Горячий шоколад без сливок

Соня решила прийти за час до окончания съёмок. Это было глупо. Глупо тащиться через полгорода в час-пик, стоять в пробках, слушать ворчание водителя автобуса. Глупо, потому что левая рука болела так, что каждое движение отдавалось в ключицу, в плечо, в шею, отдавалось тупой, ноющей волной, которая не отпускала даже после таблеток. Глупо, потому что за последние два дня она похудела ещё на пару килограммов, и джинсы висели на бёдрах, а свитер казался чужим, слишком большим. Глупо, потому что дышать стало трудно - не то чтобы не хватало воздуха, просто каждый вдох требовал усилия, как будто лёгкие сжались и не хотели расправляться. Но она пришла. Потому что Варя сказала вчера вечером по телефону. Голос у неё был усталый, с той особенной хрипотцой, которая появляется после долгих съёмок или сложной работы. Она не жаловалась - она редко жаловалась - но Соня научилась слышать то, что скрыто за словами. -Завтра тяжёлый день,- сказала Петрович.- Анзор опять лезет, а Кехно нервничает. Мне бы тебя увидеть. Хоть на минуту. Она не сказала "приходи". Не попросила. Просто сказала: "Мне бы тебя увидеть". И Соня поняла - это и есть просьба. Она не сказала Варе про себя. Не сказала про ночь, когда проснулась от того, что не может вдохнуть. Не сказала про врача в поликлинике, который посмотрел на анализы, покачал головой и заявил: "Волчанка прогрессирует. Нужно проверить почки. И сердце. Чем скорее, тем лучше". Не сказала про то, что у неё нет денег на новые лекарства, не то что на обследования. Не сказала про страх, который поселился в груди и не уходил - тёмный, липкий, как смола. Она сказала: "Я приду". И пришла. Автобус потряхивало на каждой кочке. Соня сидела у окна, прижав левую руку к груди, и считала остановки. Восемь. Девять. Десять. Каждая минута отдавалась в ключице. Пассажиры толкались, кто-то наступил ей на ногу, кто-то дышал в затылок. Она терпела. -Девушка, вам плохо?- спросила пожилая женщина напротив, заметив её бледность. -Всё в порядке.- ответила Соня.- Спасибо. Она врала. И знала, что врёт. Но говорить правду незнакомым людям было страшнее, чем терпеть боль. Когда автобус наконец остановился, Соня вышла. Ноги дрожали. Она прислонилась к столбу, перевела дыхание. Сделала три глубоких вдоха - насколько позволяла боль в груди. Потом выпрямилась и пошла. Особняк, где снимали "Битву", стоял в конце улицы, окружённый деревьями. Соня видела его только на фотографиях в интернете - серая громада с высокими окнами, коваными воротами и решётками. Теперь он был перед ней. Настоящий. Холодный. Чужой. Внутрь было нельзя. Но Варя сказала, что получила разрешение. Смогла уговорить продюсеров. Соня подошла к проходной. Охрана - мужчина в форме - посмотрела на неё подозрительно. -Вы к кому? -К Варваре Петрович. Я... подруга. Охранник вспомнил и кивнул. -Можете подождать на первом этаже, в коридоре, там скамья есть. Съёмки закончатся где-то через полчала. Соня поблагодарила его и зашла внутрь. Здесь пахло старым деревом, воском и ещё чем-то неуловимым - тем, что она научилась узнавать за последние недели. Магией. Или просто чужими нервами, впитавшимися в стены. В холле было прохладно, пахло пылью и чем-то сладким - может быть, духами одной из участниц. Она села на деревянную скамью у стены. Прислонилась спиной к холодным доскам и закрыла глаза. Боль в ключице пульсировала в такт сердцу. Плечо затекло. Она попыталась незаметно помассировать его, но левая рука не слушалась - пальцы почти не гнулись. "Ничего,- подумала девушка.- Потерплю. Она не должна знать" Соня думала о Варе. О том, как та улыбается краешком губ, не разжимаясь, как будто экономит улыбки на чёрный день. О том, как она говорит шёпотом, даже когда никого нет рядом. Девушка вдруг поняла, что готова терпеть любую боль, только бы видеть её. Только бы быть рядом. И это было страшнее болезни.

***

Съёмки закончились позже обычного. Анзор вёл себя отвратительно. Он перебивал её во время Готического Зала, делал замечания громко, на всю съёмочную группу: "Варя, ты не в духе? Может отдохнёшь? Молодость, знаешь ли, не вечна". Дженнифер шепнула ей на ухо: "Он боится тебя. Поэтому бесится". Петрович кивнула, но сил на радость не было. Кехно внутри кипел. Она чувствовала его - тяжёлый, горячий комок в груди, который норовил вырваться наружу. -Скажи ему.- шептал Кехно.- Скажи, что он - ничтожество, которое прикрывается чётками. -Не сейчас.- мысленно ответила Варя.- Не при всех -Он тебя провоцирует! -Я знаю. Поэтому и молчу. Режиссёр крикнул: "Всем спасибо". Петрович вышла из Готического Зала последней, поправила рубашку, вытерла пот со лба. В коридоре было пусто - ассистенты разбежались, операторы укатили камеры, участники ушли в гримёрку. И тут она увидела Соню. Та сидела на скамье в холле, такая маленькая, такая бледная, закутанная в чёрную куртку, которая была ей велика. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Под глазами - тени. Глубокие, синеватые, как у человека, который не спит несколько ночей. Левая рука прижата к груди, как будто она её бережёт - или прячет. Петрович остановилась. Сердце кольнуло. -Соня?- она подошла ближе, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось.- Ты здесь? Как ты.. -Ты сама сказала, что хочешь меня увидеть.- ответила Соня. Голос был ровным, но Варя уловила в нём хрипотцу - ту самую, которая появляется, когда человеку трудно дышать,- А я пообещала приехать. Вот я. -Но как ты... -На автобусе. Потом пешком. Ничего сложного. Шаманка села рядом. Осторожно, не касаясь. До последнего не верила, что Соня правда приедет. Думала, что просто шутка, просто нежелание расстроить. Посмотрела на Соню внимательно - тем взглядом, который Кехно научил её включать, когда что-то не так. Она заметила, как побелели костяшки на правой руке, которой Соня сжимала сумку. Как подрагивает уголок губ. Как слишком часто вздымается грудь. -Ты бледная,- сказала Варя. -Всегда бледная. -Сильнее обычного. -Не выспалась. -Врёшь. -Варя.- Соня повернула к ней голову. В её глазах была усталость - такая глубокая, что у Вари защемило в груди.- Я пришла, потому что ты хотела. Давай мы не будем сейчас про мою бледность. Как прошли съёмки? Петрович хотела настаивать. Хотела взять её за руку, прижать к себе, заставить сказать правду. Но внутри Кехно шепнул: "Не дави. Она закроется. Просто будь рядом". -Плохо.- сказала Варя.- Анзор доводит. Кехно злится. Я устала. -А что он говорит? Анзор? -Говорит, что я слишком молода, чтобы быть шаманкой. Что моя бабушка была сильнее. Что я тяну шоу вниз. -Он козёл,- сказала Соня. -Кехно говорит то же самое, но другими словами. Он сказал: "Скажи этому фазану, что его предки стыдятся его". Но я не стала. -Я не Кехно, я проще. Он козёл. Петрович усмехнулась. Усмехнулась - и вдруг почувствовала, как напряжение отпускает. Рядом с Соней оно всегда отпускало. Даже когда Соня бледна, как приведение, и дышит тяжело. -Я быстро соберусь и пойдём.- сказала Варя.- Я провожу тебя домой. Или ты хочешь в кофейню? -Домой,- быстро сказала Соня. Слишком быстро.- Я устала. Не хочу никуда идти. Шаманка нахмурилась, но кивнула. -Хорошо, я скоро.

***

Девушки вышли на улицу. Было уже темно. Жёлтый свет фонарей разливался по асфальту, воздух был сырым, холодным, с запахом влажной листвы. Соня шла медленно. Так медленно, что Варе приходилось замедляться, чтобы не убегать вперёд. Она держалась левой рукой за сумку - вернее, просто прижимала её к груди, как щит. Правой - сжимала шнурок на запястье. Петрович видела, как ей тяжело. Каждый шаг давался с трудом. Она дышала чаще обычного, иногда замирала на секунду, делая вид, что завязывает шнурок или смотрит по сторонам. Но Варя знала - она просто переводит дыхание. -Соня,- сказала шаманка, когда они проходили мимо детской площадки. Качели скрипели на ветру, песочница была пуста.- Ты можешь мне сказать, что происходит? -Ничего не происходит. -Не ври. -Я не вру. -Ты дышишь как после марафона. А мы прошли всего три квартала. Соня остановилась. Она стояла под фонарём и жёлтый свет падал на её лицо, делая его ещё более бледным, почти прозрачным. Красные пятна на щеках выделялись яркими островками. -Обострение,- сказала она.- Волчанка. Иногда так бывает. Пройдёт. -Раньше ты дышала нормально. -Раньше было легче. -Соня. -Варя, пожалуйста.- голос Сони дрогнул. Впервые за весь вечер. Петрович увидела, как она закусила губу, как сжала пальцы правой руки в кулак.- Не сейчас. Я пришла, потому что хотела тебя поддержать. Давай не будем говорить обо мне. Шаманка замолчала. Она смотрела на Соню - на её маленькую, сжавшуюся фигуру, на её больные глаза, на её руку, прижатую к груди. И понимала: спорить бесполезно. Соня не признается. Не сейчас. Внутри Кехно заворочался, зашептал: "Она врёт. Она врёт не тебе - себе. Ей хуже, чем она говорит. У неё отдышка. Я чувствую. Её лёгкие..." -Знаю.- мысленно ответила Варя.- Но если я сейчас начну давить, она закроется. Навсегда. -Тогда иди рядом. Не дави. Просто будь. Петрович так и сделала. Она не задавала больше вопросов, не пыталась взять Соню за руку, не предлагала помощь. Просто шла рядом, замедляя шаг, когда Соня замедлялась, и останавливаясь, когда Соня останавливалась. Девушки шли молча. Только ветер шуршал листвой, где-то вдалеке лаяла собака.

***

У подъезда Соня прислонилась к стене. Ей стало хуже - Варя видела, как она побледнела ещё сильнее, как на лбу выступила испарина, несмотря на холод. -Зайдёшь?- спросила Соня, открывая дверь подъезда. -Если ты хочешь. -Хочу. Они вошли в подъезд. Соня возилась с ключом дольше обычного - пальцы не слушались. Петрович не предлагала помочь. Просто стояла рядом и ждала. Наконец дверь открылась. В квартире было темно - Соня не зажигала свет, только уличный фонарь давал бледное сияние сквозь щель в шторах. Пахло лекарствами, остывшим чаем и чем-то ещё - тем самым запахом одиночества, который Варя уже знала. -Садись.- сказала Соня, кивнув на диван.- Я сделаю чай. -Соня, ты еле стоишь. Сядь сама. Я сделаю. -Я могу. -Я знаю, что можешь. Но не надо. Соня не спорила. Она опустилась на диван, откинулась на спинку, закрыла глаза. Левая рука лежала на подушке, неподвижная, как чужая. Пальцы чуть подрагивали. Петрович скинула куртку, прошла на кухню. Здесь было теснее, чем в прошлый раз - посуда немытая, на столе блистеры, пустая кружка. Варя открыла холодильник. Пусто. Только хлеб и банка варенья. Она вздохнула. Поставила чайник, заварила чай - мятный, двойную порцию. Нашла тарелку, положила два куска хлеба, намазала вареньем. Сделала бутерброды. Шаманка вернулась в комнату. Соня не спала - смотрела в потолок невидящими глазами. -Пей,- сказала Варя, протягивая кружку.- И ешь. -Не хочу. -Надо. Соня взяла кружку правой рукой. Отпила глоток. Поморщилась - горячо. -Расскажи о съёмках,- попросила она.- Я хочу послушать твой голос. И Петрович рассказала. О том, как Анзор наступил ей на ногу "случайно". О том, как болтала с Дженнифер в гримёрке. О том, как Кехно внутри пел старую карельскую песню, чтобы её успокоить. О том, как режиссёр сказал: "Варя, ты сегодня лучшая". Соня слушала, не перебивая. Она ела бутерброд маленькими кусочками, отпивала чай. Её дыхание постепенно выравнивалось. Красные пятна на щеках стали чуть бледнее. -Соня,- сказала Варя, когда её голос затих.- Мне страшно. -Чего? -За тебя. -Не надо. -Не могу не бояться. Соня поставила кружку. Посмотрела на Варю долгим, тяжёлым взглядом. -У меня волчанка,- сказала она.- Ты знаешь. Она не лечится. Иногда становится хуже. Это не значит, что я умру завтра. Но это значит, что я не буду здоровой никогда. Ты должна это принять. -Я приняла.- сказала Петрович.- Я боюсь не болезни. Я боюсь, что ты останешься одна. Что будешь терпеть и молчать. Как сейчас. Соня отвернулась. -Я не умею по-другому.- прошептала она. -Научишься. Я помогу. -Ты не можешь помочь. Ты не врач. -Я медсестра. И шаманка. Это почти врач. Соня усмехнулась - горько, но без злости. -Ты упрямая. -Я знаю. Они снова замолчали. Варя смотрела на Соню, на её левую руку, которая всё ещё лежала неподвижно. На то, как она дышит - тяжело, но ровно. -Тебе нужно в больницу,- сказала Варя.- Обследоваться. -Нет денег. -Я заплачу. -Нет. -Соня... -Нет!- Соня повысила голос - и тут же закашлялась. Кашель был сухим, надрывным. Она прижала руку к груди. Варя вскочила. -Соня! -Не трогай,- прохрипела Соня, отмахиваясь.- Всё нормально. Просто... закашлялась. Она пила чай маленькими глотками, не глядя на Петрович. Пальцы её дрожали. Варя села рядом. Осторожно, не касаясь. Она знала - если сейчас попытается помочь. Соня взорвётся. Или заплачет. -Кехно,- мысленно позвала она.- Что мне делать? -Сиди рядом.- ответил дух.- И не бойся её страха. Он не заразен. Соня отставила кружку. Прислонилась к спинке дивана, закрыла глаза. -Я устала.- сказала она.- Не только сейчас. Всю жизнь. -Я знаю. -Ты не знаешь. Ты не была на моём месте. -Не была. Но я могу быть рядом. Соня открыла глаза. В них стояли слёзы - не те, сухие, которые не проливаются, а настоящие, готовые упасть. -Ты правда не уйдёшь?- спросила она. -Правда. -Даже когда узнаешь, что я никогда не вылечусь? -Я уже знаю. И не ушла. -Потому что не веришь? -Потому что верю, что ты сильнее своей болезни. Соня вытерла глаза - здоровой рукой. Посмотрела на шаманку. -Ты глупая.- сказала она. -Знаю. -Я люблю тебя, глупая. Петрович замерла. Сердце пропустило удар. -Что? -Я люблю тебя,- повторила Соня.- Не знаю, как это называется. Не знаю, правильно ли. Не знаю, буду ли я здорова завтра. Но сегодня - люблю. Варя молчала. Потом протянула руку и взяла Соню за правую - здоровую. Сжала. -Я тоже.- сказала она. -Что - тоже? -Тоже люблю. Соня выдохнула - как будто ждала этого слова. -С тобой даже боль терпеть легче,- сказала она. -Не надо терпеть, надо лечиться. -Договорились. Но не сегодня. Сегодня просто побудь со мной. -Хорошо. Девушки сидели на старом диване, в тёмной комнате, за окном шумел тополь. Соня прислонилась к Варе - осторожно, боясь причинить боль себе и ей. Петрович обняла её за плечи. Левая рука Сони лежала на подушке, но боль уже не казалась такой острой. Кехно молчал. Но это было доброе молчание. За окном поднималась луна - бледная, холодная, но всё-таки светлая. -Варя,- прошептала Соня. -Мм? -Спой, что-нибудь. Ту карельскую. Которую Кехно поёт. -Я не умею петь. -Умеешь. Ты пела тогда. Шаманка помолчала. Потом тихо, почти шёпотом, запела. Слова были незнакомыми - древними, тягучими, как смола. Мелодия текла медленно, как река. Соня не понимала смысла, но чувствовала что-то важное - может быть, то, что эту песню пели уже много веков. Для тех, кто болел. Для тех, кто ждал. Для тех, кто любил. Соня закрыла глаза. Боль не ушла. Страх не исчез. Но стало легче. Потому что она была не одна.