Горячий шоколад без сливок

Соня проснулась от того, что её левая рука горела. Не как в прошлые разы, когда болела ключица — тупая, ноющая боль, к которой можно привыкнуть. Это было другое. Огненное, живое, пульсирующее в такт сердцу. Каждый удар отдавался в пальцах, в запястье, в плече — и девушка закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Металлический, солёный, живой. Операция прошла успешно. Врачи сказали, что всё хорошо. Что рука восстановится. Что надо просто ждать. Но они не сказали, как это больно. Соня лежала в палате одна. Вокруг было тихо — только капельница монотонно отсчитывала капли, да где-то в коридоре переговаривались медсёстры. Свет был приглушённым, жёлтым, больничным. Он падал на белую стену, на белую тумбочку, на белую койку, на белую руку в гипсе. Девушка смотрела на свою левую руку и не узнавала её. Гипс был тяжёлым, белым, чужим. Он начинался от пальцев и заканчивался почти на половине спины. Соня смотрела на него и не помнила, как её рука выглядела раньше. Тонкая, с длинными пальцами, с рисунком вен на запястье — она знала каждую линию. А теперь — только белая скорлупа, которая давила, жгла, не отпускала. "Это не моя,— думала Соня.— Моя была другой. Она двигалась. Она рисовала. Она держала чашку. Она касалась Вари. А это — просто кусок гипса". Девушка осторожно, едва заметно, попыталась пошевелить пальцами. Ничего. Гипс не пускал. Пальцы не слушались. Она не чувствовала их — только боль, которая поднималась откуда-то из глубины, из костей, из мышц, из всего, что было разорвано, сшито, собрано заново. Соня сжимала правую руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы заглушить одну боль другой. Не помогало. Только добавляло ещё одну рану к уже существующей. Она смотрела в потолок, пыталась дышать. Глубоко, вдох. Выдох. Медленно. Спокойно. Не помогало. Где-то в глубине палаты тикали часы. Девушка слышала каждую секунду. Каждая была вечностью. Она считала удары своего сердца — они отдавались в левой руке, пульсировали, напоминали о себе. Сто два удара в минуту. Слишком много для того, кто лежит. Слишком много для того, кто пытается уснуть. —Ты не спишь?— спросила медсестра, заглянув в палату. Она была молодой, с усталыми глазами и тёплыми руками.— Я слышу, как ты дышишь. —Не могу.— ответила Соня. Голос был чужим, хриплым. Она не узнавала его. —Хочешь обезболивающее? —Не поможет. —Попробуем. Медсестра поставила укол. Соня почувствовала, как холодная жидкость разливается по вене, как она поднимается к плечу, как она пытается унять огонь. По крайней мере так казалось. Боль не ушла, но стала чуть глуше. Как звук, который приглушили, но не выключили. Соня закрыла глаза и попыталась представить, что её рука не болит. Не получилось. Она представляла Варю. Её улыбку. Её руки. Её голос, который говорил: "Ты справишься". Это помогало. Ненадолго. Девушка снова попыталась пошевелить пальцами левой руки. Просто чтобы убедиться, что они ещё есть. Ничего. Гипс не пускал. Или пальцы не слушались. Она не знала. Она не чувствовала их. Только боль. —Шевелятся?— спросила медсестра, задержавшись у двери. —Не знаю. —Попробуй. —Я пробую. —Не получается? —Не знаю.— Соня чувствовала, как по щеке скатилась слеза. Горячая, солёная.— Я не знаю, шевелятся они или нет. Я ничего не чувствую. Только боль. —Это нормально. Отёк. Пройдёт. —А если не пройдёт? —Пройдёт.— медсестра улыбнулась.— Ты молодая. Всё заживёт. Она ушла. Соня осталась одна. Варя была на съёмках. Соня не хотела, чтобы та видела её такой. Не хотела, чтобы шаманка знала, как ей на самом деле плохо. Она говорила по телефону: "Нормально, всё нормально, боль терпимая". И врала. Она врала, потому что если бы сказала правду — Петрович бросила бы всё и примчалась. А Соня не хотела быть причиной очередного пропуска. Она знала, чего стоит отсутствие Вари на работе, опоздание на съёмки. Знала, что Анзор только и ждёт повода. Девушка лежала в темноте, сжимала край простыни здоровой рукой и считала минуты до утра. Одна. Две. Три. Час. Два. Три. Боль не отпускала.

***

Операция была позади, но каждый день приносил новые мучения. Соня почти не спала. Когда она закрывала глаза, боль становилась громче. Девушка просыпалась каждые полчаса от того, что случайно пошевелила левой рукой во сне. Резкая вспышка — и она сидит на койке, сжимая правую руку, пытаясь не закричать. Она кусала подушку, чтобы медсёстры не услышали. Она знала, что если закричит — они прибегут, начнут суетиться, успокаивать. А она не хотела, чтобы её успокаивали. Она хотела, чтобы боль прекратилась. Девушка почти не ела. Еда стояла на тумбочке, остывала, покрывалась плёнкой. Медсестра приносила новую, уносила старую. Соня смотрела на тарелку и не понимала, зачем ей это. Каша, суп, кусок хлеба — всё это казалось чужим, ненужным, не имеющим отношения к ней. —Ты должна есть.— говорила медсестра.— Организму нужны силы. —Зачем?— спрашивала Соня. —Чтобы выздоравливать. —А зачем выздоравливать? Медсестра не знала, что ответить. Она вздыхала и уходила. Соня оставалась одна. Она смотрела на свою левую руку в гипсе и не понимала, какой смысл в этом выздоровлении. Если рука всё равно не будет работать как раньше. Если она всё равно останется калекой. Если она всё равно не сможет рисовать. Если она всё равно будет обузой. Единственное, что могла Соня — ждать. Ждать, когда снимут гипс. Ждать, когда начнётся реабилитация. Ждать, когда боль утихнет. Она ненавидела ждать. Каждое утро врачи делали обход. Осматривали руку, проверяли, нет ли отёка, спрашивали о боли. Холодные руки прикасались к её гипсу, к коже, к пальцам. Соня вздрагивала от каждого прикосновения. —Как себя чувствуете? —Плохо. —Боль сильная? —Да. —Можете пошевелить пальцами? Соня пыталась. Она сосредотачивалась, сжимала зубы, представляла, как пальцы двигаются. Ничего. Они не двигались. Она не чувствовала их. —Нет,- говорила девушка. —Ничего страшного. Это отёк. Скоро снимут гипс, начнёте разрабатывать. —Скоро? —Да. Скоро было вечностью. Соня смотрела на потолок, на трещины, на пятна сырости. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Она считала их каждый день. Трещины не менялись. Они были теми же, что и в прошлый раз. Как и её жизнь. Варя приехала на третий день. С порога увидела Соню — бледную, с красными глазами, с левой рукой, которая лежала неподвижно поверх одеяла. Гипс посерел от прикосновений. —Как ты?— спросила шаманка. —Нормально. —Не ври. —Я не вру. —Ты плакала. —Влажность в палате. —Соня,— Петрович села рядом, взяла её за правую руку.— Я знаю, что больно. Я вижу. Ты бледнее, чем была. Ты не ешь. Ты не спишь. Пожалуйста, не закрывайся от меня снова. —Я не закрываюсь.— сказала Соня, но голос дрогнул. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Слова застревали в горле. —Тогда расскажи. —Что рассказывать? —Как тебе на самом деле. Соня смотрела на неё долгим взглядом. Потом отвела глаза. Не могла. Не сейчас. —Мне очень больно.— сказала она наконец.— Я не знала, что так бывает. Я думала, я привыкла к боли. Но это другое. Это как будто мне каждый раз заново ломают руку. —Я здесь,— заверила Варя. —Я знаю. —Ты не одна. —Знаю. —Тогда почему ты молчишь? —Потому что, если я начну говорить, я не остановлюсь. Я буду плакать. Я буду кричать. Я не хочу, чтобы ты видела меня такой. —А я хочу.— Петрович сжала её руку.— Я хочу быть рядом, даже когда тебе плохо. Особенно, когда плохо. Соня заплакала. Не сдерживаясь, не скрывая. Она плакала так, как не плакала с тех пор, как они встретились. Её плечи дрожали, слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. Варя обняла её — осторожно, чтобы не задеть больную сторону. Они сидели в полумраке палаты, держась за руки. Боль не ушла, но стала терпимее. Слова шаманки грели, даже когда внутри было холодно.

***

Через три дня Варя привела с собой гостью. Соня сидела на койке, прислонившись к подушке. Левая рука была гипсом прижата к телу, неподвижная, чужая. Она почти привыкла к ней. Почти перестала замечать, что та — не её. Почти перестала чувствовать боль. На самом деле врала себе. Не перестала. Дженнифер вошла в палату с улыбкой, которая не была натянутой. Соня узнала её сразу — они разговаривали у особняка, когда она ждала Варю. Тогда Бьянки сказала:" Держись. И Варю береги. Она тебя любит". —Привет.— снова улыбнулась Дженнифер.— Я обещала зайти. И вот — зашла. —Я помню.— ответила Соня. Она улыбнулась — слабо, одними губами.— Ты ещё тогда сказала, что я дерзкая. —Ты была дерзкой. И осталась.— Бьянки села на стул.— Только теперь ты ещё и с гипсом. —Операция. На руке. —Я знаю. Варя рассказывала. Она смотрела на Соню долгим, внимательным взглядом. Не с жалостью — с любопытством. —Как рука?— спросила Дженнифер. —Болит. —Это нормально. Будет болеть. Месяц, два. Потом — легче. —Откуда ты знаешь? —У меня тоже были травмы. Не рука — нога. Знаю, как это страшно — думать, что больше никогда не будешь прежней. —И что? Стала? —Стала. Хожу нормально. Бегаю. Даже не вспоминаю. И ты научишься. —Я не могу даже пошевелить пальцами. —Сейчас не можешь. Через месяц — сможешь. Сначала будет больно, потом легче. Главное — не останавливаться. —Откуда ты знаешь, что я не остановлюсь? —Потому что я видела тебя у особняка.— Дженнифер улыбнулась.— Ты стояла на холоде, больная, уставшая, и не сдалась. Ты посмотрела в глаза Анзору и не отвела взгляд. Такие не останавливаются. Соня смутилась. Она не привыкла к тому, что её хвалят. Она привыкла к критике, к себе, к тому, что она недостаточно хороша. —Ты рисовала те рисунки, которые я видела?— поинтересовалась Бьянки. —Да. —Ты — талант. —Не надо. —Надо. Я знаю, что говорю. Я видела много работ. Твои — другие. —Почему? —Потому что в них есть боль. И есть надежда. Редкое сочетание. Соня молчала. Она не знала, что ответить. Бьянки не давила. —У меня есть к тебе предложение.— сказала она.— Я разрабатываю колоду Таро. Мне нужны иллюстрации. Хочешь попробовать? —Ты серьёзно? —Серьёзно. —Я не рисую Таро. —Научишься. —Моя левая рука... —Твоя левая рука восстановится. А когда восстановится — у тебя будет работа. Большая работа. Не заказы для пекарен и блогеров. Настоящее искусство. —Я не уверена, что смогу. —Сможешь. —Откуда ты знаешь? —Потому что я видела, как ты стояла на холоде. И не ушла. Соня смотрела на неё долгим взглядом. Внутри затеплилось что-то новое. Может быть, надежда. Может быть, тепло. —Я подумаю.— сказала она. —Думай. Это не срочно. Они разговаривали ещё какое-то время, обсуждали отдалённые темы. Просто болтали втроём. Потом Бьянки засобиралась, пояснила, что нужно домой. —Я зайду ещё. Если хочешь. —Хочу. —Тогда до встречи. Она ушла. Варя проводила её до лифта, вернулась. —Дженни тебя не напрягла? —Нет. —Ты не против? —Я... я не знаю. Это так неожиданно. —Это хорошая неожиданность. —Может быть. Соня посмотрела на свою левую руку в гипсе. Боль не ушла. Она закрыла глаза и представила, как рисует Таро. Карты, одну за другой. Шут, Жрица, Императрица. В её голове они были живыми. Настоящими. Девушка видела их цвета, линии, тени. —Я попробую,— прошептала она.— Когда смогу. —Я знаю.— ответила Варя.— Ты справишься.