когда зажигаются метки

После того как Гарри вернулся с телом Седрика, Хогвартс замер. Не той тишиной, когда всё спокойно, а той, что бывает после взрыва — когда уши ещё заложены, а в голове звенит, и ты не понимаешь, жив ты или уже нет. Студенты ходили по коридорам бледные, говорили шёпотом, а в Большом зале на месте, где всегда сидели хаффлпаффцы, зияла пустота. Седрик был их гордостью, их капитаном, их надеждой. И теперь его не стало. Гермиона не спала вторую ночь. Она сидела в гостиной Гриффиндора у потухшего камина, поджав колени к груди, и смотрела на серые угли. Рядом на диване спал Рон — он отключился около трёх часов ночи, уронив голову на подлокотник, и теперь тихонько посапывал. Гарри был в лазарете. Дамблдор разрешил ему остаться там до утра — сказал, что нужно наблюдение, но все понимали: он просто боялся оставлять Гарри одного. Гермиона не пошла с ними. Слишком много мыслей роилось в голове, и они не давали ей покоя. Она думала о Гарри. О том, как он выглядел, когда вернулся — бледный, дрожащий, с глазами, которые видели что-то настолько страшное, что обычный человек сошёл бы с ума. Она думала о Роне — о том, как он сжимал её руку на трибунах, когда Гарри не появлялся из лабиринта. О том, как он побежал к Дамблдору, не дожидаясь, пока она скажет хоть слово. И она думала о Беллатрисе. Странная девчонка. Враг. Пожирательница. Но почему-то она не могла выкинуть её из головы. Её голос, её слова, её взгляд — холодный, просчитывающий, но не злой. «Скоро всем придётся выбирать. Ты умнее. Ты сильнее. Ты видишь оттенки». Гермиона не понимала, чего Беллатриса добивалась. Не верила, что та просто хотела поговорить. Но хуже всего было другое: где-то глубоко, на самом дне, она чувствовала, что Беллатриса не врала. Она действительно верила в то, что говорила. И это пугало больше, чем любые угрозы. --- Утром Гермиона проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. — Вставай, — голос Джинни был хриплым, будто она не спала всю ночь. — Гарри уже в Большом зале. Он просил тебя прийти. Гермиона села, протёрла глаза. В гостиной было светло — кто-то уже зажёг свечи, и их свет отражался в начищенных до блеска подсвечниках. Рон исчез — на диване осталась только скомканная мантия и отпечаток его головы на подушке. — Который час? — Половина девятого. Завтрак уже начался. Гермиона встала, поправила мантию и пошла к выходу. --- Большой зал не был похож на себя. Обычно в это время здесь стоял шум — стучали ложками, перекрикивались через столы, спорили о квиддиче и домашних заданиях. Сегодня всё было иначе. Студенты сидели тихо, почти не ели, и только изредка перешёптывались, косясь на учительский стол. Даже слизеринцы, которые обычно громче всех обсуждали новости, сегодня молчали. Пэнси Паркинсон сидела с красными глазами, будто плакала всю ночь. Крэбб и Гойл жевали пирожные без всякого аппетита, глядя в одну точку. А Драко… Драко не было. Гарри сидел на своём обычном месте — между пустующим стулом Рона и Гермионой. Когда она села рядом, он даже не поднял головы. Его руки лежали на столе, сжатые в кулаки. Перед ним стояла тарелка с остывшей кашей, которую он не тронул. — Ты как? — спросила она тихо. — Нормально, — ответил он, но по голосу было понятно, что это не так. Она не стала давить. Просто сидела рядом и смотрела, как он ковыряет вилкой холодную кашу, размазывая её по тарелке. Рон появился через десять минут — красный, запыхавшийся, с мятой мантией. — Проспал, — буркнул он, плюхаясь на стул. — Джинни даже водой меня облила, прежде чем я проснулся. Гермиона хотела улыбнуться, но не смогла. --- После завтрака Дамблдор объявил, что занятия отменяются на три дня. — В связи с трагическими событиями, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по залу. — Прошу вас отнестись к этому с пониманием. Никто не спорил. Даже слизеринцы молчали. Только Пэнси всхлипнула, и кто-то из старшекурсников положил руку ей на плечо. Гермиона вышла из зала вместе с Гарри и Роном. Они шли по коридору, не говоря ни слова, и только когда свернули к пустому классу, который давно стал их штабом, Гарри остановился. — Я должен кое-что рассказать, — сказал он. Они зашли внутрь. Гарри сел на край парты, обхватив голову руками. Гермиона и Рон сели напротив, на старые стулья, которые помнили ещё их первые собрания. — На кладбище, — начал Гарри, и голос его дрожал. — Их было много. Пожирателей. Они стояли вокруг, смеялись, когда он меня мучил. А потом… потом он приказал им надеть маски. Чтобы я не видел их лиц. Но один не успел. — Кто? — спросил Рон. — Люциус Малфой, — Гарри поднял голову. — Он был там. И другие. Многие, чьи имена ты знаешь. Я видел их. Запомнил их лица. Рон побледнел. Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Драко знает? — спросила она. — Не знаю, — ответил Гарри. — Но его отца видели. Теперь все увидят. Дамблдор сказал, что Министерство не сможет скрывать правду. Рано или поздно. Они сидели в тишине, и каждый думал о своём. Рон — о том, что его отец, Артур Уизли, работал в Министерстве и теперь будет на передовой. Гарри — о том, что Волан-де-Морт вернулся и будет охотиться на него до конца его дней. Гермиона — о том, что Беллатриса сказала ей в коридоре. И о Драко, который, возможно, знал больше, чем показывал. --- Три дня прошли как в тумане. Гермиона почти не выходила из гостиной — только в библиотеку и обратно. Она читала всё, что могла найти о Пожирателях смерти, о Волан-де-Морте, о том, как защитить себя от тёмной магии. Но мысли разбегались, строчки сливались, и она закрывала книгу, так и не запомнив ни слова. На второй день после похорон Седрика в Хогвартс приехала его семья. Они ходили по замку бледные, с красными глазами, и профессор Макгонагалл вела их за руку, как слепых. Гермиона видела их из окна библиотеки. Отец Седрика — высокий мужчина с седыми висками — смотрел на озеро и не двигался с места целый час. Мать плакала, закрыв лицо руками, и её плечи вздрагивали. Гермиона отвернулась. Ей стало душно. На третий день Дамблдор устроил поминальный ужин. Все студенты собрались в Большом зале, одетые в парадные мантии. Свечи горели тускло, и в воздухе пахло ладаном. Дамблдор говорил о Седрике, о его храбрости, о том, что смерть не должна быть напрасной. Когда он закончил, зал погрузился в тишину. А потом кто-то из хаффлпаффцев зажёг свечу в память о Седрике, и все остальные сделали то же самое. Гермиона смотрела на море огней и чувствовала, как слёзы текут по щекам. --- На четвёртый день занятия возобновились. Профессора вели уроки как обычно, но в их голосах появилась какая-то новая нотка — будто они ждали чего-то. Студенты перешёптывались, передавали друг другу «Ежедневный пророк», где на первой полосе красовалась фотография Волан-де-Морта. Министерство всё ещё отрицало его возвращение. — Они идиоты, — сказал Рон, прочитав очередную статью. — Просто идиоты. — Они боятся, — ответила Гермиона. — Страх делает людей глупыми. Гарри молчал. Он почти не разговаривал в последние дни, и это было страшнее любых слов. Он сидел на уроках, смотрел в окно и не слышал профессоров. Даже когда Снейп вызвал его к доске, он стоял и молчал, пока Гермиона не начала шептать ему ответы. — Поттер, вы слышите меня? — рявкнул Снейп. Гарри кивнул, но ничего не сказал. Снейп отправил его на место без оценки. --- В пятницу вечером, за два дня до отъезда, Гермиона пошла в библиотеку. Ей нужно было вернуть книги, которые она брала для подготовки к Турниру. Турнир закончился. Кубок отдали родителям Седрика. Гарри не получил ничего, кроме кошмаров и воспоминаний. В библиотеке было почти пусто. Мадам Пинс протирала пыль с дальних стеллажей и не обращала внимания на студентов. Только несколько человек сидели за столами, склонившись над книгами. Гермиона прошла к стеллажу с защитной магией, поставила книги на место и уже повернулась, чтобы уйти, когда увидела Беллатрису. Она сидела за столом в дальнем углу, поджав ноги, и читала какую-то старую книгу в кожаном переплёте. На подоконнике лежал её плащ, а рядом стояла кружка с остывшим чаем. Она выглядела уставшей — тени под глазами, волосы небрежно собраны в хвост — но при этом спокойной, как будто всё, что произошло, её не касалось. Гермиона хотела уйти, но Беллатриса подняла голову. — Грейнджер, — сказала она. — Зайди. Не бойся. — Я не боюсь. — Тогда зайди. Гермиона подошла и села на стул напротив. Беллатриса закрыла книгу и положила руки на стол. Её пальцы были тонкими, с коротко остриженными ногтями — никакого маникюра, никаких украшений. Только кожа да кости. — Ты хотела что-то сказать? — спросила Гермиона. — Нет, — Беллатриса покачала головой. — Я просто сижу. Читаю. Дышу. Иногда это помогает. — Помогает от чего? — От мыслей. Гермиона молчала. Она не знала, что сказать. Не знала, зачем осталась. Но что-то не давало ей уйти. — Ты знала, что Люциус Малфой был на том кладбище? — спросила она. — Догадывалась, — Беллатриса пожала плечами. — Он всегда был предан Лорду. Слишком предан. Это его и погубило. — Ты не боишься, что тебя тоже поймают? — А меня ловить не за что, — Беллатриса усмехнулась. — Пока. — А когда будет за что? — Тогда будет поздно бояться. Она смотрела на Гермиону, и в её глазах не было ни злобы, ни насмешки. Было что-то другое — усталость, смешанная с любопытством. — Ты изменилась, Грейнджер, — сказала она. — Раньше ты смотрела на меня как на врага. А теперь… как на человека. — Ты человек. — Ты первая, кто это говорит. Гермиона хотела ответить, но не успела. Беллатриса встала, взяла книгу и плащ. — Увидимся в следующем году, — сказала она. — Если, конечно, мы оба до него доживём. Она ушла, не оглядываясь. --- За неделю до конца учебного года Дамблдор собрал всех студентов в Большом зале. Он говорил о Седрике, о его храбрости, о том, что смерть не должна быть напрасной. Он говорил о единстве, о том, что только вместе они смогут противостоять тьме. — Война началась, — сказал он под конец. — Я не хочу вас обманывать. Она будет долгой и тяжёлой. Но мы победим, потому что мы правы. В зале было тихо. Гермиона смотрела на Дамблдора и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Надежда. --- Последний день перед отъездом выдался солнечным и жарким. Гермиона упаковывала чемодан, когда в дверь спальни постучали. — Войдите, — сказала она. Джинни просунула голову в щель. — Там к тебе кое-кто пришёл, — сказала она с загадочной улыбкой. — Внизу. — Кто? — Сама увидишь. Гермиона спустилась в гостиную. В кресле у камина сидел Драко. Он поднялся, когда она вошла. Выглядел он лучше, чем в прошлый раз — отдохнувший, спокойный. Только глаза оставались такими же серьёзными, как в ту ночь у окна. — Я пришёл попрощаться, — сказал он. — Мы увидимся в следующем году. — Если я вернусь. Гермиона нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? — Отец в Азкабане, — сказал Драко. — Мать боится, что Лорд накажет всю семью. Она хочет уехать. Спрятаться. — А ты? — Я остаюсь. Он подошёл ближе. — Ты говорила, что я могу выбрать. Я выбираю. Гермиона смотрела на него и не верила своим ушам. — Ты остаёшься в Хогвартсе? — Да. — Драко, если Волан-де-Морт узнает, что ты не на его стороне… — Он узнает, — перебил Драко. — Но я не буду прятаться. Я не будет лгать. Я устал. Она молчала, глядя на него. Он выглядел по-другому — не как папенькин сынок, не как слизеринский задира, не как враг. Он выглядел как человек, который принял решение. — Я не знаю, что будет, Грейнджер, — сказал Драко. — Но я хочу попробовать стать лучше. Спасибо тебе. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Гермиона смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то меняется. --- Поезд «Хогвартс-экспресс» отходил от платформы в шесть часов вечера. Гермиона сидела в купе с Гарри и Роном. Гарри смотрел в окно, Рон жевал шоколадную лягушку. Всё было как обычно — но всё было по-другому. В коридоре за дверью кто-то плакал — может быть, первокурсница, которая впервые видела смерть. Где-то в соседнем купе близнецы Уизли спорили о чём-то, но голоса их звучали приглушённо, без обычного веселья. — Я хочу кое-что сказать, — начал Гарри, когда поезд тронулся. Они посмотрели на него. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Я бы не выжил без вас. — Ты бы выжил, — ответил Рон. — Ты всегда выживаешь. — Не всегда, — тихо сказал Гарри. — Седрик не выжил. В купе повисла тишина. — Мы справимся, — сказала Гермиона. — Вместе. Гарри кивнул. Они сидели, смотрели на проплывающие поля и леса, и никто не говорил ни слова. --- Июль На платформе 9 и три четверти их встретили родители. Гермиона обняла маму, потом папу, и почувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не плакала с того самого дня, когда Гарри вернулся с кладбища. А теперь слёзы лились сами, и она не могла их остановить. — Всё будет хорошо, — сказала мама, гладя её по голове. — Всё будет хорошо. Гермиона знала, что это неправда. Но она кивнула. --- Дома её ждала тишина. Мама и папа не знали всей правды. Они знали, что Турнир закончился, что один мальчик погиб, что Гарри снова был в центре событий. Но они не знали о Волан-де-Морте. Не знали, что война началась. Не знали, что их дочь была на волосок от смерти. Гермиона не стала им рассказывать. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. Вокруг были книги, плакаты, фотографии друзей — всё, что напоминало о школе. Но школа осталась там, за горизонтом, а здесь, в этом мире, где никто не знал о магии, она чувствовала себя чужой. Она взяла с тумбочки письмо, которое пришло накануне отъезда. Оно было без подписи, но почерк она узнала. «Я выбрала, — было написано в письме. — А ты?» Она перечитала его три раза и положила обратно. Ответа у неё не было. --- Первые две недели лета тянулись медленно, как патока. Гермиона просыпалась, завтракала, читала, помогала маме по дому, ужинала, смотрела телевизор и ложилась спать. Иногда она выходила в сад и сидела на скамейке под яблоней, глядя на небо. В такие минуты ей казалось, что ничего не случилось. Что Турнир был сном. Что Гарри никогда не возвращался с мёртвым телом в руках. Но потом она вспоминала. И снова плакала. Она писала письма Гарри и Рону, но получала ответы редко. Гарри писал, что всё нормально, но она знала — это неправда. Рон писал, что его отец пропадает на работе сутками и что мать плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит. --- В середине июля Гермиона получила письмо от Джинни. «Гермиона! Ты не поверишь, что случилось. Гарри живёт у нас. Дамблдор попросил, чтобы он переехал к нам на остаток лета. Сириус тоже здесь. Он не сидел в Азкабане, он сбежал. Это долгая история. Приезжай, когда сможешь. Мы все скучаем. Джинни». Гермиона перечитала письмо три раза. Потом пошла к родителям и сказала, что её пригласили к Уизли на неделю. Родители не возражали. --- Нора встретила её запахом свежего хлеба и чего-то жареного. Миссис Уизли выбежала навстречу, обняла так крепко, что затрещали кости, и тут же потащила на кухню кормить. Артур Уизли сидел за столом с газетой и выглядел уставшим, но при виде Гермионы улыбнулся. — Рад тебя видеть, дорогая, — сказал он. — Как ты? — Жива, — ответила Гермиона. — Это главное. Гарри был в саду вместе с Роном и Джинни. Когда он увидел Гермиону, его лицо на секунду просветлело. Они обнялись молча, и она почувствовала, как дрожат его руки. — Ты как? — спросила она. — Живу, — ответил он. — Как и ты. Они сели на траву, и Гарри рассказал ей о Сириусе, о том, как тот сбежал, о том, что теперь они живут вместе у Уизли. Он говорил быстро, будто боялся, что если замолчит, то снова начнёт думать о кладбище. Гермиона слушала, кивала и чувствовала, как внутри неё успокаивается что-то, что было напряжено всё лето. --- Через несколько дней к Уизли приехал Сириус. Он выглядел постаревшим, с сединой в волосах и глубокими морщинами вокруг глаз. Но в его взгляде была какая-то дикая, почти мальчишеская энергия. — Вы не представляете, как я рад, что всё это дерьмо кончилось, — сказал он, пожимая руки Гарри и Гермионе. — Сидеть в доме своей матери и ждать, пока тебя поймают — это не жизнь. — А что теперь? — спросил Гарри. — Теперь будем бороться, — Сириус усмехнулся. — Вместе. Он посмотрел на Гермиону. — Ты — Грейнджер? Та самая, что умнее всех в школе? — Я стараюсь, — ответила Гермиона. — Дамблдор о тебе много говорил. Говорит, ты будешь играть важную роль в этой войне. Гермиона смутилась. — Я просто ученица. — Нет, — Сириус покачал головой. — Ты не просто ученица. Ты — одна из тех, кто будет на передовой. Привыкай к этой мысли. --- В последнюю неделю июля Гермиона получила ещё одно письмо. На этот раз без обратного адреса, но с печатью, которую она узнала. «Грейнджер. Я знаю, что ты у Уизли. Будь осторожна. За вами следят. Не доверяйте незнакомцам. И помни — я не враг тебе. Б.Б.» Гермиона сжала письмо в руке. Она не знала, верить ли Беллатрисе. Не знала, стоит ли. Но что-то подсказывало ей: Беллатриса не врёт. Она спрятала письмо в карман джинсов и пошла искать Гарри. --- Август выдался жарким и душным. Они почти не выходили из дома — миссис Уизли боялась, что за ними следят. Но иногда, по вечерам, когда солнце садилось и воздух становился прохладнее, они сидели в саду и смотрели на звёзды. — Как ты думаешь, что будет в следующем году? — спросил Рон однажды. — Я думаю, будет хуже, — ответила Гермиона. — Война только начинается. — Ты всегда такая оптимистка. — Я реалистка. Гарри молчал. Он лежал на траве, смотрел на небо и, казалось, не слышал их. — Гарри? — окликнула его Гермиона. — Я думаю, — сказал он. — Думаю о том, что он сказал на кладбище. Что у нас есть время. Что он даёт нам время. Чтобы мы набрались сил. А потом раздавит нас. В саду повисла тишина. — Не раздавит, — сказала наконец Гермиона. — Потому что мы сильнее. Мы сильнее, потому что мы вместе. Гарри повернул голову и посмотрел на неё. — Ты правда в это веришь? — Верю. Он кивнул и снова уставился на звёзды. --- За два дня до возвращения в Хогвартс Гермиона сидела в своей комнате и упаковывала чемодан. На кровати лежала школьная мантия — старенькая, выцветшая, с заплаткой на рукаве. Она провела пальцами по ткани и почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. Скоро она вернётся. В Хогвартс. К своим друзьям. К своей жизни. Она взяла с тумбочки письмо от Беллатрисы и перечитала его в последний раз. «Я не враг тебе». Может быть. А может, и нет. Но Гермиона решила, что даст Беллатрисе шанс. Один. Она спрятала письмо в книгу на полке и закрыла чемодан.