Глава 2. Драко Малфой и пустое кресло.
2 июня 2026 г., 18:42
Драко.
Драко открыл глаза. Он полулежал, скрючившись в старом кресле с высокой резной спинкой, стоявшем у холодного камина в библиотеке Менора. Давно, ещё до войны, это было любимое кресло его матери: он помнил, как множество раз находил её, сидящую в нём с потёртым томиком какого-то французского философа, Гийома или Дюбо — он тогда не интересовался маггловскими авторами, — расслабленную, с вытянутыми к огню ногами. Его трясло от холода, руки затекли от неудобной позы. Из-под тяжёлых портьер пробивался серый рассвет. В полумраке библиотека казалась необъятной, настороженно тихой, подавляющей. На полу, столах и расставленных то тут, то там стульях и креслах высились стопки книг. Драко пошевелился, разминая затёкшие конечности, и с его колен слетела толстая ветхая книга в чёрном кожаном переплете с золотым потрескавшимся тиснением «Толкования. О волховании всех презлейшем. Геревард». Попытавшись встать, он чуть не свалился плашмя, в темноте споткнувшись о валяющуюся пустую бутылку из-под «Блишена», но удержался. Невербальными чарами раздвинул портьеры на окнах, чтобы не сломать шею о книги и бутылки, пытаясь пробраться к выходу из библиотеки. На одном из маленьких столиков, попавшемся ему на глаза, рядом с наполовину пустым роксом он приметил свою палочку и выпустил вздох облегчения. Уже несколько дней он думал, что снова её потерял, и в хмельном тумане даже раздумывал о том, что придётся воспользоваться Бузинной, которую под строгим контролем Аврората полгода назад запечатал кровным заклятием в дальнем крыле поместья — там же, где хранилась фамильная коллекция тёмных артефактов. Конфисковать её у Героя войны Министерству показалось чересчур, но и допустить, чтобы наследник Пожирателя Смерти мог просто так ей воспользоваться, — было тоже крайне неразумно. Он вышел в длинный коридор, ведущий к главной гостиной, мимо личных комнат. На стенах светлыми пятнами выделялись прямоугольники в тех местах, где раньше висели фамильные портреты. Первый месяц, когда он только остался один, Драко пытался смириться с их криками и проклятиями. Он пытался разговаривать с ними, пытался объяснить Арманду и Брутусу, что совершённое им было не предательством, а местью. Он угрожал и увещевал. Закончилось всё только после суда над отцом, когда злой и вдрызг пьяный Драко швырнул в портрет Брутуса Бомбарду, а на следующий день снял все портреты и спустил их в подземелье, закрыв в клетке, как будто они смогли бы как-то выбраться. На стене остался только портрет Нарциссы, молчаливый и недвижимый: на нём она сидела в пол-оборота и смотрела на мир с лёгкой, заигрывающей улыбкой. Каждый раз, проходя мимо, он переставал дышать, боясь упустить тот момент, когда портрет проснётся. Но тот оставался неподвижен. Войдя в свои покои, он кинул печальный взгляд на винный шкаф, стоящий в углу его личной гостиной. Хотелось влить в себя очередную бутылку «Блишена» и, зарывшись в подушки, проспать годы, а лучше — тысячелетия. Но вместо этого он, пошатываясь, через спальню проследовал в ванную комнату, включил горячую воду и, начиная раздеваться, тихо призвал эльфа: — Тинки. Хлопок трансгрессии заставил его поморщиться — для восприимчивого похмельного мозга звук был слишком резким. — Хозяин Драко звал Тинки? — тоненько протянула эльфийка, смотря на него своими огромными голубыми глазами и складывая тонкие ручки на груди всем своим видом и позой показывая, что совершенно не одобряет поведение хозяина. Тинки была единственным эльфом, пожелавшим остаться в Меноре, после того, как Драко на третий день после похорон матери вызвал всех домовиков к своему открытому гардеробу и объявил, что они свободны. Им двигало желание остаться в одиночестве, а не патетика отказа от эксплуатации разумных существ. — Сегодня последний суд. Будет много зевак, мне нужно быть в форме, — тяжело дыша проговорил он, стягивая с себя брюки. — Поэтому хозяин пил огневиски до рассвета — чтобы быть в форме? — пролепетала Тинки с самым невинным выражением лица. — Это не твоё дело, что я делаю и до какого времени, — резко кинул он из-за плеча. — Мне нужна одежда, в меру парадная, и Укрепляющий раствор. — А можно подать хозяину Драко завтрак? Или хотя бы чай с закусками? — она окинула взглядом его торчащие рёбра. Он молча залез в ванну, чувствуя, как вода обжигает гудящее от напряжения тело. Посмотрел на неё долгим оценивающим взглядом, заметив, что она так и продолжает носить его школьную рубашку, которую он ей подарил, подпоясываясь верёвкой. Хотя он уже несколько раз предлагал ей выбрать любую другую одежду на её вкус. — Кофе, чёрный, — проговорил он и, немного смягчившись, добавил: — и сэндвич, если тебя не затруднит. Она подняла на него свои большие глаза. — Конечно, хозяин, Тинки будет счастлива, — и она тут же аппарировала с довольным хлопком. Согревшись и тщательно вымывшись, он вылез из ванной и внимательно осмотрел себя в зеркале. Сквозь пар на него смотрело худое, бледное, скуластое лицо, обрамлённое длинными платиновыми волосами, почти касающихся плеч, на котором неравномерно пробивалась недельная светлая щетина, а под слезящимися от яркого света серыми глазами залегли тяжёлые фиолетово-зелёные тени. Он вздохнул, прикидывая, хватит ли гламурных чар для их маскировки, и потянулся за бритвой. За прошедшие месяцы Драко выходил из дома только для посещений зала суда. После них он возвращался домой, используя камин, и по дороге в библиотеку призывал новую бутылку огневиски. Там он зарывался в изучение книг, как одержимый разыскивая информацию о старинном гримуаре Эмерика Отъявленного. Иногда появлялась Тинки, чтобы отчитать хозяина за то, что он не притрагивается к еде — или хотя бы метле. Тинки была единственным живым существом, с которым Драко поддерживал хотя бы подобие общения, если не считать одичавших павлинов, которые грязными белыми пятнами мелькали на территории поместья и иногда попадались ему на глаза в те моменты, когда он навещал могилу матери. После официального объявления победы и смехотворного, по мнению Драко, награждения «Героев», он изолировался в поместье, не отвечая ни на письма журналистов, просящих, требующих, а иногда и умоляющих об интервью или хотя бы неформальной встрече; ни на письма поддержки от друзей и знакомых, большинство из которых состояли из неприкрытой лести и желания быть ближе к Герою войны. Не получая ответа, запросы постепенно сошли на нет. Единственным, кто так и не сдался, был Теодор Нотт, продолжающий примерно раз в неделю присылать ему сову с почти одинаковыми посланиями, содержащими дату, время и место, а также приписку: «Одиночество не лечит, поверь, я знаю. Если будешь готов, я поддержу беседу. Т.Н.» И, конечно, каждый раз, стоило ему получить такое приглашение, появлялась Тинки и начинала уговаривать хозяина если не явиться на встречу, то хотя бы дать этому «хорошему волшебнику» вежливый ответ. Они оба раздражали Драко, а своё раздражение он топил в алкоголе. Одевшись в подготовленную одежду и выпив кофе, он почувствовал, что внутренне готов для последнего спектакля перед тем как полностью отречётся от внешнего мира и либо впадёт в алкогольную кому, либо докопается до истины. Его настроение после Укрепляющего было настолько приподнятым, что он даже заставил себя съесть два сэндвича и решил, что будет забавно надеть Орден Мерлина и подобрать изумрудные запонки в цвет ленты. Тщательно наложив чары, чтобы скрыть последствия своего совершенно не здорового образа жизни, и последний раз окинув себя придирчивым взглядом — не часто в последнее время ему вообще было дело до своего внешнего вида, — он прошёл в каминный зал и переместился в Министерство. Атриум был полон людей: обычных зевак, которых не пропускали дальше Золотых ворот, журналистов с фотоаппаратами и перьями разной степени прыткости и, конечно, важно расхаживающих между ними сотрудников Министерства. Драко был готов. Входя в камин, он натянул маску холодного аристократа и удержал её даже когда на миг ослеп от множества вспышек, сработавших разом. Не произнося ни слова, отказываясь от комментариев только движением головы, он неторопливо прошёл через ворота и ступил в лифт, разделив пространство с парой волшебников в сливовом; стараясь не потерять контроль над лицом и случайно не встретиться с кем-нибудь взглядом, чтобы, не дай Мерлин, не впутаться в диалог. Войдя в зал суда, он занял своё место, украдкой окинув взглядом присутствующих. Сегодня всё было по-иному: председательствовал сам Кингсли, до этого побывавший всего на нескольких процессах. Драко с ненавистью оглядел министра, который лично заставил его потратить полгода жизни на повторное проживание кошмаров войны, как будто ему не хватало собственного ужаса от пережитого. На дальних трибунах расселись журналисты, несколько сокурсников и выжившие члены Ордена Феникса, среди которых отчётливо выделялись три рыжие макушки Уизли: Рона, Перси и Артура — остальные, видимо, не смогли отложить какие-то важные дела. Драко стиснул зубы, заметив Уизела, который не появлялся в зале суда уже больше четырёх месяцев. Не увидев рядом с ним Грейнджер, он едва заметно повернул голову, чтобы проверить, на месте ли она. Грейнджер прошла этот полугодовой срок вместе с ним, за что он чувствовал к ней что-то похожее на уважение, несмотря на то что её сверлящий взгляд почти физически доставлял боль его затылку. Он с удовлетворением отметил, что она на месте: худая, уставшая, с небрежно завязанными в узел неукротимыми волосами, с непотухающим яростным огнём в красных то ли от отсутствия сна, то ли от рыданий глазах. Не обращая никакого внимания на речь Кингсли и дачу показаний последнего из осуждённых сотрудников Министерства, Драко задумался над тем, что ему необходимо для продвижения в своих розысках: разыскать Менор на острове Скай, посмотреть, что осталось в библиотеке Лестрейнджей, проверить подземелья, а за одно запросить у гоблинов аудит их хранилищ. Посещать хранилища лично он не имел никакого желания, уверенный в том, что уж там-то Аврорат точно ничего не упустил. Из размышлений его вывел звучный голос Кингсли: — Вы утверждаете, что находились под заклятием Империус с 18 июня 1996 года? — Да, с того самого утра, когда в мой кабинет вошёл Люциус Малфой. Ему необходим был доступ в Отдел Тайн, где находилось пророчество о Тёмном Лорде. Услышав свою фамилию, Драко собрал всё своё внимание на обвиняемом невыразимце. — И что же заставил Вас сделать бывший лорд Малфой? — произнеся вопрос, Бруствер посмотрел Драко. — Он заставил меня впустить двенадцать Пожирателей Смерти в Зал Пророчеств, хранителем которого я тогда был, и приказал покинуть Министерство, и никогда и никому об этом не рассказывать. — Это был единственный раз, когда Вы были под действием непростительного заклинания? — бархатный голос министра был обманчиво спокойным, но глаза, которые он не отводил от Драко, выражали смесь жалости и заботы. Драко закипел, продолжая делать вид, что его всё это не касается, и держать лицо, хотя внутри, под маской, он пылал. Как он смеет так на него смотреть?! Как смеет он его жалеть?! Хватит с него и того, что от жалости к себе Драко каждую ночь вынужден напиваться до беспамятства, чтобы уснуть хоть на минуту. Он должен его ненавидеть, винить в каждом его шаге, каждом его решении, принятом из-за гордости, надменности или страха. Драко не позволит себя жалеть — никогда и никому! Да пошли они к Драклу со своей жалостью, долбанные моралисты, упивающиеся собственной добротой и любовью! Драко мелко потряхивало, и он до боли сжимал зубы — так, что его фарфоровая маска холодного аристократа вот-вот должна была треснуть пополам, а из-под неё на свет должны были пролиться отчаяние и страх. Но она выдержала. Кингсли объявил, что принуждение было доказано, и оправдал невыразимца, после чего зачитал пылкую речь, в которой выразил глубокую уверенность в том, что все виновные наконец-то найдены и наказаны и что такого более никогда не повторится. Как только его голос стих, Драко вскочил с места и пулей вылетел из зала. Единственным его желанием было выйти из гнетущих стен Министерства и утопить вспыхнувшие чувства в море огневиски.
