Горячий шоколад без сливок

Соня перестала чувствовать голод на пятые сутки. Сначала просто забывала поесть — за работой, за заказами, за бесконечными правками, которые требовали клиенты. Еда стояла на тумбочке, остывала, покрывалась плёнкой, и Варя уносила её, ничего не говоря. Потом еда перестала вызывать интерес вообще. Соня смотрела на тарелку и не понимала, зачем эти движения — взять ложку, поднести ко рту, прожевать, проглотить. Слишком много усилий для сомнительного результата. Какая разница, что внутри? Тело всё равно предаёт. Оно предавало её каждый день последние два года — болело, не слушалось, умирало по кусочкам. Девушка сидела на больничной койке, поджав ноги, и смотрела в планшет. Рисовала. Логотип для пекарни — тот самый, с хлебными колосьями и улыбающимся коржиком. Коржик получался слишком весёлым. Соня смотрела на него и не понимала, зачем вообще рисует улыбки. У неё внутри улыбок не было. Только серая, липкая пустота, которая заполняла всё — лёгкие, желудок, голову, каждую клетку тела. Петрович приехала вечером, как всегда. Принесла чай — мятный, с бергамотом, с ромашкой. Соня уже перестала различать вкусы — всё было одинаково горьким или одинаково безвкусным. Варя поставила контейнер с едой на тумбочку. —Ты ела сегодня?— спросила она. —Да.— ответила Соня, не поднимая головы. —Не ври. —Я не вру. Петрович открыла контейнер — нетронутый, с плёнкой остывшего жира. Суп, который она принесла вчера. Шаманка всё поняла. Поставила обратно, села на стул. Стул скрипнул — старый, продавленный, с порванным дерматином. Соня слышала этот скрип каждый вечер и ненавидела его. —Почему ты не ешь?— спросила Варя. —Не хочу. —Тебе нужно есть. —Зачем? —Чтобы жить. —А зачем жить? Шаманка замолчала. Она не знала, что ответить. Не знала, как убедить человека, который не видит смысла. Кехно внутри молчал — не потому, что не хотел помогать, а потому, что не знал как. —Соня,— сказала Варя. —Что? —Посмотри на меня. Соня подняла голову. Не сразу, не спеша. В её глаза не было ничего. Ни боли, ни усталости, ни раздражения. Пустота. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Как в доме, ге никто не живёт. —Ты умираешь.— сказала Петрович. —Я знаю. —Не от волчанки. От себя. —Какая разница? —Волчанку я вылечить не могу. Себя — ты можешь. —Не могу. —Почему? —Потому что не вижу смысла.— Соня говорила ровно, без слёз. Только голос иногда оседал, как пепел.— Я работаю, потому что надо. Я рисую, потому что обещала. Я отвечаю клиентам, потому что они ждут. Но внутри меня ничего нет. И я не понимаю, зачем всё это делаю. —Ты делаешь, потому что ты — это ты. А кто я? —Соня. Моя Соня. —Я не знаю, кто я. Я забыла. Варя протянула руку, хотела взять её за пальцы, но Соня убрала руку под одеяло. Медленно, без резкости, просто отодвинула. Как отодвигают невидимую преграду. —Не надо.— сказала она. —Не надо чего? —Трогать. Не надо жалеть. Не надо делать вид, что ты можешь мне помочь. —Я не делаю вид. —Тогда просто сиди. И шаманка сидела. Смотрела, как Соня снова берёт планшет, снова рисует, снова водит стилусом по экрану, создавая чужую жизнь на белом фоне. Своя жизнь тем временем утекала сквозь пыльцы, как вода.

***

—Варя.— сказала Соня через час. Она отложила планшет, посмотрела в окно. За стеклом темнело. —Да? —Уйди. —Что? —Уйди, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видела меня такой. Петрович замерла. Стул под ней скрипнул. —Какой? —Пустой. Никакой. Я не хочу, чтобы ты тратила на меня время. Ты приходишь каждый день, приносишь еду, которую я не ем, говоришь о том, о чём я не слушаю. А внутри меня ничего не отзывается. Я как стена. Как та стена за окном, серая и глухая. —Ты не стена. —Я знаю, что ты так думаешь. Но я чувствую себя никчёмной. Я только беру — твоё время, твои деньги, твою заботу, твои нервы. А отдать ничего не могу. —Ты не должна ничего отдавать. —Должна. Иначе я не человек. Я — паразит. Варя встала со стула. Подошла к окну, встала спиной к Соне, чтобы та не видела её лица. Она не хотела показывать, как дрожат её губы. —Ты не паразит.— сказала шаманка. Голос дрогнул. —А кто? Я лежу здесь уже вторую неделю. Или третью. Я не могу встать. Я не могу рисовать нормально. Я не могу даже есть, если ты не стоишь надо мной. Я — обуза. —Ты не обуза. —А кто? Скажи мне. Кто? Петрович обернулась. В её глазах стояли слёзы — не те, которые текут, а те, которые застывают на ресницах и не падают. —Ты — моя жизнь.— сказала она.— Ты — моя Соня. Та, которая заварила мне чай в первую ночь. Которая назвала меня телеведьмой. Которая нарисовала ту ветку тополя. Которая стояла на холоде и не боялась Анзора. Ты — не болезнь. Ты — не левая рука. Ты — не капельницы. Ты — ты. —А если я больше никогда не буду прежней? —Будешь. —Откуда ты знаешь? —Я не знаю. Я верю. —Вера не лечит. —Нет. Но она держит. Соня закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли — не по щекам, внутрь, в горло. Она не могла их остановить. —Варя.— сказала девушка. —Да. —Почему ты не рассказываешь мне о себе? Ты всегда спрашиваешь про меня. Про мои заказы, про моё здоровье, про моё настроение. Про себя — никогда. —Я не хочу тебя напрягать. —Вот.— Соня усмехнулась — горько, без веселья.— Ты не хочешь меня напрягать. А я не хочу быть обузой. И мы сидим друг перед другом и молчим, потому что каждый боится сделать больно. Ты боишься, что твои проблемы меня добьют. А я боюсь, что моя пустота тебя выморозит. —Я не боялась.— тихо сказала шаманка. —Боялась. И боишься. Я вижу. Ты думаешь, если расскажешь мне о своих проблемах — мне стане хуже. А мне становится хуже от того, что ты молчишь. —Почему? —Потому что я чувствую себя ненужной. Ты приходишь, даёшь, помогаешь, поддерживаешь. А я только принимаю. Как пустой сосуд. Который никогда не наполнится. —Ты не пустой сосуд. —А кто? —Ты — человек, который болен. Ты не обязана быть полезной. Ты не обязана отдавать. Ты просто имеешь право быть. —Право быть?— Соня открыла глаза. В них была боль — живая, настоящая, жгучая.— А если я не хочу быть? Если я устала? Если мне легче представить, что меня нет? Варя подошла к койке, опустилась на колени. Взяла Соню за руку — правую, живую. Соня не убрала. —Тогда я буду хотеть за нас двоих, сказала шаманка.— Я буду жить за двоих. Я буду дышать за двоих. Пока ты не сможешь сама. —А если не смогу? —Сможешь. —Варя... —Соня.— Петрович сжала её пальцы.— Я не уйду. Ты можешь кричать, можешь выгонять, можешь говорить, что я тебе не нужна. Но я не уйду. Потому что без тебя мне хуже, чем с твоей пустотой. Соня смотрела на неё, и слёзы текли по щекам — не внутрь, наружу. Тёплые, солёные. —Ты дура.— прошептала она. —Знаю. —Я люблю тебя, дура. —Я тоже. Они сидели на полу — Варя на коленях, Соня на койке. Держались за руки. И плакали. Обе. Впервые вместе.

***

Ночью, когда шаманка уснула на стуле, уронив голову на край койки, Кехно заговорил. Не с Варей — с Соней. —Ты молодец.— сказал он. Голос был тихим, усталым, но тёплым. Как шнурок на запястье. —Что?— Соня не спала. Она смотрела в потолок и не думала ни о чём. —Ты сказала ей правду. Давно нужно было. —Она должна была её услышать. —Давно должна была. Ты ждала, пока станет невмоготу. —Я не умею просить. —А она не умеет спрашивать. Вы обе дуры. Соня усмехнулась — слабо, одними губами. —Ты говорил с ней? —Нет. Она спит. —А я не сплю. —Я знаю. Ты почти никогда не спишь. —Боюсь. —Чего? —Что не проснусь. —Не бойся. Я присмотрю. —Ты можешь? —Могу. —Кехно.— позвала Соня. —Что? —Спасибо. —Не за что. —Передай Варе, что я люблю её. Даже когда пусто. Даже когда не чувствую. Она есть. —Она знает. —Всё равно передай. —Хорошо. —И еще...— Соня замолчала. —Что? —Скажи ей, чтобы не молчала. Чтобы рассказывала. Об Анзоре, о съёмках, о своих страхах. Я хочу знать. —Скажу. —И что я... что я не сломалась. До конца. —Ты никогда не сломаешься. Ты слишком упрямая. Соня закрыла глаза. —Ты прав.— сказала она.— Это мы обе упрямые. Кехно замолчал. Соня лежала в темноте, слушала, как Петрович дышит — ровно, спокойной. И чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Маленькое, почти незаметное.

***

Варя проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Она подняла голову. Соня сидела на кровати, смотрела на неё. В глазах не было пустоты — была боль. Живая, настоящая. И это было страшно и облегчающе одновременно. Потому что пустота страшнее любой боли. —Ты не спала?— спросила шаманка. —Нет. —Тебе плохо? —Да. —Что болит? —Всё. —Это тело? —Нет. Это я. Но, кажется, я хочу есть. Варя уставилась на неё. —Что? —Я хочу есть. Суп. С клёцками. И хлеб. Свежий. И чай. Мятный. Не бергамот. —Ты ненавидишь бергамот? —Я его терплю. Но сейчас хочу мятный. Петрович встала, взяла телефон. Заказала доставку. Не спрашивая Соню. Сама. Потом налила в кружку кипяток, бросила пакетик мятного чая — тот самый, свой, который носила с собой. —Ты не спросила, какой суп.— сказала Соня, принимая кружку. —Ты сказала: с клёцками. Я заказала с клёцками. —А если передумаю? —Не передумаешь. —Почему? —Потому что я тебя знаю. Соня отпила чай. Мятный, горьковатый, горячий. Не вкусно, но тепло. —Спасибо.— сказала она. —Не за что. —Есть за что. Ты осталась. —Я всегда остаюсь. —Знаю. Суп привезли через час. Петрович разогрела его в микроволновке на посту медсестры, принесла в палату. Соня ела медленно, маленькими глотками. Клёцки были резиновыми, бульон — пересоленным. Но она ела. —Вкусно?— спросила Варя. —Нет. —Ешь. —Я ем. Она съела половину. Отодвинула тарелку. Посмотрела на шаманку. —Расскажи мне о Кехно.— сказала она.— О том, как он появился. О том, какой он был при жизни. О том, что он говорит, когда ты не хочешь слушать. —Ты правда хочешь слушать? —Правда. Устала думать о себе. И Варя рассказала. О том, как встретились с Кехно, как он выбрал её, как учился доверять. О том, как он помогал Варе, когда та жила одна в другом городе. О том, как он боялся, что Соня заменит его. О том, как они помирились. Соня слушала, не перебивая. —Он хороший.— сказала она. —Он старый ворчун. —Это одно и то же. —Нет. Старый ворчун — это диагноз. Хороший — это редкость. Варя улыбнулась. Соня улыбнулась в ответ — слабо, краешком губ, но настоящей улыбкой. —Варя,— сказала Соня. —Да. —Я не обещаю, что завтра мне станет легче. Не обещаю, что я буду есть каждый день. Не обещаю, что перестану бояться. —Я и не прошу. —А что ты просишь? —Чтобы ты не умирала. Хотя бы сегодня. Соня кивнула. —Сегодня — не умру. Обещаю. За окном солнце проглядывало из-за туч — серых, пасмурных. Кехно внутри Вари молчал. Но это было доброе молчание.