, как сильно он старается не ошибиться. — Расслабься, — шепнула она. — Мы не на экзамене. — А я думал, ты везде сдаёшь экзамены, — так же тихо ответил он. — Только на уроках. Они почти улыбнулись. Почти забыли, что на них смотрят. Почти. --- Гермиона чувствовала взгляды. Множество взглядов — любопытных, осуждающих, насмешливых, восхищённых. Она привыкла к ним. Но сегодня они были другими. Сегодня в них было что-то новое, что-то, что она не могла объяснить. Она нашла глазами Рона. Он сидел за столом в дальнем конце зала, рядом с Лавандой Браун. Лаванда что-то щебетала, положив голову ему на плечо, но Рон не слушал. Он смотрел на Гарри и Гермиону. Его лицо было каменным, и только пальцы, сжимавшие бокал с соком, выдавали, что внутри него бушует буря. Гермиона отвела взгляд. Ей было больно. Потом она нашла Драко. Он стоял у колонны в тёмном углу зала, скрестив руки на груди. Рядом с ним маячила Пэнси Паркинсон — в розовом платье, которое ей совершенно не шло, с обиженным выражением лица. Пэнси что-то говорила Драко, дёргала его за рукав, но он не обращал на неё внимания. Он смотрел на Гермиону. Не на Гарри. На неё. В его взгляде не было злобы. Не было презрения. Было что-то другое — усталое, острое, почти болезненное. Гермиона не поняла, что это, но ей стало не по себе. Она отвернулась. --- А потом она встретилась глазами с Беллатрисой Блэк. Беллатриса танцевала с молодым слизеринцем, которого Гермиона не знала. Её чёрные волосы были распущены, платье — тёмно-зелёное, цвета её факультета, с серебряной вышивкой в виде змей — облегало фигуру, делая её похожей на опасную, ядовитую красавицу. Она двигалась грациозно, почти лениво, как кошка, которая знает, что никто не посмеет её тронуть. Их взгляды встретились на мгновение. Гермиона хотела отвернуться первой — но не успела. Беллатриса уже улыбнулась. Холодно, загадочно, и в этой улыбке было что-то, от чего у Гермионы по спине пробежали мурашки. «Она красивая, — подумала Беллатриса, продолжая кружиться в танце. — Волосы — как жидкое золото. Платье… глупое, магловское, но ей идёт. Не так, как чистокровным. По-другому. Естественно. Она не наряжалась — она просто стала собой». Беллатриса заставила себя отвернуться. Ей не нравилось то, что она чувствовала. Это было необычно. Неправильно. Опасно. «Грязнокровка, — напомнила она себе. — Просто грязнокровка. Их красота не имеет значения. Их жизнь не имеет значения». Но взгляд снова скользнул к Гермионе. Грейнджер смеялась чему-то, что сказал Поттер. Беллатриса заметила, как блестят её глаза. Как она откидывает волосы. Как держится — прямо, гордо, несмотря на то, что партнёр всё время наступает ей на ноги. «Она не такая, как другие, — призналась себе Беллатриса. — И это… интересно. Очень интересно». Она представила Гермиону в чёрной мантии. С тёмной меткой на руке. Стоящей рядом с ней. «Какая разница, что она маглокровка? — подумала Беллатриса. — Если Лорд силён, он может взять любого. А она умнее всех здесь. Сильнее. Смелее. И она не боится меня. Это… ценно». Она снова поймала взгляд Драко. Он тоже смотрел на Грейнджер. Беллатриса нахмурилась. «Он не должен на неё смотреть. Она — моя. Не его. Когда-нибудь она будет моей ученицей. Моей союзницей. Моей…» Она не закончила мысль. Не потому что не знала, что сказать. А потому что боялась назвать это вслух. --- Бал продолжался. Гермиона танцевала с Гарри, потом с Невиллом (который оказался лучше, чем ожидалось), потом с Джинни — по-дурацки, под весёлую музыку, которая сменила медленный вальс. Она почти забыла о Роне, о Драко, о Беллатрисе. Почти. Но когда зал стал душным, а музыка — слишком громкой, она выскользнула на улицу. --- Зимний сад был засыпан снегом. Луна висела низко, огромная и жёлтая, отбрасывая на белое покрывало призрачные тени. Деревья стояли голые, их ветви тянулись к небу как просящие руки. Тишина стояла такая густая, что звёзды, казалось, слышно. Гермиона шла по заснеженной аллее, оставляя за собой цепочку следов. Холод щипал щёки, но это было приятно — после духоты зала, после сотен взглядов, после всей этой фальшивой красивости. Она дошла до скамейки у замёрзшего фонтана и только тогда заметила, что скамейка не пуста. Драко Малфой сидел на ней, откинувшись на спинку, и смотрел на луну. На нём была парадная мантия — чёрная, с серебряными змеями по вороту, — но галстук был расстёгнут, а волосы растрёпаны, будто он несколько раз провёл по ним рукой в отчаянии. Пэнси Паркинсон рядом не было. — Ты потерял свою пару? — спросила Гермиона, останавливаясь в нескольких шагах. Драко не обернулся. — У неё разболелась голова, — сказал он равнодушно. — Или у неё появились дела. Или она обиделась, что я не танцую с ней. Не помню. — Ты не танцуешь? — Я не умею. Гермиона хотела уйти. Идти дальше, к другому концу сада, к тишине и одиночеству. Но что-то в его голосе — усталое, беззащитное — заставило её замереть. — А чего ты вылезла? — спросил Драко, наконец поворачиваясь к ней. — Поттер надоел? Не умеет танцевать? — Он умеет, — соврала Гермиона. — Просто жарко. — Врёшь, — сказал Драко без злости. — Вы оба танцуете как медведи на роликах. Гермиона не сдержала усмешку. — А ты танцуешь лучше? — Я не танцую вообще, — Драко отвернулся к фонтану. — Зачем танцевать, если от тебя ничего не зависит? Она не поняла, о чём он. Но в его голосе было что-то такое, что заставило её сесть на скамейку — на другой конец, подальше от него, но не уйти. — Почему ты всегда такой злой? — спросила она. — Потому что меня таким сделали, — ответил он. И замолчал. Снег падал. Крупный, мягкий, он ложился на плечи, на волосы, на замёрзшую землю. Тишина становилась почти осязаемой. Гермиона смотрела на луну, Драко — на свои руки. — Мой отец, — сказал он вдруг, — уже всё решил. За меня. Мою судьбу. Мою жизнь. Я должен стать тем, кем он хочет. И у меня нет выхода. Гермиона медленно повернулась к нему. — Ты говоришь о Тёмном Лорде? — Не произноси это имя, — Драко поморщился. — Но да. О нём. О них. Обо всём. — И ты согласен? — А у меня есть выбор? — он усмехнулся, горько, криво. — Малфои не сбегают. Малфои не предают. Малфои подчиняются. Гермиона молчала. Она смотрела на его профиль — острый, бледный, с тяжёлой линией подбородка, и понимала, что видит перед собой не врага, не папенькиного сыночка, не слизеринского гадёныша. Она видела мальчишку, которого загнали в угол, и который не знал, как выбраться. — А ты хочешь этого? — спросила она тихо. — Стать таким, как твой отец? Драко дёрнулся, как от удара. — Ты ничего не знаешь, — прошептал он. — Знаю, — ответила она. — Ты боишься. Ты боишься его. И боишься себя. Потому что не знаешь, кем станешь, когда выбора не останется. Драко замолчал. Долго. Так долго, что Гермиона уже решила, что он не ответит. — Хочешь, станцуем? — сказал он вдруг. Она не поверила своим ушам. — Что? — Ты слышала, — Драко отвернулся, и в его голосе снова появилась привычная резкость, но она была как ширма, за которой пряталось что-то живое. — Раз уж мы оба сбежали от своих пар. Не танцевать же мне с Пэнси, она наступила бы мне на ноги специально. Гермиона хотела отказаться. Это было неправильно. Он был её врагом. Он был слизеринцем. Он был Малфоем. Но она вспомнила его лицо, когда он смотрел на луну — пустое, потерянное, — и почему-то кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Но я не умею. — Я тоже, — ответил он. Они встали. Скамейка осталась позади. Луна светила им в лица. Драко положил руку ей на талию — неловко, как будто никогда этого не делал. Гермиона положила ладонь ему на плечо. Другой рукой он сжал её пальцы — холодные, тонкие, почти ломкие. Они начали двигаться. Танца нельзя было назвать красивым. Драко путал шаги, сбивался с ритма, смотрел под ноги, злился на себя. Гермиона спотыкалась, но держалась. — Ты ужасно танцуешь, — сказала она. — Ты тоже, — ответил он. Но они не остановились. Музыка из зала доносилась приглушённой, едва слышной, но они оба знали эту мелодию — медленный вальс, который играли в начале вечера. Гермиона закрыла глаза на мгновение, чтобы не видеть его лица. И почувствовала, как его рука на её талии дрожит. — Боишься? — спросила она тихо. — Нет, — он соврал. Она открыла глаза и посмотрела на него. В лунном свете его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — серыми, как зимнее небо. В них не было ненависти. Не было злости. Был только страх. — Почему ты не боишься меня? — спросил он так тихо, что она едва расслышала. — Потому что я вижу, что ты сам боишься, — ответила она. Драко замолчал. Они продолжали кружиться — медленно, неуклюже, как дети на первом в жизни балу. — Мне не нравится, что я должен стать Пожирателем, — сказал он. Слова вырывались через силу, будто каждое из них стоило ему боли. — Я не хочу убивать. Не хочу ненавидеть. Не хочу смотреть в зеркало и видеть его. — Отца? — Себя, — Драко остановился, выпустил её руку и сделал шаг назад. Он тяжело дышал, будто танец стоил ему больше, чем бег на километр. А потом он медленно закатал левый рукав мантии. Предплечье было чистым. Белым. Пустым. Никакой метки. Но Драко смотрел на него так, будто под кожей шевелилось что-то тёмное, живое, отвратительное. — Оно не здесь ещё, — сказал он. — Но я чувствую. Будто черви под кожей. Будто меня уже пометили, даже без метки. Он потёр кожу пальцами — сильно, почти до красноты. Его лицо исказилось — не болью, а чем-то другим, липким, противным, похожим на тошноту. — Я не хочу этого, — прошептал он. — Я хочу найти другой путь. Сбежать. От отца, от Лорда, от всего. Но выхода нет. Никто не сбегал из семьи Малфоев. Никто. Гермиона смотрела на него. На его руку, которую он тёр, пытаясь стереть то, чего ещё не было. На его лицо, на котором страх смешивался с отвращением к себе. — Ты всегда можешь выбрать другой путь, — сказала она, хотя сама не знала, правда ли это. — Ты не понимаешь, — Драко посмотрел на неё. В его глазах блестело что-то, похожее на слёзы, но он не плакал. — Моя семья — это клетка. Из неё не сбегают. Она хотела ответить. Сказать ему что-то тёплое, обнадёживающее, то, что дало бы ему силы. Но не успела. Снег хрустнул. Оба резко обернулись. Беллатриса Блэк стояла на дорожке в нескольких метрах от них, закутанная в тёмно-зелёную мантию. Её лицо было спокойным — настолько спокойным, что это казалось неестественным. Она смотрела на Драко. На его закатанный рукав. На его красное, взволнованное лицо. Потом на Гермиону. Ничего не сказала. Просто смотрела несколько секунд — холодно, изучающе, как следователь, нашедший улику. Потом развернулась и ушла обратно в зал. Драко побледнел. — Мне пора, — сказал он. Он быстро закатал рукав, поправил мантию и, не глядя на Гермиону, зашагал прочь. Она осталась одна. Снег падал на её волосы, на плечи, на замёрзшие пальцы. Где-то вдалеке продолжала играть музыка. Она не знала, что только что произошло. Не знала, что это было — танец, разговор, прощание. Но знала, что Драко Малфой, наследник древнего рода, будущий Пожиратель смерти, только что показал ей то, что не показывал никому. Свою боль. И свою слабость. И Гермиона не знала, что с этим делать. --- Беллатриса не вернулась в зал. Она прошла мимо танцующих пар, мимо столов с угощениями, мимо профессоров, которые делали вид, что не замечают её. Вышла в коридор, прошла до конца, свернула в пустую галерею. Прислонилась к холодной каменной стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла картина: Драко и Грейнджер, кружащиеся в танце под луной. Её платье, переливающееся в лунном свете. Его лицо — живое, настоящее, не то каменное выражение, которое он носил в школе. «Они выглядели естественно, — подумала Беллатриса с отвращением. — Как будто им не надо было притворяться». Почему это её злило? Потому что Драко забыл о долге? Потому что Грейнджер смела смотреть на него без страха? Или потому, что Беллатриса сама хотела оказаться на его месте? Она отогнала эту мысль. «Драко слаб, — сказала она себе. — Он всегда был слаб. Боится метки. Боится отца. Боится себя. Ему не стать настоящим Пожирателем. Он сломается». А Грейнджер — нет. Грейнджер не боялась. Грейнджер смотрела в глаза Тьме и не отводила взгляда. «Что, если она сильнее, чем любой из нас? — подумала Беллатриса. — Что, если её глупая магловская кровь не имеет значения? Что, если Лорд захочет видеть её в своих рядах?» Она представила: Гермиона в чёрной мантии. С меткой на руке. Стоящая рядом с ней, Беллатрисой. Ученица. Союзница. Та, кто понимает её без слов. «Я приведу её к нему, — решила Беллатриса. — Когда он вернётся. Я покажу ему, что есть маглорождённые, достойные служить. И тогда она будет моей. Не Драко. Не Поттера. Моей». Она улыбнулась. Холодно. Тёмно. Но в этой улыбке было что-то новое — не безумие, а расчёт. --- Гермиона вернулась в гостиную Гриффиндора далеко за полночь. Гарри сидел у камина, укутавшись в плед, с золотым яйцом на коленях. Он не открывал его — просто смотрел на своё отражение в золотистой глади. — Где ты была? — спросил он, когда она опустилась в соседнее кресло. — Гуляла, — ответила она. — Душно было. — Рон сказал, что видел тебя в саду. С Малфоем. Гермиона замерла. — Мы просто говорили, — сказала она. — Ничего такого. Гарри посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Я тебе верю, — сказал он. — Но будь осторожна. Он из их семьи. — Знаю, — ответила Гермиона. Они помолчали. — Гарри, — сказала она. — Ты боишься второго испытания? Он помедлил, потом кивнул. — Я боюсь, что у меня украдут то, что я не смогу вернуть, — сказал он тихо. — А если я не верну, то… не знаю. Это будет моя вина. — Мы найдём решение, — сказала Гермиона. — Я помогу тебе. С яйцом. С испытанием. Со всем. — Знаю, — Гарри улыбнулся — грустно, устало. — Ты всегда помогаешь. Я… я не знаю, что бы я без тебя делал. — Ты бы уже умер, — сказала Гермиона без шутки. — Раз десять. Они почти засмеялись. Почти. --- Драко не спал. Он сидел на своей кровати в спальне Слизерина, задёрнув полог, чтобы никто не видел его лица. Вокруг спали Крабб и Гойл, кто-то ещё, но он был один со своими мыслями. Он смотрел на левое предплечье. На чистой коже не было ничего. Ни отметины, ни родинки, ни царапины. Только бледная, почти прозрачная кожа, через которую просвечивали тонкие голубые вены. Но он чувствовал. Где-то глубоко, под кожей, в мышцах, в самых костях — что-то шевелилось. Что-то тёмное, липкое, противное. Будто метка уже там, просто не видна. Будто он уже принадлежит им, даже без клейма. Он потёр кожу пальцами. Сильно. До красноты. До боли. Но ощущение не проходило. Оно сидело в нём — живое, злое, требовательное. «Я не хочу этого, — подумал он. — Я не хочу быть как отец. Я не хочу убивать. Я не хочу смотреть в зеркало и видеть Пожирателя». Он вспомнил Гермиону. Её платье, переливающееся в лунном свете. Её голос: «Ты всегда можешь выбрать другой путь». «Она ничего не понимает, — Драко сжал кулак. — Ей легко говорить. У неё нет отца, который смотрит на неё как на мясо. Нет матери, которая молчит, потому что боится. Нет… нет выбора». Он лёг на подушку, уставился в потолок. Глаза блестели — но он не плакал. Малфои не плачут. «Может, если я стану достаточно сильным, — подумал он. — Может, я смогу притворяться достаточно долго, чтобы однажды сбежать. Или сломаться. Скорее всего, сломаться». Он закрыл глаза. Сон не пришёл. --- Где-то в другом конце замка, в спальне Слизерина для девочек, Беллатриса Блэк сидела на подоконнике и смотрела на Чёрное озеро. Луна отражалась в тёмной воде, разбиваясь на сотни серебряных осколков. Где-то далеко, в Запретном лесу, выла сова. Она не думала о метке. Не думала о Тёмном Лорде. Не думала о Драко. Она думала о Гермионе. О её улыбке. О её платье. О её глазах, которые смотрели на неё без страха. «Ты будешь моей, — подумала Беллатриса. — Когда-нибудь. Я сделаю тебя своей». Она улыбнулась в темноту. Ветер за окном завыл сильнее.