когда зажигаются метки

Гермиона проснулась затемно. В спальне было тихо — соседки ещё спали, только Лаванда что-то бормотала во сне. Она лежала с открытыми глазами и смотрела на балдахин. Мысли путались: Гарри, лабиринт, Беллатриса, Драко. И Рон. Особенно Рон. После того как он зашёл в библиотеку и ушёл, ничего не сказав, прошло несколько дней. Он не подходил, не смотрел в их сторону, ел за другим концом стола. Гермиона злилась, потом перестала злиться и просто устала. Ей было больно, но эта боль уже стала привычной — как старая рана, которая ноет перед дождём. Она встала, оделась и вышла в гостиную. Гарри уже сидел у камина. Он тоже не спал — сидел в кресле, уставившись на догорающие угли, и выглядел так, будто просидел так всю ночь. — Ты рано, — сказал он. — Не спалось. — Мне тоже. Она села в соседнее кресло, поджала ноги. Огонь почти погас, и в комнате было холодно. — Ты думаешь о нём? — спросил Гарри. — О ком? — О Роне. Гермиона промолчала. — Я тоже, — сказал Гарри. — Он был моим первым другом. В поезде, на первом курсе. Он не знал, кто я, и ему было всё равно. А теперь… я не понимаю, что с ним случилось. — Ревность, — тихо сказала Гермиона. — Он боится остаться в стороне. — Но мы же не оставляли его. — Он сам ушёл. Гарри вздохнул, потёр лицо ладонями. — Может, нам стоит пойти к нему? Не ждать, пока он решится, а самим? Гермиона посмотрела на него. В его глазах была усталость, но была и решимость. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. --- Рон сидел в конце коридора на подоконнике. Один. Он смотрел на озеро и не обернулся, когда они подошли. — Значит, вы всё-таки пришли, — сказал он, не поворачиваясь. — А ты ждал? — спросил Гарри. — Надеялся. Он спрыгнул с подоконника и повернулся к ним. Гермиона не видела его так близко уже несколько недель. Он похудел, под глазами залегли тени, но взгляд был прежним — живым, упрямым, только без привычного веселья. — Я хочу извиниться, — сказал Рон. — Не потому что вы меня спасли. Не потому что Гарри герой. А потому что я вёл себя как последняя сволочь. — Ты не сволочь, — тихо сказал Гарри. — Сволочь, — Рон покачал головой. — Я бросил вас. В самый трудный момент. Я поверил дурацкой газете, а не тебе. Я завидовал и ныл, вместо того чтобы помочь. Он перевёл взгляд на Гермиону. — Я тебя оскорблял. Я назвал тебя предательницей. Я сделал всё, чтобы ты чувствовала себя виноватой, хотя виноват был только я. Гермиона сжала губы, чтобы не разреветься. — Почему ты не подошёл раньше? — спросила она. — Боялся, — признался Рон. — Думал, что вы меня пошлёте. Или сделаете вид, что простили, а сами отвернётесь. Я лучше думал, что вы меня ненавидите, чем жил с надеждой, которая может не оправдаться. — Ты идиот, — сказала Гермиона, и голос у неё дрогнул. — Знаю, — ответил Рон. — Ты всегда был идиотом. — Знаю. Она не выдержала и шагнула вперёд, обнимая его. Он замер на секунду, потом обхватил её руками и уткнулся лицом в её плечо. Гарри подошёл и обнял их обоих. — Мы дураки, — сказал Гарри. — Все трое, — согласился Рон. Они стояли так посреди коридора, и Гермиона чувствовала, как что-то тяжёлое, давившее на груди несколько недель, наконец отпускает. — Больше никогда не смей так делать, — сказала она, отстраняясь и вытирая глаза. — Не буду, — пообещал Рон. — А если будешь — я тебя убью. — Ты не умеешь убивать. — Научусь. Они почти засмеялись. Почти. --- — Я принёс кое-что, — сказал Рон, когда они вернулись в класс, который давно стал их штабом. Он вытащил из кармана сложенный пергамент и развернул его на столе. Это была карта лабиринта. Не официальная, которую раздали чемпионам, а другая — с пометками на полях, стрелками и крестиками. — Фред и Джордж прошлись вокруг, пока его строили, — объяснил Рон. — Кое-что разглядели. Здесь, — он ткнул пальцем в левый угол, — проход сужается, и там пол покрыт чем-то скользким. Если не заметить — упадёшь. А здесь, — палец переместился в центр, — звучит музыка. Странная. Близнецы говорят, что это могут быть сирены или что-то, что заставляет забыть, зачем ты пришёл. Гарри склонился над картой. — Это может помочь. — Я хочу помочь, — сказал Рон. — Если вы меня ещё пустите. — Ты уже помог, — Гермиона положила руку ему на плечо. — Этого мало. — Будет больше, — сказал Гарри. — Завтра ты будешь на трибунах и будешь болеть за меня так громко, чтобы я слышал даже в лабиринте. Рон кивнул. В его глазах блеснуло что-то мокрое, но он быстро отвернулся. — Хорошо, — сказал он. — Договорились. --- Вечером, когда солнце уже село и коридоры погрузились в сумерки, Гермиона пошла в их штаб одна. Нужно было проверить записки, список заклинаний, карту — всё, что она приготовила для Гарри. Она вошла в класс, зажгла свечу и села за стол. Дверь открылась без стука. — Ты всегда здесь, когда ты нужна, — сказал Драко, входя. Он не ждал приглашения. Сел на край парты напротив и положил руки на колени. Выглядел он спокойно, но слишком спокойно — так бывает, когда человек изо всех сил старается не показать, что у него внутри всё дрожит. — Что случилось? — спросила Гермиона, откладывая перо. — Отец прислал письмо, — Драко вытащил из кармана сложенный пергамент. — Хочет, чтобы завтра я «отметил своё присутствие». Это значит — сделать что-то против Поттера. Помешать ему. Навредить, если получится. Гермиона сжала губы. — Ты согласишься? — Я не знаю, — он посмотрел на неё. В его глазах не было привычной насмешки. Только усталость. — Если я откажусь, отец решит, что я предатель. А предателей Малфои не прощают. — Но ты же не хочешь вредить Гарри. — Я не хочу вредить никому, — его голос дрогнул. — Я хочу, чтобы никто не умер. Это слишком много? Гермиона смотрела на него и видела не врага. Не слизеринца. Не сына Пожирателя смерти. Она видела мальчишку, который оказался в ловушке и не знал, как выбраться. — Ты можешь притвориться, — сказала она. — Сделать вид, что пытаешься, но не очень усердно. Найти причину не сработаться. — А если не получится? Если он узнает? — Тогда будем думать дальше. Драко усмехнулся — невесело, но без горечи. — Ты всегда такая уверенная? — Я всегда ищу выход. Он замолчал, разглядывая свои руки. Потом расстегнул ворот мантии и вытащил из-под рубашки тонкую серебряную цепочку. На ней висела монета — старая, с потёртым гербом, похожая на галлеон, но тяжелее и темнее. — Это отцовское, — сказал Драко, снимая цепочку. — Он думает, что это просто безделушка. Но это щит от некоторых заклинаний. Ментальных. Тех, что лезут в голову. Он протянул монету Гермионе. — Передай Поттеру. Пусть наденет перед лабиринтом. Гермиона взяла амулет. Металл был тёплым, как живой. — Почему ты сам не отдашь? — Потому что я трус, — сказал Драко, не отводя взгляда. — Я боюсь, что если подойду к нему, он не поверит. Или поверит, но будет смотреть на меня как на врага. Я не выдержу. — Он поверит. — С чего ты взяла? — Потому что я верю тебе, — просто сказала Гермиона. Драко долго молчал. Потом кивнул, встал и направился к двери. — Грейнджер, — сказал он, уже взявшись за ручку. — М? — Я хочу быть лучше. Я не знаю как, но я хочу. Он вышел. Гермиона смотрела на закрытую дверь и сжимала в руке серебряную монету. --- В библиотеке было почти пусто. Гермиона зашла туда, надеясь найти книгу о лабиринтах — ту самую, которую видела в кабинете профессора Макгонагалл, но не успела прочитать. Она свернула к дальним стеллажам и замерла. Беллатриса сидела за столом у окна. Не читала. Не писала. Просто сидела, положив руки на колени, и смотрела на тёмное небо. На подоконнике лежала закрытая книга — старая, в кожаном переплёте, с потускневшим золотым тиснением. — Я знала, что ты придёшь, — сказала Беллатриса, не поворачиваясь. — Ты знала, что я буду искать эту книгу? — Я знала, что ты будешь здесь. Перед последним испытанием. Потому что ты — та, кто проверяет всё до последней минуты. Гермиона подошла ближе, но села на соседний стол — так, чтобы видеть лицо Беллатрисы. — Что тебе нужно? — спросила она. — Поговорить, — Беллатриса наконец повернулась. В полумраке её лицо было бледным, но спокойным. — Я хочу предложить тебе сделку. — Какую? — Я расскажу тебе о ловушках в лабиринте. О тех, о которых профессора молчат. В обмен на то, что после Турнира ты выслушаешь меня. Один раз. Без криков, без обвинений. Просто выслушаешь. Гермиона нахмурилась. — Почему я должна тебе верить? — Потому что у меня нет причин врать, — Беллатриса пожала плечами. — Если Поттер выиграет — мне всё равно. Если проиграет — тоже. Это не моя война. Пока. Но я хочу, чтобы ты знала. А когда будешь знать — возможно, захочешь поговорить со мной ещё раз. Гермиона молчала, обдумывая. Риск был. Но если Беллатриса говорила правду, это могло спасти Гарри. — Хорошо, — сказала она. — Говори. Беллатриса подалась вперёд. — Первая ловушка — зона безмолвия. Сразу за первым поворотом налево. Там не работают заклинания. Никакие. Поттер должен пройти этот участок на скорости, не останавливаясь. Гермиона запоминала. — Вторая — иллюзорная стена в центре, западная сторона. За стеной — химера. Не настоящая, магическая, но опасная. Обойти нельзя, но можно пройти, если идти задом наперёд с закрытыми глазами. Зеркальное отражение. — Это безумие, — сказала Гермиона. — Лабиринт и есть безумие, — Беллатриса усмехнулась. — Третье — самое важное. В центре, где стоит Кубок, может быть не Кубок. Гермиона замерла. — Что ты имеешь в виду? — Портключ, — тихо сказала Беллатриса. — Ненастоящий Кубок. Если Поттер коснётся его, его перенесёт туда, куда захочет тот, кто его заколдовал. — Откуда ты знаешь? — У моей семьи есть… источники, — Беллатриса отвела взгляд. — Мне не важно, веришь ты или нет. Но если Поттер дойдёт до центра, пусть проверит. Кубок, который светится ровно — настоящий. Тот, который мерцает — ловушка. Гермиона сжала кулаки. — Зачем ты мне это говоришь? Если ты на стороне… — Я ни на чьей стороне, — перебила Беллатриса. — Я на своей. А сейчас я хочу, чтобы ты была жива. Потому что ты единственная, с кем можно говорить как с равной. Она встала, взяла книгу с подоконника. — Помни: зона безмолвия, иллюзорная стена, мерцающий Кубок. И после Турнира — разговор. Ты обещала. — Я никому ничего не обещала, — ответила Гермиона. — Обещала, когда села и выслушала, — Беллатриса улыбнулась. — До завтра, Грейнджер. Она ушла. Её шаги затихли между стеллажами. Гермиона осталась сидеть, переваривая информацию. «Зона безмолвия. Иллюзорная стена. Мерцающий Кубок». Она взяла перо и записала всё на отдельном листе. --- Гермиона не пошла в спальню. Она сидела в гостиной Гриффиндора у камина, сжимая в руках листок с заметками. Вокруг было тихо — все уже разошлись, только угли тлели красным. Она думала о Гарри. О Роне. О Драко и его амулете. О Беллатрисе и её странной сделке. Из спальни спустился Гарри. Он был в пижаме, но не спал — сел рядом, уставившись на огонь. — Тоже не можешь заснуть? — спросил он. — Нет. — Я боюсь, — сказал он тихо. — Не смерти. Я уже столько раз был на волосок от неё, что привык. Я боюсь, что подведу всех. Что из-за меня кто-то умрёт. Гермиона повернулась к нему. — Ты не подведёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю. Она достала из кармана монету на цепочке — ту, что дал Драко — и протянула Гарри. — Надень это. Не снимай в лабиринте. — Что это? — Защита. От тех, кто может залезть в голову. — Откуда это у тебя? — он поднял на неё глаза. — Не спрашивай, — сказала она. — Просто доверься. Гарри посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и надел цепочку на шею. — Если я не вернусь… — начал он. — Вернёшься. — А если? — Не говори таких слов. Он замолчал. — Ты лучший друг, который у меня был, — сказал он. — Спасибо. — Не за что, — ответила Гермиона. Она откинулась на спинку дивана, положила голову на подушку и закрыла глаза. Гарри сделал то же самое. Они сидели так, плечо к плечу, и тишина не была угнетающей — она была тёплой. Гермиона не помнила, как заснула. Но когда открыла глаза, за окном уже серело. --- В спальне Слизерина, в комнате, где было темно и тихо, Драко лежал на кровати и сжимал в руке вторую монету — точно такую же, какую отдал Гермионе. Он смотрел в потолок и шептал: — Надеюсь, ты не врёшь насчёт второго шанса. Ветер за окном завыл, но ответа не было. --- А в комнате Беллатрисы горела одна свеча. Она сидела на подоконнике, смотрела на чёрное озеро и улыбалась — не холодно, не насмешливо, а задумчиво. — Завтра, — прошептала она. — Завтра всё изменится. Она не знала, как именно. Но чувствовала — близится что-то большое.