Горячий шоколад без сливок

Соня проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Сначала она подумала - сон. Такое часто снилось раньше: чья-то тёплая рука, осторожные пальцы, спутанные пряди. Но во сне всегда было темно, а здесь в щель между шторами пробивался серый, утренний свет. Девушка не открывала глаза. Боялась, что видение исчезнет. Рука была настоящей. Тёплой. Пальцы двигались медленно, не запутываясь в прядях, время от времени касались виска, спускались к щеке - и снова поднимались. -Ты спишь?- тихо спросила Варя. Голос был хриплым после ночи на диване, но в нём не было усталости. Только что-то тёплое, от чего у Сони защипало в носу. -Уже нет,- ответила она, не открывая глаз.- Не останавливайся. -Хорошо. И Петрович продолжила. Медленно, невесомо. Соня лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как тает в груди комок, который сжимался там последние три дня. Как отпускают плечи. Как боль в ключице отступает на второй план - не уходит, но перестаёт быть главной. -Ты не ушла,- сказала Соня наконец, открывая глаза. Петрович сидела рядом на диване, поджав ноги. Её волосы рассыпались по плечам, глаза были ещё сонными, но внимательными. На ней была та же чёрная футболка, что и вчера. -Я обещала остаться.- ответила Варя. -Я думала, ты уйдёшь, когда я усну. -Мы так не договаривались. Соня попыталась сесть - и поморщилась. Левая рука всё ещё болела, но уже не так остро, как ночью. Тепло от бутылки с водой, теперь уже остывшей, помогло. Ключица ныла глухо, но терпимо. -Как ключица?- спросила Петрович, убирая руку с её волос. -Лучше. -Не ври. -Немного лучше.- призналась Соня.- Но хотя бы двигать могу. -Дай посмотрю. Варя протянула руку, но Соня перехватила её запястье - осторожно, не больно. -Сначала чай. И, пожалуйста, не надо меня осматривать, когда я не умылась и не чистила зубы. -Я не боюсь твоей нечищеной рожи. -А я боюсь. Чай, Варя. Мятный. И заварку не жалей. Петрович усмехнулась - краешком губ, но светло. Встала, прошла на кухню. Соня слышала, как она гремит кружками, как льёт воду, как заваривает чай - неторопливо, со знанием дела, как будто делала это всю жизнь. Соня закрыла глаза и позволила себе просто лежать. Когда Варя вернулась, Соня уже сидела, привалившись к спинке дивана. Левая рука покоилась на подушке, правая - свободно лежала на пледе. Шаманка поставила кружку на столик. Села рядом. Не вплотную - оставляя пространство. -Ты голодна?- спросила она. -Не очень. -А должна быть. Ты вчера почти не ела. -Откуда ты знаешь? -Я видела тарелку с нетронутым рисом. И холодильник. Пустой холодильник, Соня. Это меня пугает больше, чем твоя ключица. Соня отвела взгляд. -Я просто... не успела сходить в магазин.- сказала она. -Врёшь. -А ты не лезь. -Я не лезу. Я рядом. Соня промолчала. Взяла кружку, отпила глоток. Чай был правильным - мятным, чуть горьковатым, с медовым оттенком. Она не знала, откуда у Вари мёд, но спрашивать не стала. Девушки сидели на кухне. Сделали яичницу. Соня ела медленно, правой рукой, стараясь не испачкать свитер. Варя ела тоже - но больше смотрела на Соню. -Что?- спросила та, почувствовав взгляд. -Ничего. Просто ты красивая, когда не злишься. -Я всегда злюсь. -Нет. Сейчас - нет. Соня опустила вилку. Ей стало неловко - не от комплимента, от того, что Варя сказала это так просто, без намёка, без игры. Как констатируют факт: "Небо серое", "Чай горячий". -Ты странная,- сказала она. -Знаю. -Это не комплимент. -Я не жду комплиментов. Они снова замолчали. Но тишина была другой - не той, колючей, которая разделяла их в первые дни. А тёплой, почти домашней. После завтрака Варя убрала посуду. Соня хотела помочь, но Варя отправила её на диван - "отдыхай, не геройствуй". Девушка не спорила. Села в угол, поджав ноги, и смотрела, как Петрович моет кружки. Варя двигалась плавно, экономно - как человек, который привык работать руками. Соня вдруг подумала, что мало знает о её работе. О том, как она делает пирсинг. О том, как она видит духов. О том, как её живётся с Кехно внутри. -Варя,- позвала она. -Мм? -А ты боишься? -Чего? -Что однажды Кехно не замолчит, а, наоборот, заговорит слишком громко. И ты не сможешь его остановить. Петрович замерла с кружкой в руках. Поставила её в сушилку. Вытерла руки полотенцем. -Боюсь,- сказала она.- Но он никогда не делал мне больно. Он просто... иногда слишком громкий. -А если сделает? -Не сделает. -Откуда ты знаешь? -Он обещал. -Духи держат слово? -Кехно - да. Соня хотела спросить ещё что-то, но не стала. Она посмотрела на Варю, на её спокойное лицо, и верила. Не потому, что была наивной - потому что Варя никогда не врала ей. Даже когда правда была страшной.

***

Пока Варя что-то делала в телефоне, Соня сидела на диване и смотрела в окно. Тополь качал ветками, где-то за стеной играла музыка - сосед сверху включил радио. Обычно утро. Таких у неё было много. Но это почему-то казалось особенным. Она вдруг подумала: "Я хочу, чтобы она осталась. Не на час, не на утро - навсегда". И испугалась этой мысли. Девушки сидели молча. Соня не знала, сколько прошло времени - может, пять минут, может, полчаса. Она смотрела на свои руки, на шнурок на запястье, на бледную кожу с красными пятнами. Потом Соня встала. -Я сейчас.- сказала она и ушла в ванную. Ей нужно было побыть одной. Секунду. Перевести дыхание. Девушка закрыла дверь, прислонилась к стене и посмотрела на себя в зеркало. Бледная. Худая. Синяки под глазами. Красные пятна на щеках - волчанка напоминала о себе. Но что-то было по-другому. Она не могла объяснить - может быть, взгляд. В нём больше не было только пустоты. Появилось что-то ещё. Маленькое, робкое, похожее на надежду. "Ты влипла",- сказала она своему отражению. Зеркало промолчало. Она умылась, почистила зубы здоровой рукой. Расчесала волосы - кое-как, не глядя. Когда вышла, Варя стояла у книжной полки. Не у стола, не у окна - именно у полки. Там, где Соня хранила старые альбомы, которые никто никогда не должен был видеть. -Не трогай,- сказала Соня резче, чем хотела. Петрович обернулась. В руках у неё был старый, потрёпанный альбом - с потёртым картоном, с выцветшей обложкой, на которой когда-то были наклейки с единорогами. Соня узнала его сразу. Сердце рухнуло вниз. -Я не специально,- сказала Варя.- Он упал, когда я вытирала пыль. Я хотела поставить обратно, но он открылся. -Не смотри,- голос Сони дрогнул.- Пожалуйста. Шаманка уже смотрела. На развороте был рисунок. Углём, на серой бумаге. Девушка, стоящая у окна. За окном - ветки тополя. Свет падает на лицо, делая его почти прозрачным. Соня узнала себя. Это был самый страшный рисунок из всех, что она сделала. Потому что на нём она была честной. Не защищённой, не колючей - просто уставшей, просто живой. -Ты это нарисовала?- спросила Варя. -Давно. Не важно. -Это...- Варя замолчала, разглядывая. Водила пальцем над поверхностью, не касаясь.- Это очень хорошо, Соня. Очень. -Не надо. -Что? -Хвалить. Я знаю, что это ерунда. Петрович подняла голову. В её глазах было удивление - и что-то ещё, похожее на боль. -Ерунда?- переспросила она.- Ты видела, что ты нарисовала? Ты передала свет. Настроение. Я чувствую, какая там тишина. И одиночество. И... надежду. Тонкую, как паутина. -Это просто рисунок. -Это не просто. Это талант. Настоящий талант, Соня. Соня отвернулась. Сжала кулаки - правой, потому что левая не слушалась. Ей хотелось вырвать альбом, спрятать, закопать. Ей хотелось расплакаться. -Не надо.- повторила она.- Пожалуйста, Варя. Положи альбом и не говори об этом. -Почему? -Потому что...- Соня запнулась. Слова застревали в горле, как кости. -Потому что кто-то сказал тебе, что это не имеет цены?- тихо спросила Петрович.- Кто-то сказал, что ты бездарна? Соня не ответила. Но молчание было громче любых слов. -Соня. Кто? Девушка подняла глаза. В них стояли слёзы - не те, сухие, которые не проливаются, а настоящие, готовые упасть. -Он,- сказала она наконец. Голос был чужим, безжизненным, как будто она смотрела на себя со стороны.- Бывший. Он увидел мои рисунки. Я тогда только начала рисовать углём, было неумело, но мне нравилось. А он посмотрел и сказал: "Ты думаешь, это искусство?" Это мазня. Никому не нужная. Ты бездарна, Соня. И никчёмна. Кроме меня, ты никому не нужна". Она говорила, а перед глазами вставали старые картинки. Тесная комната. Альбомы, разбросанные по полу. Он топчет их ногами. Рвёт листы. Смеётся. -Я больше не рисовала.- сказала она.- Два года. Раньше я рисовала везде - в школе, дома, на полях в тетрадях. А потом перестала. Сначала он запретил. А потом я сама поверила, что это не имеет смысла. Что я не умею. Что я бездарность. -Он был не прав.- сказала Петрович. -Я знаю. Теперь знаю. Но голос его остался. В голове. Он говорит до сих пор. Каждый раз, когда беру карандаш. Варя молчала. Она смотрела на Соню, и в её глазах росло что-то тёмное - не злость, скорее скорбь. Потом она закрыла глаза на секунду. -Кехно говорит,- начала она, потом открыла глаза и посмотрела прямо на Соню.- Кехно говорит: "Эта девушка видит мир так, как я не умел даже при жизни. Она не бездарна. Она - художник. Просто боится себе в этом признаться. И ей больно, потому что тот, кто должен был защищать, втоптал её дар в грязь". Соня замерла. -Передай ему...- она замолчала. Потом сказала:- Передай ему спасибо. -Он слышит. -Знаю. -Он ещё говорит...- Петрович снова прикрыла глаза.- Он говорит: "Скажи ей, что голос того, кто её обидел, будет звучать всё тише. Каждый раз, когда она возьмёт карандаш. С каждым новым рисунком. Потому что правда громче лжи". Соня выдохнула. Долго, как после бега. -Твой дух - мудрый старик,- сказала она. -Он не старик. Ему было двадцать пять, когда он умер. -Тогда мудрый пацанчик. Варя усмехнулась. -Он обидится. -Передай, что я не хотела. -Он не обижается. Он...- Варя прислушалась к себе.- Он говорит: "Наглая девчонка. Но мне нравится". Соня почти улыбнулась. Шаманка взяла альбом. Открыла его на первой странице. Там была девчонка - маленькая, с косичками, сидящая на подоконнике. За окном - лес. Рисунок был детским, неумелым: пропорции неправильные, линии дрожащие. Но в нём было что-то живое. Свет. -Это ты?- спросила Варя. -Да. Мне было семь. -Ты уже тогда умела. -Я просто рисовала. -Ты просто чувствовала. Петрович перелистывала страницы альбомов. Дальше - ещё и ещё. Девочка с книгой. Кошка на крыше. Портрет одноклассницы - неумелый, но схвачено выражение: нахмуренные брови, упрямый подбородок. Потом - пейзажи, наброски. Было видно, как росла рука, как усложнялась техника, как появлялась смелость. И как всё оборвалось - два года назад. Последние страницы были чистыми. Только бледные следы от карандаша - Соня начинала и бросала, начинала и бросала. Линии, которые никто не увидел. -Почему ты не выбросила альбом?- спросила Варя. Соня долго молчала. -Потому что это - часть меня,- сказала она наконец. Та, которую я потеряла. И которую хотела бы вернуть. Но не знала как. -Она не потеряна. Она здесь. Соня посмотрела на неё. В глазах стояли слёзы - не те, сухие, которые не проливаются, а настоящие, готовые упасть. Она моргала, чтобы их сдержать. -Ты считаешь, что я могу рисовать?- спросила она. -Я не считаю. Я вижу. Это разные вещи. Петрович подошла к столу. На нём среди блистеров, кружек и забытых рецептов лежал простой карандаш. Она взяла его, протянула Соне. -Нарисуй что-нибудь. Прямо сейчас. -Не могу. -Можешь. -Варя... -Соня.- шаманка смотрела ей прямо в глаза.- Ты боишься не того, что у тебя не получится. Ты боишься, что получится. Потому что тогда придётся поверить в себя. А верить в себя страшно. Я знаю. Я боялась поверить, что я настоящая шаманка, а не просто девчонка с галлюцинациями. Соня взяла карандаш. Пальцы дрожали. -Я не знаю, что рисовать.- сказала она. -Нарисуй то, что видишь. Соня посмотрела в окно. Тополь. Серое небо. Ветку, которая поцарапала стекло. Старый, закопчённый подоконник, на котором стояла банка с сухими травами. Она начала рисовать. Не глядя на бумагу - на ветку, на свет. Карандаш двигался неуверенно, рвано. Первые штрихи были лёгкими, почти невидимыми - как будто она боялась оставить след. Потом рука вспомнила. Штрихи стали смелее, увереннее. Она почти не думала о пропорциях, о технике - просто смотрела и переносила на бумагу то, что видела. Петрович не смотрела на рисунок - она смотрела на Соню. На то, как разглаживается её лицо. Как уходит напряжение с губ. Как она на секунду перестаёт быть колючей, злой, защищающейся - и становится просто девушкой, которая рисует. И в этом было что-то святое. "Кехно молчит,- подумала Варя.- Он не хочет мешать". Она не стала звать его. Просто сидела и смотрела. Через несколько минут Соня остановилась. Посмотрела на лист. Там была ветка тополя. Простая, без листьев, с обломанным концом. Но она была живой - каждый изгиб, каждая трещинка на коре, каждый блик света. И почему-то она напоминала руку. Больную, но не сломанную. -Это...- Соня запнулась. -Это красиво..- сказала Варя. -Не ври. -Я не вру. Ты не умеешь врать в рисунках. Это видно. Соня молчала. Она смотрела на свои пальцы - на правую руку, где ещё чувствовалось дрожание, и на левую, которая лежала на коленях. Потом перевела взгляд на рисунок. -Кехно что говорит?- неожиданно спросила она. -Он говорит: "Наконец-то". И ухмыляется, я слышу. -Передай ему, что он прав. -Он слышит. -Знаю. Соня положила карандаш на стол. Посмотрела на свои руки, на шнурок, на запястье, на красные пятна, которые стали чуть бледнее, чем вчера. -У меня болит плечо.- сказала она.- У меня нет денег, потому что всё ушло на лекарство. У меня болезнь, которая никогда не пройдёт. У меня в голове голоса, которые говорят. что я никчёмная. Но сегодня я нарисовала. И мне не стыдно. -Тебе не должно быть стыдно.- сказала Варя. -Я знаю. Теперь знаю. Она отодвинула альбом. Посмотрела на Петрович. -Ты останешься ещё?- спросила она. -На сколько? -На сколько сможешь. -Я могу остаться хоть на весь день. У меня нет планов. -А Кехно не будет против. -Кехно сказал: "Мне нравится эта девчонка. Она нарисовала ветку, а я чувствовал лес". Так что, думаю, он не против. Соня улыбнулась. Настоящей улыбкой, не кривой, не горькой. -Тогда оставайся. Я покажу тебе ещё рисунки. Старые. Которые не показывала никому. -Покажешь? -Покажу. Она встала, подошла к полке, достала ещё два альбома. Потёртых, старых, с выцветшими обложками. -Они не очень.- сказала девушка.- Я тогда только училась. -Показывай. И Соня начала показывать. Листала страницы, комментировала: "Это я в двенадцать лет, видишь, какие кривые руки?", "А это лес за бабушкиным домом, я его рисовала с фотографии". Петрович смотрела, кивала, иногда спрашивала. Они сидели рядом. Варя иногда касалась её плеча - здорового, правого - когда Соня начинала волноваться. И Соня не отодвигалась. Кехно молчал. Но это было доброе молчание. За окном садилось солнце - серое, сквозь тучи, но светлое. Тополь качал ветками. Где-то за стеной стихла музыка. -Варя.- сказала Соня, закрывая последний альбом. -Мм? -Спасибо. -Не за что. -Есть за что. Ты единственная, кто увидел. Не жалость, не снисхождение - увидел. И не испугался. -Там нечего бояться. -Для меня - есть. -Для меня - нет. Соня посмотрела на неё долгим взглядом. Взяла за руку - правую, здоровую. -Ты странная.- сказала она. -Знаю. -Но я рада, что ты есть. -Я тоже. Они сидели на старом диване, под потёртым пледом, и за окном садилось солнце. Соня впервые за долгое время чувствовала, что её настоящую - не ту, колючую и злую, а ту, которая рисует и боится - приняли. И это было важнее любых лекарств.