Три метра в секунду

      Научится жить с гипсом было трудно. Без чьей-либо помощи Аделия передвигаться не могла. Так что большую часть времени она проводила в кровати.       Мама с папой обрывали телефон всю ночь, писали везде, где только можно. Но лишь на утро Аделия нашла силы и смелость ответить маме. Аделя: Мамуль, всё хорошо. Во время тренировки сломала ногу. Решили сняться. Так будет лучше. Папе так и передай. Я пока не настроена с кем-то говорить.

Мама:

Держись там, милая❤️

Мы с папой очень переживаем. Если что, пиши. Знай, что для нас ты всё равно наша звездочка 🌟

      «Наша звездочка»… Сколько Аделия себя помнила, мама с папой всегда называли так её. Родители всегда любили свою дочь, верили в её успех. И от этого было обиднее. Будто она подвела их, не оправдала надежд, хотя знала, что это не так…       В палату вновь вошла медсестра. А за ней — грустно улыбающийся Петя и более радостный Малинин. Женщина вновь что-то сказала и покинула палату.       — Привет, — Первой заговорила Аделия, явно повеселев и отложив телефон. — Не думала, что вы придёте.       — А почему нет? Чего тебе тут сидеть одной?       После этих слов Петя подошёл к койке и обнял её, растрепанную и слегка расстроенную. Илья же стоял у двери, как бедный родственник, пытаясь собрать все известные ему русские слова в кучу, из которой получилось бы предложение.       — Тебе лучше? Немного?       Аделия рассмеялась, опустив Петю.       — Бывало и лучше. Но спасибо за беспокойство. Так для чего пришли? Молчать будем?       — Вообще-то нет, — Петя забрал у Ильи пакет. — Тебе ведь понравились те батончики, которые я положил тебе?       — Только не говори, что ты…       — Нет, я купил тебе батончики той же марки, но с другим вкусом. Нашёл с киви. Устраивает?       — Ладно уж. Давай.       Но вместо двух-трех батончиков из плотного пакета на больничное одеяло посыпались бутылка холодного чая, шоколадки, пачки с печеньем. Ну и обещанные угощения тоже были, Петя умел держать обещания. Аделия с раскрытыми от шока глазами принялась разгребать эту гору. Илья был удивлён не меньше. С Петросян они думали примерно об одном и том же: «Сколько тут, мать его, калорий?» Но Петя, будто читая её мысли, торопливо ответил:       — Ешь, не задумывайся. Тебе сейчас не о белках, жирах и углеводах думать нужно. А о том, как бы без проблем восстановиться. В конце-концов, как я слышал, вас тут не очень кормят.       — Ты перегибаешь палку, — Заметила Адель, сгебая дары в кучу.       Пете и Аделе было легко друг с другом общаться. Естественно, они знали друг друга так долго и виделись чаще. Но вот Илья не вышел из состояния бедного родственника, молча сидя на стуле, пока двое друзей вполне неплохо проводили время. Лишь через десять минут безмолвного сидения, Малинин стал вставлять свои редкие комментарии по тому или иному поводу. Но молчал он не только потому, что не хотел вклиниваться в чужой разговор, а от того, что русский его за четыре года не улучшился, а наоборот ухудшился. Не хотелось позориться одним словом. Но от молчания была своя польза.       — Я — малявка? Договорились же не обзываться, фонарный столб, — Возмутилась Аделия, заливаясь таким смехом, что, казалось, зазвенел воздух. И Петя подхватил эти же эмоции.       — Малявка? Почему малявка, понятно. А почему ты назвала Петю «фонарный столб»? — Спросил Илья.       Аделия успокоилась, рукой проводя по лбу.       — На прошлом «Русском вызове» Пете нанесли грим так плохо, что под глазом у него было такое пятно, что оно напоминало синяк под глазом. Ну, фонарь, проще говоря. Поэтому и фонарный столб.       Но такого же взрывного смеха у Ильи эта шутка не вызвала. Он лишь хмыкнул и пожал плечами.       Час ещё троица просидела в палате. А все потому, что Петя заплатил нужную сумму врачам, чтобы те дали на посещение больше времени, чем обычно. И, уходя из палаты, он в посмотрел на Аделию украдкой и попытался скрыть улыбку, расплывающуюся по лицу.       — До скорого, Адель.       — До сви-дания.       — Пока, ребят. Спасибо, что пришли.       Аромат антисептика сменился резким морозным воздухом. Илья натянул капюшон толстовки на свою светлую голову и достал из кармана футляр с имиджевыми очками в прозрачной оправе. Малинин носил их во время любой прогулки. Так он думал, что сможет скрыть свой настоящий вид. Петя же не утруждался сокрытием своей личности. Он лишь тяжело вздохнул, выпуская изо рта клубы белого пара.       — Ты все время смотрел на неё, как влюблённый, — Буднично заметил Илья, специальной салфеткой протирая очки.       Петя остановился, с трудом оборачиваясь назад. Малинин старательно тёр линзы, даже прикусив язык от сосредоточености. Напряжение постепенно покинуло плечи русского фигуриста.       — Не без этого.       Петя не стал отнекиваться. Не один Илья замечал его не совсем дружеское отношение к Аделии. Сначала вопросы появились у Вероники Анатольевны. Она уж точно помнила первый романтический опыт подопечного и слишком тревожилась.       «Петя, у тебя снова эта котовасия началась? Помнишь, что в прошлый раз было? Не подумай, я не отговариваю. Просто волнуюсь. Не хочу второй части Мерлезонского балета.»       Но в начале этого сезона этот взгляд стали замечать и окружающие, даже Лена, которую не интересовали «вопросы межличностных взаимодействий». Петя привык слушать подтрунивания в свой адрес от друзей и товарищей по льду. Главное, что Аделия этого не замечала. И слава богу. Дружба от этого не пострада. А ей Петя дорожил слишком сильно.       — Так почему ты не предложишь встречаться her out?       Илья наконец надел очки на нос, поднимая глаза на Петю. Он вновь стоял спиной.       — Эй, что с тобой?       Но Петя молча сел на лавочку. Илья же приблизился, пытаясь будто заглянуть в лицо друга.       — Да что с тобой? Чего злой?       Парень вздохнул, поднимая глаза на Илью. А там, — нет, не злость — страх. Но не животный, нет. Это было похоже на тот лёгкий, но затянувшийся испуг, который человек чувствует, если, например, рядом с ним что-то с шумом упадёт.       — Слушай, друг, если дело в Лизе, то давно пора её забыть. Эта история не достойна, чтобы ты вспоминал это. Отпусти эту женщину.       — Илья, если бы все было так просто, я бы уже все ей сказал. Но дело не в этом.       — В чём тогда?       Малинин сел рядом с Петей, локтями облокотившись на колени. Гуменник сначала старательно отводил глаза, но, когда заговорил, нашёл силы смотреть непосредственно на собеседника.       — С Лизой не всё так просто было. Я об этом никому не рассказывал, но тебя я слишком хорошо знаю, поэтому понимаю, что ты вряд-ли расскажешь о моей личной жизни на каком-нибудь интервью.       — Я правда не расскажу.       Очевидно, Петя не был готов к этому разговору. Будто Малинин вытягивал из него эту информацию силой. Но никто не давил. Петя сам начал этот разговор про Лизу. Так что и отнекиваться бессмысленно, хотя где-то чуть ниже сердца все равно ныло и клокотало чувство, похожее и на вину, и на страх, и на злость.       — Лиза первая начала ко мне лезть. Проявлять знаки внимания. А я повёлся.       Петя тяжело вздохнул, но продолжил.       — Мы начали встречаться. Сначала любовь-морковь, все дела. Потом новый сезон. Я вышел на соревнования, а она нет. Закончила карьеру. Мы стали видеться реже. На нас обоих это сильно повлияло. Мне казалось, что я жить без неё не могу, хотел летом сделать предложение. Лиза же наоборот — стала ужасно ревновать, не просила, а требовала, чтобы у нас было больше совместных фотографий, больше совместных прогулок. А мне пофигу. Я влюбился. В марте я попытался намекнуть на венчание, брак и все вытекающие. Ей всё равно. Подавай совместные фото. Меня это стало смущать. Как будто кроме фоток со мной ей ничего не нужно. Влад Дикиджи, ты его помнишь, посоветовал мне с ней поговорить. Ну я и спросил, почему у нас всё так странно. Думал, что она поменяется…       И тут Петя стал резко говорить быстрее, будто кто-то невидимый его торопил.       — А она поменялась в лице и со всей серьезностью спросила: «Ты дурак, или где? Неужели, ты серьезно думаешь, что я с тобой будущего хочу?»       На этих словах Илья поперхнулся слюной. А Петя, вдыхая морозную свежесть улицы, продолжал.       — И у меня будто глаза открылись. Ничего серьёзного она со мной изначально не планировала. Встречалась только для того, чтобы после завершения карьеры о ней говорили. Видите ли, страна с ней плохо обошлась, не дала запомниться. Только я тут причём?       — Не причём, — Торопливо ответил Илья, с испугом глядя на и злого, и разбитого друга.       — Вот именно! — Громко заорал русский спортсмен. Его американский товарищ аж подскочил. — Она меня никогда не любила. А в социальных сетях играла по уши влюблённую. А всё для чего? Чтобы кому-то что-то доказать? Какую-то мнимую значимость? Так сошлась бы назад с Андреем. Но нет! Андрея никто не помнит. Зачем ворошить прошлое? Лучше прицепиться ко мне и разбить сердце.       Петя в тот же миг схватился за голову, согнувшись так, будто хотел закрыться от всего мира.       — Ты боишься, что Аделия будет такой же, как она? — Спросил Илья, положив руку на спину друга.       — Нет, Аделя не такая. Она более искренняя. Я чувствую от неё больше отдачи в дружбе, чем от Лизы в этих недоотношениях.       — Почему ты не предложишь встречаться ей? — Повторил вопрос Илья.       — Мне перед ней стыдно. В двадцать шестом году я видел, что я ей симпатичен. Но вместо неё выбрал Лизу, которой был до лампочки.       — «До лампочки»? — Переспросил Илья, не понимая значения фразеологизма.       Петя моментально успокоился, выдыхая.       — Ну это значит «всё равно».       — А-а-а, — Протянул Илья.       Парни сидели на обледеневшей лавочке ещё полчаса, не заботясь о дальнейшем состоянии почек. Но когда холод добрался до позвоночника, то разошлись, обменявшись рукопожатиями…       Аделия не ожидала, что покончит со всеми сладостями к следующему утру. Петя был прав в двух вещах: кормили в больнице ужасно, а сладости ей фигуру сейчас не испортили бы. Так что он стал носить ей все больше и больше вкусностей. И так до вторника.       Пятого февраля Аделю выписали. Неизвестно, что именно послужило причиной столь быстрой выписки. То ли французы просто не хотели держать при себе участницу олимпийских игр, то ли история с коляской послужила веским аргументом, чтобы поскорее избавиться от русской. Случай этот достоин внимания.       Четвёртого февраля, в понедельник, во второй половине дня, навещать Аделию пришли Петя (куда уж без него?) и Лена. По началу посещение было вполне спокойным. Костылева передала подруге сборник рассказов Чехова, так что палата быстро зазвучала выразительным чтением Пети и шуршанием бумаги. К сожалению, таким темпом троица смогла осилить лишь «Лошадиную фамилию», и подобного рода развлечения наскучили. Тогда Аделя решила, что стоит похвалиться товарищам, как она сама научилась садиться в коляску и передвигаться в ней. И чтобы доказать, что получается у неё это более чем хорошо, девушка решила продемонстрировать умения в коридоре, который во время обеда пустовал. На первый взгляд, шло всё вполне безопасно. Лена успевала лишь громко вздыхать, а Петя ловить микроинфаркты на любом резком повороте. Однако скоро Петросян вошла в азарт и, погрязнув в его пучине, не заметила, как на всей скорости врезалась во врача — старичка с чёрной рубашкой под белым халатом, на груди которого, с левой стороны, красовался пин-значок с мумми-тролями. Больше всех извинялся Петя, ведь его английский был на голову выше, чем у девушек. Думали, что вопрос решён. Но француз, видимо, оказался злопамятным.       — Почему меня не удивила эта история? — Спрашивала саму себя Этери Георгиевна, вывозя ученицу на коляске из больницы. Вещи Адели на себя водрузил Гуменник. Вообще, изначально только Тутберидзе хотела забрать ученицу, но Петя сам напросился на помощь. — Адель, ты везде врагов нажить способна.       — Да знаю я, — Ворчала девушка в ответ, обхватив локти ладонями. — Этери Георгиевна, ну правда, хватит. Я и сама доеду.       — Ага! Чтоб ты ещё одно ДТП спровоцировала? Сиди, не рыпайся. Тебе же лучше будет.       По дороге в гостиницу, где жили атлеты, все молчали. Адель от обиды, Петя от страха, а Этери по привычке…       Номер Адели встретил её не выветрившимся ароматом духов с розовым перцем. Туда она въехала сама, там её уже ждали её вещи, спортивная сумка и… костыли? Девушка подъехала ближе, протянув руку к ним. Костыли были самыми обычными стальными с резиновой подкладкой для удобства. Видимо, кто-то позаботился о ней. Аделия попыталась встать на них. Но тщетно. Как бы она не пыталась перемещать вес на правую ногу, боль из левой все равно ощущалась слишком остро. Пять раз она вставала и столько же падала. Когда она попыталась в шестой, в дверь номера постучали.       — Адель, я тебе сумку принёс, — Раздался голос Пети, глушимый дверью.       — Входи, всё нормально.       Петя вошёл внутрь медленно, пытаясь не задеть сумкой косяк, пока она висела на его широком плече.       — Костыли пробуешь? Мы все скинулись и купили. Как тебе? Удобные?       — Вот не знаю. Я ещё не научилась.       — Хочешь помогу?       — Давай!       Петя скинул сумку на пол и поспешно подошёл к ней.       — Ты главное ходить не бойся. Я поймаю, если что. И на больную ногу не опирайся.       Мучались ребята долго, а всё из-за привычки Адели вставать на левую ногу. Но всё же, ей это удалось, пока Петя носился вокруг, словно обезумевший.       — Вот. Не страшно ведь?       — Нет. И запомни: я не из пугливых.       — «Не из пугливых» — это ведь из «Мамы», где Гурченко играла?       — Да.       — А ты ведь знаешь, что она во время съёмок сломала ногу, и снималась в гипсе? А вы похожи. Обе поломались на льду, но обе не сдаются. Но на лед я не призываю тебя выходить. Всё же, твоё здоровье мне слишком дорого. Ну как, стоять привыкла?       — Не очень. Всё ужас как болит.       — Присядь. Нельзя перетруждаться.       Ни к чему это обучение не привело. Аделя слишком боялась сделать хоть шаг. Зато научилась устойчиво стоять, что было победой, хоть и маленькой.       Петя покинул её поздно, когда солнечный круг, словно одна большая бело-желтая тарелка, закатился за горизонт. Парень продвигался по гостинице как можно осторожнее, будто из-за любого угла мог выскочить маньяк с ножом. Ну или злая Вероника Анатольевна. И это было вероятнее всего. Петя уже почти добрался до своей двери, как вдруг его окликнули:       — Петенька.       Он обернулся назад. А там, в белой сборной куртке с сине-красным узором стояла Дайнеко. Гумменик узнал её на по лицу, по позе. Вероника Анатольевна всегда упирала руки в боки, когда злилась.       — Здрасте.       — Я утром невнятно выразилась? Тренировка твоя была в с двенадцати до часу. Ты где был?       Тренер не кричала. Никогда-никогда. Она давила по-другому. Взглядом. Таким, какой мог быть лишь у тренера.       — Я заносил Аделе сумку с вещами, помогал на костыли учтиться вставать.       — Ах, вот как! Теперь-то все понятно. Парень, у тебя соревнования или отпуск? Понимаю, двадцать семь лет, хочется и о семье подумать. Но только не сейчас. После хоть что делай. Но ведь не я эту медаль хотела. А ты. Ты на эту Олимпиаду сам захотел податься. Так что давай не будем бросать всё на полпути…