Горячий шоколад без сливок

Три дня после ссоры. Три дня, которые растянулись в вечность. Соня лежала на больничной койке, смотрела в потолок и считала трещины. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Раньше она видела в них карту неведомой страны. Теперь — просто трещины, как в её жизни, которые никто не заделает. Девушка знала каждую. Знала, где они начинаются, где развиваются, где обрываются. Как и свою боль. Варя не приходила. Не звонила. Не писала. Дженнифер прислала короткое сообщение: "Она в порядке. Ей нужно время". Соня не ответила. Она отложила телефон и закрыла глаза. Внутри было пусто — не боль, не страх, не обида. Пустота. Снова. Как в палате. Как в коридоре. Как в больничном дворе за окном. Девушка почти не ела. Утром медсестра приносила завтрак — каша, чай, бутерброд. Соня смотрела на еду и не понимала, зачем эти движения. Вечером Петрович не пришла, и тарелка осталась нетронутой. На следующий день — то же самое. Медсестра вздыхала, уносила, приносила новую. Соня смотрела, как остывает каша, как тает масло на хлебе. Еда была топливом, но двигатель не работал. Она почти не спала. Ночами лежала с открытыми глазами, слушала шаги в коридоре. Или слушала звуки из соседних палат. Старуха с артритом иногда звала дочь, которой не было рядом. Девушка волчанкой бормотала во сне что-то неразборчивое. Соня завидовала им. Они могли спать. А она лежала и считала трещины. Это стало её ночным ритуалом. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Может быть, если досчитать до ста, что-то изменится. Может быть, она провалится в темноту и не проснётся. Соня работала. Механически, как робот, у которого кончается батарейка. Заказы шли, клиенты не жаловались. Правки, дедлайны, срочные просьбы — привычный бег, который не давал остановиться и задуматься. Соня рисовала правой рукой, левая лежала на подушке, бесполезная, чужая. Пальцы помнили линии лучше, чем она — свои желания. Кексик для кондитерской получился весёлым, слишком весёлым. Клиентка была в восторге: "Вы переделали настроение!". Соня смотрела на экран и не понимала, о каком настроении речь. Блог жил своей жизнью. Комментарии, лайки, новые подписчики. Люди писали: "Спасибо, вы меня спасаете". "Ваши рисунки греют, когда внутри холодно". "Вы — пример для нас всех". "Вы — свет в конце тоннеля". Девушка читала и не понимала, о ком они говорят. Какой свет? Какой пример? Она просто лежала и пыталась дышать. Соня вспоминала Варю. Её голос, её руки, её чай. Как та поправляла плед, как сжимала шнурок в кармане, как замирала перед ответом. Соня знала, что Петрович не спит. Что она тоже считает что-то — может быть, дни до конца съёмок. Может быть, минуты до следующего визита. Телефон молчал. Тишина была тяжёлой, как мокрое одеяло.

***

На третий день пришло сообщение. Соня открыла чат, ожидая очередного клиента с правками. Но это была не клиентка. Длинное сообщение. Несколько абзацев, без смайликов, без восклицательных знаков. "Здравствуйте. Меня зовут Катя. Мне 22. Я тоже болею. Не волчанкой — другой болезнью, которая не лечится. Я тоже лежу в больнице. Я тоже иногда не могу встать. Не могу рисовать, хотя раньше рисовала. Не могу говорить, хотя хочется кричать. Я увидела ваш рисунок — ту ветку тополя. И почему-то заплакала. Не от жалости. От того, что кто-то нарисовал то, что я чувствую. Вы не представляете, как это важно — знать, что ты не один". Соня смотрела на экран. Пальцы дрожали.. Она хотела ответить коротко — как всегда: "Спасибо, держитесь". Отправить и забыть. Как со всеми. Но не смогла. Внутри поднималось что-то, что она заглушала работой, молчанием, пустотой. Что-то, что прорывалось сквозь трещины. Что-то, что не давало ей спать по ночам. Что-то, что делало её человеком, даже когда она не хотела им быть. Девушка написала: "Я тоже иногда не могу встать. Я тоже боюсь. Боюсь, что не проснусь. Боюсь, что левая рука никогда не будет работать. Боюсь, что мои рисунки никому не нужны. Но мы справляемся. Не потому, что мы сильные. Потому что у нас нет выбора". Отправила. Через минуту пришёл ответ: "Спасибо. Вы — мой лучик". Соня отложила телефон. Закрыла глаза. Впервые за последнее время внутри неё не было пустоты — была боль. Живая, настоящая, жгучая. И что-то ещё. Тёплое. Маленькое. Как тот лучик, о котором написала Катя. Она не знала, как называется это чувство. Может быть, надежда. Девушка открыла новый пост. Написала одной рукой, с трудом, ошибаясь, стрия, перепечатывая: "Сегодня мне написала девушка. Она сказала, что я — её лучик. Я не знаю, так ли это. Но знаю, что она — мой. Потому что она напомнила мне, зачем мы пишем. Не для лайков. Для тех, кто ждёт". Приложила рисунок — тот самый, старый, с веткой тополя. Отправила. Лайки посыпались через минуту. Комментарии — через две. "Спасибо", "Я тоже жду", "Вы не одна". Соня не плакала. Слёзы не шли. Но она чувствовала — внутри неё что-то меняется.

***

Ночью, когда другие пациенты спали, а капельница монотонно отсчитывала капли, зазвонил телефон. Соня взяла — Дженнифер. —Соня,— сказала она. Голос был тихим, но встревоженным.— Варя не вышла на связь. Два дня. У нас завтра вылет на испытание. Её нет. Анзор сказал, что она сдалась. Девушка села. Голова закружилась — пришлось схватиться за спинку кровати правой рукой. —Что значит "сдалась"? —Дуэль была вчера. Она проиграла. Не просто проиграла — её раздавили. Анзор не магией — словами. Сказал, что она ничтожество. Что её девушка умрёт. Что она не сможет её спасти. Что Кехно внутри неё — просто галлюцинация. И она поверила. —Кехно? —Молчит. Соня, он молчит. Варя не слышит его. Несколько дней. Она думает, что он исчез. —Где она? —Дома. Наверно. Я пробовала к ней съездить — не открывает. —Я поеду. —Ты не можешь. Ты в больнице. —Я поеду. —Соня, ты еле стоишь. —Я поеду. Соня положила трубку. Позвала медсестру — нажала на кнопку вызова, зажмурилась. Сердце колотилось. Медсестра пришла быстро — в возрасте, с усталыми глазами. —Мне нужно выйти. На час. На два. Пока не знаю на сколько. —Вы не можете. Вы больны. —Я знаю. Но мне нужно. —Куда? —Нужно к подруге. —К той? Шаманке? —Да. Медсестра посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула. —Я вызову такси. Но если вам сейчас станет плохо — сразу возвращайтесь. —Хорошо. —Вы не вернётесь. —Вернусь. —Не вернётесь.— медсестра покачала головой.— Я вижу. Такие не возвращаются. Они идут до конца. —Тогда отпустите.— сказала Соня.— Пожалуйста. Женщина покачала головой. Кивнула. Соня оделась сама — правой рукой, левая висела плетью. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали. Толстовка, джинсы, куртка. Всё чёрное, как её настроение. В зеркале на неё смотрела чужая девушка: бледная, худая, с синими кругами под глазами, с красными пятнами на щеках. Волосы спутаны. -Красавица,— сказала девушка себе.— Мисс Вселенная. Она вышла в коридор. Ноги дрожали, но она шла. Такси ждало у входа. Водитель — пожилой мужчина с седыми усами — посмотрел на неё и ничего не сказал. Только спросил адрес. Соня назвала. Он кивнул. Всю дорогу девушка перебирала шнурок — тот самый, чёрный, который Варя подарила в первую неделю. Он был тёплым, как всегда.

***

Дверь не открывали долго. Соня стояла в подъезде, прижимая левую руку к груди, и ждала. Дышать было трудно, ноги дрожали. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Холод пробирал до костей. Девушка позвонила ещё раз. Потом ещё. Потом — щелчок замка. Петрович стояла на пороге. Не она — её тень. Глаза красные, опухшие. Волосы спутаны, висят тусклыми прядями. На ней та же одежда, что и три дня назад — футболка, джинсы, которые висят мешком. От неё пахло отчаянием. —Ты пришла.— сказала шаманка. Голос был чужим, пустым, как в тот раз, когда Соня лежала на полу и не могла встать. —Ты не пришла.— ответила Соня.— Я пришла. Петрович отошла в сторону. Соня вошла. В квартире было темно. Шторы задёрнуты, свет не горел. Только уличный фонарь пробивался сквозь щель, рисуя на полу жёлтые полосы. На столе — пустые бутылки из под воды, остывший чай с плёнкой, рассыпанные таблетки. Диван не заправлен, подушка на полу, плед скомкан. —Ты не ела.— сказала Соня. —Не хотелось. —Ты не спала. —Не могла. —Ты проиграла. Шаманка опустилась на диван, уронила голову на руки. Плечи её дрожали — не от плача, от напряжения. —Проиграла.— сказала она глухо, в ладони.— Он раздавил меня. Не магией — словами. Сказал, что ты умрёшь. Что я не смогу тебя спасти. Что я слабая. Что Кехно — галлюцинации. Что я ничего не умею. И я поверила. —Ты не слабая. —Слабая. Я не смогла защитить тебя. Не смогла защитить себя. Кехно молчит. —Кехно не молчит. Он ждёт. —Чего? —Когда ты перестанешь себя жалеть. Варя подняла голову. В её глазах была боль — живая, настоящая, жгучая. —Ты злишься? —Да.— сказала Соня.— Я злюсь, что ты не сказала мне о дуэли. Я злюсь, что ты пропала. Я злюсь, что ты считаешь меня слабой. Но я не злюсь, что ты проиграла. —Почему? —Потому что поигрывать — это нормально. Не проигрывает тот, кто не рискует. Ты рискнула. Ты проиграла. И что? Ты жива. Я жива. Кехно жив. Это главное. —Он сказал, что ты умрёшь. —Все умрут. Не завтра, не через год — но умрут. Это не повод сдаваться.— Соня села рядом. Осторожно, чтобы не задеть левую руку. — Ты не знаешь, как жить дальше? —Не знаю. —А я знаю. Будешь есть. Будешь спать. Будешь работать. Будешь рядом со мной. А я — рядом с тобой. И мы будем делать всё, что нужно. Даже если страшно. Даже если не хочется. Даже если кажется, что сил нет. —Ты больна —Я больна. Но я здесь. И я не ушла. Варя смотрела на неё долгим взглядом. Потом всхлипнула — один раз, коротко, как ребёнок. Соня взяла её за руку. —Ты думаешь, я не боюсь?— сказала она.— Я боюсь. Я боюсь каждый день. Боюсь, что не проснусь. Боюсь, что левая рука не восстановится. Боюсь, что мои рисунки никому не нужны. Боюсь, что ты устанешь. Боюсь, что однажды ты не откроешь дверь. Но я всё равно живу. Потому что у меня нет выбора. Петрович заплакала. Не скрывая, не вытирая слёзы. Соня обняла её — левая рука не слушалась, но она прижалась плечом, щекой к щеке. Варя пахла домой, чем-то ещё — тем самым запахом, который Соня научилась узнавать за последние месяцы. —Не плачь.— сказала она. —Не могу. —Тогда плачь. Я поддержу. Они сидели в темноте, на старом диване. Соня держала Варю за руку и та не отнимала.

***

—Варя.— позвала Соня. —Да. —Кехно не молчит. Я слышу его. —Что? —Я слышу его.— Соня прикрыла глаза.— Он говорит: "Ты сильная. Просто забыла". —Как ты... откуда ты... —Не знаю. Но я слышу. Он здесь. Он ждал, когда ты перестанешь прятаться. —Я не пряталась. —Пряталась. Ты пряталась от меня. От себя. От Кехно. Ты думала, что если будешь одна — никому не сделаешь больно. Но ты сделала больно нам всем. Шаманка молчала. —Кехно говорит: "Я не ушёл. Я ждал. Ждал, когда ты позовёшь".— Соня открыла глаза.— Позови его. —Не знаю как. —Просто скажи. Варя закрыла глаза. —Кехно,— прошептала она.— Ты здесь? Тишина. —Кехно, пожалуйста. —Я здесь,— ответил голос. Усталый, тихий, но живой. Варя почувствовала, как тепло разливается в груди.— Я всегда здесь. —Ты молчал. —Ты не слушала. —Прости. —Прощаю.— голос помолчал.— Но больше не прячься. —Не буду. —Обещаешь? —Обещаю. Петрович открыла глаза. Соня смотрела на неё. —Он вернулся?— спросила она. —Да. —Что сказал? —Сказал, что я дура. —Это я тоже говорила. —Он сказал, что ты — права. Соня усмехнулась — впервые за много дней. —Он мудрый. —Он старый ворчун. —Это одно и то же. Они замолчали. За окном светало. —Варя.— сказала Соня. —Да. —Я хочу есть. —Правда? —Права. И чай. Мятный. Не бергамот. —Бергамот ты ненавидишь. —Я его терплю. Но сейчас хочу мятный. Петрович встала. Пошла на кухню. Соня слышала, как та гремит кружками, как льёт воду, как заваривает чай. Через несколько минут шаманка вернулась с двумя кружками и пиалой с печеньем. —Еды нет. Только печенье. —Сойдёт. Они ели молча. Печенье было немного сухим, чай м горьковатым. Но Соне казалось, что вкуснее она ничего не ела. Может быть, потому что ела не одна. —Варя,— сказала Соня. —Да. —Завтра ты едешь на съёмки. —Не могу. —Я проиграла. Все будут знать. —И что? Ты проиграла. Но ты вернулась. Это больше, чем могут некоторые. Петрович смотрела на неё долгим взглядом. —Ты веришь в меня? —Всегда. —Даже когда я не верю в себя? —Особенно тогда. Варя сжала её руку. —Спасибо,— сказала она. —Не за что. —Есть за что. Они сидели, пили чай, и за окном вставало солнце — серое, сквозь тучи, но всё-таки светлое. —Соня.— позвала шаманка. —Мм? —Ты написала пост. В блог. Длинный. —Ты читала? —Да. —И что? —Ты написала, что устала. Что ты не пример. Что ты просто человек. —И? —И это правда. Самая честная правда, которую я от тебя слышала. —Не считала того раза, когда я назвала тебя телеведьмой? —Не считая. Соня усмехнулась. —Ты невыносима,— сказала Варя. —Я знаю. —Но я люблю тебя. —Я тоже. Они сидели, держась за руки, и смотрели, как за окном просыпается город. —Варя, пора возвращаться.— сказала Соня. —В больницу? —В жизнь. Петрович кивнула. Они встали. Соня покачнулась — голова закружилась, пришлось схватиться за стол. —Ты бледная,— подметила шаманка. —Всегда бледная. —Врёшь. —Немного. Они вышли на улицу. Утро было серым, холодным, но без дождя. —Варя,— сказала Соня, когда такси остановилось у больницы. —Что? —Кехно говорит, что ты справишься. —Откуда ты знаешь? —Он сам мне до этого сказал. —Спасибо.— мысленно поблагодарила Петрович. —Не за что,— ответил голос. Усталый, но живой. Соня открыла дверь машины. Но не вышла. —Я напишу тебе.— сказала она.— Когда лягу. Когда поем. Когда устану. —Я буду ждать. —И ты пиши. Даже если нечего сказать. —Договорились. Соня вышла. Шаманка смотрела ей вслед, пока та не скрылась за дверью больницы. —Кехно.— мысленно позвала она. —Да. —Мы справимся? —Справитесь. Вы обе упрямые. —Это хорошо? —Это единственное, что вас спасает. Варя закрыла глаза. Такси тронулось. За окном просыпался город.