Crazy in love

***

      Особняк Чана, прилегающая к нему территория — как и его девятисотый Брабус — навевают лишние мысли о размерной сетке и гиперкомпенсации.       Хёнджин не удивится, если где-то здесь можно найти гольфкары и путанные лабиринты.       Неужели микс семи нот — щедро политых автотюном — и накиданные сверху звуки умирающих бобров (может, конечно, и не они) приносят столько денег?       Он абсолютно не хотел занимать свой почти что единственный свободный вечер сомнительной тусовкой. Но Чан, его единственный хороший знакомый, оставшийся со времён учёбы, чересчур убедителен.       А ещё, Хёнджин обещал (себе и маме), что будет больше находиться в обществе и меньше работать.       Последующую часть разговора про пару, возможных внуков и стандартное «быть бетой — не приговор, Хёнджин» он старается выкинуть из мыслей до того, как они расстроят окончательно.       Он знает.       Знает!       Быть бетой — сплошные плюсы.       Ни феромоновых игрищ, ни помутнений сознания, никаких возможностей слететь с катушек и сойти с запланированного пути.       Никакой любви.       Ноль эмоций.       Пресный и скучный секс, после которого хочется только помыться — физически и фигурально. Вытряхнуть из ушей приевшееся до колик «ты, конечно, красавчик, но…» (вариаций много, а лицеприятных не набирается).       Естественно, мама, любовь возможна.       Но только вот альфы тащатся от омег, разбрызгивая слюни, омеги текут от альф набором других жидкостей, а Хёнджин…       Хёнджина тошнит от них всех.       Внешность, карьера, красивая тачка (не дом на колёсах, у него с размером всё в порядке) и классная квартира. Молодой возраст, трудолюбие и упорство — всё в наличии, и всё ни за, ни против него. Просто есть.       Как и простое существование факта: нет запаха — нет искреннего интереса.       Он не успевает даже горестно вздохнуть, как мелодичный голос Чана обрубает все мысли на корню:       — Ты приехал! Я и не надеялся, уже почти все собрались.              Хёнджин обводит взглядом мощённый дорогущей брусчаткой периметр перед великолепием архитектуры. Люди роятся снаружи, и куча силуэтов в окне заставляет кивнуть самому себе.       Если под «всеми» тот подразумевает город — окрестности, соседние регионы и ближайший материк — то да, наверное, собрались и правда почти все.       Он фокусирует внимание на друге, обнимающем за талию объективно красивого, но хмурого и с виду ледяного омегу, вспоминая, что вроде даже видел его в инсте.       Предательская память (вкупе с базовым похуизмом) не дают и слабой искры намёка на имя.       — Это Минхо, мой парень, — Чан мотает головой от одного к другому с неисчезающей улыбкой, — Минхо, это Хёнджин.       «Рад знакомству» звучит одинаково неубедительно, а музыкальный продюсер — в душе наполовину лабрадудль — прощает им обоим отсутствие попыток дружелюбия. Ведь его собственного хватит затопить мир, даже если ты в надувном круге стоишь на берегу и не планируешь заходить в воду.       — Напитки на кухне, еда на террасе, мы будем у бассейна. Располагайся, чувствуй себя как дома.       Хёнджина хватает только на ехидный хмык в удаляющиеся спины.       «Как дома».       Дома б он лёг спать или смотреть трехсотую серию любимой дорамы. (Любой вид активности подойдет, если можно с кайфом вытянуть ноги).       Махина перед ним, пестрящая гирляндами, виноградными лозами и заковыристыми вензелями, прозрачно подсказывает — в такой хате наверняка телек в каждой комнате и вряд ли кто-то заметит пропажу столь скромной интровертной персоны.       Он окрещает возможность съебаться по тихой грусти планом Б.       И втайне надеется, что ночь не будет настолько хуёвой, насколько он уже успел придумать.

***

      Согласно плану А — дегустация кричащего богатством бара — через пару часов он пьян.       Не слишком. Он всё ещё владелец собственных решений и не намерен корить себя за излишне лёгкую голову. Он пьян, но ровно в том пределе, когда взгляд, выматывающий и преследующий весь вечер, не раздражает, а вызывает интерес.       Казалось, что ощущение слежки бродило за ним повсюду — кухня, бассейн, поиски телека и всё такое по списку, — но дальше?       Никаких прямых действий.       Бесит и интригует в равной степени.       Поэтому Хёнджин в своём огромном обшитом бархатом кресле для одиночек пьян ровно настолько, чтобы встретиться наконец-то лицом к лицу и после не испытать знакомого разочарования.       С ним знакомятся всегда (омеги, альфы, мальчики, девочки). И также всегда уходят — кто-то быстрее, кто-то задерживается на ночь, может две — как только чувствуют…       …вернее, как только ничего не чувствуют.       Как только видят, что — выдроченный горьким опытом пустых обещаний — ничего не чувствует он.       Любопытный отыскивается быстро.        Да тот на самом деле и не прячется. Стоит, окружённый гомоном и хохотом, но смотрит пристально, так, словно в этом море из тел больше никого, кроме их двоих, и нет.       Взгляд парня не липкий, в нём чудится что-то тёплое и нежное. Спокойное, даже родное. Он улыбается на равнодушный ответный шире — приподнимая стакан, изящную бровь и какую-то неизведанную хуйню в глубине души.       Хёнджин не показывает виду, но задыхается в мешанине ощущений.       Незнакомец — будто из тайных хёнджиновских снов и недопустимых мечт.       Мерцающий свет делает парня совсем неземным и волшебным. Околдовывает издалека — как морская нимфа заплутавшего путника, — а значит, потом будет слишком больно.       Он умирает внутри (уже сейчас) от выбивающей дух красоты и невозможности получить её по-настоящему.       Это мимолётное столкновение в любом из привычных исходов распустит до ниток и так сшитое по кривой выкройке полотно.       Хёнджин качает головой в отрицании, упрямо глядя в глаза, и уходит.

***

      — Я не омега.       Хёнджин старается сохранить голос ровным, чувствуя этот тягучий (совсем необычный для альфы) запах карамели. Он удивлён, не испытывая ни тошноты, ни злости.       Да, он любит сладкое, но также ценит своё сердце целым.       Неземной и чарующий садится рядом, усиливая замешательство и сохраняя дистанцию. Когда его найдут — было вопросом времени и сложной логистики этого ебучего, похожего на дворец поместья.       Они молча слушают далёкие отголоски музыки, и если прищуриться, вытянув голову, то сквозь плотную посадку кустарников можно даже увидеть огни.       Естественно, сад с изъёбисто выстриженными деревьями и хитровыдуманными цветами здесь тоже имеется.       Реально, Чан, что за хуйня?       Он прикидывает примерную вероятность наткнуться на золотую статую хозяина в полный рост и пугается значений выше шестидесяти.       Или даже семидесяти.       — Я знаю.       Голос низкий, но такой мягкий и бархатный, что обмурашивает за секунду — с головы до пят, вдоль и поперёк — по всем возможным траекториям.       Хёнджин бегло растирает предплечья в попытках прогнать предательскую реакцию тела.       Вот именно этого ему и не хватало для полного счастья.       Мыслей о золотой статуе Чана и однозначных сигналах организма на поразительно красивого незнакомца.       Ему ничуть не упало вести светские беседы, которые ни к чему не приведут. И единственным верным кажется покрыть все незаданные вопросы сразу.       — И я не альфа.       Он наконец-то поднимает глаза и попадает в магическую ловушку. Иначе он не знает, как объяснить настолько быстрые удары в груди.       Вблизи парень ещё прекрасней. Кожа будто светится, мириады веснушек, полные губы, изогнутые в приветливой улыбке; блондинистые волосы завиваются и пушатся от высокой влажности, делая юное лицо очаровательным, херувимским.       Хёнджин неимоверными усилиями уводит взгляд ниже, не подозревая, насколько сильную совершает ошибку.       Да блять.       Жаркая летняя ночь и неожиданное бесстыдство (определённо, именно оно) позволяют незнакомцу — от которого свербит сладостной болью по всему нутру — сидеть в распахнутой рубашке.       Хёнджин небрежно и несильно голодно (по крайней мере, он так думает и яростно надеется) осматривает поджарый рельефный торс и торчащие от лёгкого ветерка розовые соски.       Аромат карамели усиливается, становясь слаще.       Вкусно настолько, что Хёнджина не тошнит, но отчего-то бросает в пот. Ворот слишком плотной для этого времени года футболки оттягивается машинально, и он выдыхает, силясь прогнать пленительный аромат из лёгких.       Незнакомые ощущения не отгоняются ничем. Он для достоверности резко машет головой туда-сюда, не боясь показаться странным. Не до этого.       Сбитые стандартные сценарии и полное непонимание, что делать в таких ситуациях, превращают мозги в кашу и запускают мелкий тремор рук.       Ему совсем некомфортно.       — Хм… это какая-то загадка? — Парень неловко смеётся на удивлённое от вопроса вытянутое хёнджиновское лицо. — Ну знаешь, как у сфинксов. В мифах. Ты сейчас загадаешь мне загадку, и если я угадаю, то ты позволишь мне с тобой познакомиться.              Хёнджин молчит долго — неуютно явно обоим.       По разным причинам.       Но всё же.       Он как-то ждал привычного предложения просто перепихнуться или разочарованно скривившегося выражения нежных на вид губ (и нет, он не пялится) — но не отсылок к Древнему Египту.       — Ладно. Прости. Это глупо. — Внеземной упирает руки в край мраморной (!!!) лавки, намереваясь встать. — Я не хотел так на тебя давить. Я пойду. Извини ещё раз за настойчивость.       Он вроде совсем не дурак, но чего-то не понимает.       — Я бета, — вылетает слишком быстро и громко для его ошеломлённого сознания.       — И? — тот точно не впечатлён ответом, но сложное лицо присутствует. — Я бы хотел пошутить, что «Я Феликс», но ты явно говоришь мне это для чего-то другого.       Хёнджин ловит разрыв сигналов с космосом и тотальное разрушение причинно-следственных связей.       Может, он так напился, что утонул в гипотетическом золотом фонтане, куда он уже мысленно поставил статую Чана?       — Я ничем не пахну, — он говорит, скорее больше для себя, чем для оппонента, и хмурится от непонимания. — И меня не интересует разовый секс из-за красивой мордашки.       Феликс смотрит на него с недоумением и тоже что-то, видимо, просчитывает в своей голове, откидываясь на спинку боком.       — Из-за твоей или моей? — тараторит быстро, но также быстро тушуется. — Прости, я когда нервничаю, несу чушь. Я ничего не понимаю, объясни мне, пожалуйста. Если я тебе не интересен, просто скажи. Я отстану, обещаю.       И пилит глазами пронзительными, молящими, такими жалобными, будто ему и правда можно отказать.       Будто им и впрямь кто-то может не интересоваться.       Хёнджин понимает примерно нихуя, (а чувствует до хуя), в голове сплошь слом и треск отполированных годами, возведённых в абсолют шаблонов. Внятное пояснение, как для альтернативно одарённых, формируется остатками мозга, стремясь прекратить полную надежд муку.       — Ты альфа, я бета, — длинный палец ходит из стороны в сторону, преувеличенным движением останавливаясь на самом себе. — Никому не нравятся беты. У них нет запаха.       — Послушай…       Тон вопросительный, ждущий подсказки, а светлая макушка склоняется на бок в любопытстве.       — Хёнджин.       — Хёнджин, — лицо Феликса озаряется сильнее, и мягкий голос повторяет его имя, перекатывая на языке сахаром каждую букву. — Мне нравятся люди в первую очередь, а не их вторичный пол.       — Но твои инстинкты…       — Я же не животное какое-то, — смех приятный, что птичьи переливы среди гнетущей темноты шахты. — Хёнджин, я не обещаю тебе любви до гроба и не прошу прыгать ко мне в постель сию же секунду.       Феликс снова хихикает, глядя на внезапно оскорблённое лицо Хёнджина. (Он сам не понял, когда успел состряпать и почему).        — Ты, конечно, секси, но я не поклонник одноразовых встреч. Я хотел бы узнать тебя. Познакомиться ближе. Я понимаю, мы можем не сойтись интересами, — он методично загибает пальцы. — Тебе может не понравиться мой хаотично-педантичный характер. Мы можем друг другу совсем-совсем не понравиться, но позже, после того, как узнаем получше.       Хёнджин растерян, запутан, испуган, ему плохо и больно.       И одновременно… хорошо?       Он настолько устал и до краёв напитан одинокими ночами, тоскливыми днями, отсутствием тепла вокруг, что так и хочется поверить яркому открытому взгляду и нежной улыбке.       — Давай для начала станем просто друзьями. А там посмотрим, если или когда будешь готов.       Феликс аккуратно тянет маленькую ладонь к руке Хёнджина, точно к дикому зверю, оставляя её в нескольких миллиметрах.       Позволяя преодолеть последний рубеж.       Принять решение самому.       Сердце грозится выпрыгнуть прямо на колени другого.       Сознание мечется от призрачной возможности на взаимность и общего «долго и счастливо» до полностью разбитой души и обещания длительной боли.       Хёнджин вдыхает поглубже, жмурится и ныряет.       Будь что будет.