A Ticket to the North

Тяжёлая дубовая дверь спальни Беллатрикс поддалась с глухим, надрывным скрипом, словно само пространство этого проклятого дома, пропитанное родовыми защитными чарами, сопротивлялось чужому присутствию.  В комнате царил удушливый, почти осязаемый полумрак. Плотные портьеры из старинного тяжёлого бархата были наглухо задёрнуты, полностью отсекая любые намёки на дневной свет и превращая просторное помещение в подобие склепа. Воздух здесь казался застывшим, монолитным, насквозь пропитанным горьким запахом табачного дыма, едкой пыли и тем особым, давящим шлейфом застарелого одиночества, который годами въедался в эти стены. Беллатрикс сидела в глубоком кресле у самого окна, утопая в густых, чернильных тенях. На ней всё ещё было та самая шелковая ночнушка, подаренная Гермионой, но поверх неё ведьма с маниакальным упрямством набросила свою теплую и любимую чёрную мантию с меховым воротником. Она куталась в неё, словно пыталась прикрыть этой мрачной боевой бронёй собственную обнажённую душу. Лицо Беллатрикс казалось пугающе осунувшимся, бледным, как у призрака, а её дикие кудри были стянуты на затылке в тяжёлый, небрежный узел, открывая заострившиеся скулы. Тонкие, длинные пальцы судорожно, до белизны в суставах, сжимали пустой стеклянный стакан, а на шее, ловя редкие, умирающие отсветы каминных углей, мёртвенным серебряным блеском мерцала цепочка. Когда Гермиона тихо, стараясь почти не дышать, переступила порог, Беллатрикс даже не повернула головы. Её взгляд, устремлённый куда-то в пустоту между узорами на обоях, оставался стеклянным, неподвижным и абсолютно пустым. Лицо ведьмы превратилось в застывшую, высеченную из холодного мрамора маску, на которой не читалось ни единой человеческой эмоции. — Белла… — негромко позвала Гермиона, останавливаясь в нескольких шагах от кресла. В этой удушающей тишине её собственный голос показался ей слишком громким, почти святотатственным. Сердце Грейнджер болезненно сжалось, а в груди заворочалось тяжёлое, острое чувство вины. — Я пришла. Малышка права... так нельзя. Пожалуйста, посмотри на меня. Поговори со мной. Ни один мускул не дрогнул на лице старшей ведьмы. Внутри неё в эту самую секунду шла ожесточённая, яростная и по-настоящему разрушительная борьба, о масштабах которой Гермиона не могла даже догадываться. Беллатрикс с садистским остервенением, методично и жестоко выжигала, используя ментальные барьеры «Окклюменции», любые проявления тех тёплых чувств, что посмели зародиться в ней в рождественскую ночь. Каждое воспоминание о том, как они сидели плечом к плечу, делясь самым сокровенным под одним пледом, каждый обжигающий отголосок того внезапного поцелуя у камина она безжалостно замуровывала под толщей ледяного, непробиваемого безразличия. Это минутное помутнение, этот хмельной шаг навстречу едва не стоили ей остатков гордости. Она — Беллатрикс Блэк. Она не имеет права быть слабой. Она не имеет права нуждаться в ком-то. Тем более — в маглорождённой девчонке, которая пришла её спасать. Чтобы защитить себя от этой новой, пугающей привязанности, ведьма сознательно заталкивала себя обратно в ледяной панцирь. — Уходи, Грейнджер, — голос Беллатрикс прозвучал пугающе ровно, тихо и безжизненно. В нём больше не осталось ни капли той пьяной, неистовой ярости, что бушевала неделю назад, ни хриплой, надломленной нежности. Это был голос мертвеца. Глухой, непробиваемый мороз. — Забирай свои жалостливые извинения, свои дурацкие книги, свои лекарства и убирайся обратно в свой Лондон. Твоё появление в этом доме изначально было ошибкой. Я заигралась в эту сентиментальную чушь. — Я не уйду, пока мы нормально не объяснимся! — Гермиона сделала стремительный шаг вперёд, упрямо сжав кулаки и чувствуя, как внутри закипает привычное гриффиндорское упрямство. — То, что произошло неделю назад… это была просто глупая стычка! Я вспылила, потому что испугалась за тебя, когда узнала, что ты аппарировала в город ради этого пера! А твой порыв... этот поцелуй... мы обе понимаем, что дело было не только в злости. — Мой поступок, Грейнджер, был исключительно следствием дешёвого, дрянного алкоголя, который ты так опрометчиво притащила в мой замок, — ледяным, режущим тоном перебила её Беллатрикс. Она наконец медленно, с достоинством истинной королевы Тьмы повернула голову. Её тёмные, подёрнутые поволокой глаза посмотрели на Гермиону с такой сокрушительной, чужой отстранённостью, словно перед ней стояла абсолютная незнакомка. Будто и не было тех долгих часов на кухне, совместного смеха девочки и горячих губ на бледной щеке. Беллатрикс целенаправленно, шаг за шагом притупляла в себе всё живое, выстраивая между ними глухую стену. — Я выпила намного больше положенного и на мгновение потеряла контроль над своими инстинктами. Не придумывай того, чего нет и никогда не могло быть в природе. Ты для меня — никто, Грейнджер. Случайная министерская выскочка, которая возомнила себя великой спасительницей чужих душ. Хватит лезть в мою жизнь. Оставь нас с дочерью в покое. Тебе здесь не рады. Гермиона замерла на месте, словно от сильного, сокрушительного удара под дых. Этот абсолютный, железобетонный холод, которым Беллатрикс сейчас планомерно и безжалостно выкашивала всё то зыбкое, хрупкое доверие, что они строили неделями, ранил сильнее любого заклятия. За этой наглухо запертой ледяной дверью не осталось даже тени той женщины, что умоляла её остаться на ночь, судорожно сжимая рукав её свитера. Беллатрикс демонстративно отвернулась обратно к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Внутри неё всё кричало от боли, капля затаённой нежности отчаянно сопротивлялась её собственным жестоким словам, но ведьма безжалостно душила этот внутренний бунт. Этот лёд был её единственным спасением, её крепостью. Она снова добровольно становилась той, кем её привык видеть весь волшебный мир — недосягаемой, безжалостной и абсолютно мёртвой внутри Пожирательницей смерти. Гермиона не помнила, как вышла из спальни. Стук её собственных каблуков по каменным плитам коридора отзывался в ушах глухими, тяжёлыми ударами. Слова Беллатрикс, эти ледяные, тщательно выверенные фразы, до сих пор стояли в воздухе, словно ядовитый туман, выжигающий изнутри всё живое. «Министерская выскочка. Временная помеха. Оставь нас в покое». Грейнджер остановилась посреди пустой, промёрзшей столовой и судорожно выдохнула, прижимая ладонь к груди. Ей казалось, что её только что с размаху швырнули обратно в те суровые военные времена, когда между ними не было ничего, кроме ненависти и глухих стен. Но самое страшное было в том, что Гермиона видела: Беллатрикс лжёт. Лжёт самой себе, с мясом выдирая то, что уже успело пустить корни под этим тёмным бархатным пледом. Она защищается единственным доступным ей способом — превращаясь в камень. Внизу, у самой лестницы, её по-прежнему ждала Дельфи. Ребёнок сидел на нижней ступеньке, сжавшись в комочек и уткнувшись носом в мягкое крыло плюшевой совы. Услышав шаги, она вскинула голову. На её бледном личике застыл такой взрослый, понимающий страх, что у Гермионы защемило сердце. — Она... она прогнала тебя, да? — тихо, едва слышно спросила малышка. Одна маленькая слезинка всё-таки покатилась по её щеке, оставляя влажный след. Гермиона медленно спустилась, опустилась на корточки прямо перед девочкой и бережно взяла её за крошечные, дрожащие ладошки. Ей стоило огромных усилий, чтобы её собственный голос звучал ровно и спокойно. — Нет, маленькая, всё хорошо. Твоя мама просто... она очень сильно устала. И ей нужно побыть одной. Понимаешь? Иногда взрослым нужно много времени, чтобы перестать бояться. — Она не боится, она злится, — упрямо шмыгнула носом Дельфи, крепче прижимая игрушку. — Она всегда злится, когда ей больно. Она думает, что я не вижу, но она вчера долго-долго смотрела на ту серебряную цепочку на шее, а потом спрятала её под воротник и заплакала. Чуть-чуть. Мама никогда не плачет, Гермиона. Пожалуйста, не уходи совсем. Если ты уйдёшь, тут снова станет темно. Слова дочери попали точно в цель, разбивая остатки гриффиндорской обиды Грейнджер. Беллатрикс могла сколько угодно возводить свои ментальные замки и плеваться льдом, но этот ребёнок не должен был страдать из-за чужой гордости. Гермиона мягко улыбнулась, аккуратно вытирая слезу с лица Дельфи большим пальцем. — Я не уйду совсем, обещаю тебе. Я просто вернусь в Лондон на пару дней, чтобы дать твоей маме немного подышать. Но я обязательно приду снова. А пока меня нет, ты должна мне кое в чём помочь. Хорошо? Малышка внимательно посмотрела на неё, перестав шмыгать носом, и согласно кивнула. — На кухне я оставила корзину. Там свежие фрукты, тёплый хлеб и запеканка. Следи, чтобы мама ела. Даже если она будет ворчать и прогонять тебя — просто оставляй тарелку у её двери. Справишься? Ты ведь у меня сильная и умная. — Конечно! — Дельфи слабо улыбнулась, и в её глазах наконец-то мелькнул прежний живой огонёк. — Я поставлю тарелку и скажу, что это от Луны. Луну она не прогонит. Гермиона поднялась, поправила ремень сумки на плече и ещё раз взглянула наверх, туда, где за тяжёлой дубовой дверью скрывалась женщина, сотворившая вокруг себя персональный ад. Она знала, что Беллатрикс слышит её шаги. Знает, что она уходит. — До встречи, Дельфи, — негромко сказала Гермиона, направляясь к выходу. — Будь умницей. Когда тяжёлая входная дверь замка захлопнулась, отсекая Грейнджер от ледяного безмолвия поместья Блэков, Беллатрикс, сидевшая у окна резко зажмурилась. Пальцы, сжимавшие чашку, наконец расслабились, и стекло с негромким стуком покатилось по ковру, выливая выливая остатки горького отвара. Ведьма медленно опустила голову на руки, тяжело и прерывисто дыша в пустоту полумрака. Первую битву со своими чувствами она выиграла. Но внутри, под мантией, серебряная цепочка продолжала жечь кожу, напоминая о том, что монолит уже дал трещину.  ~ Лондон встретил Гермиону привычным, равнодушным и серым шумом огромного города. Дождь бесконечной стеной барабанил по вымытым стёклам её небольшой квартиры на окраине, смывая дорожную грязь со стен соседних кирпичных домов, но внутри неё по-прежнему стояла та самая удушливая, ледяная тишина шотландского замка. Грейнджер честно пыталась зарыться в министерские отчёты с головой, часами перебирала бесконечные свитки пергаментов, но её взгляд то и дело возвращался к пустой бархатной коробочке, сиротливо оставшейся на краю рабочего стола. Каждое слово Беллатрикс, брошенное с граничащей с безумием и жестокостью холодностью, продолжало набатом бить в ушах и резать изнутри. Но сквозь эту обжигающую гриффиндорскую обиду Гермиона раз за разом вспоминала тихий шёпот маленькой Дельфи у лестницы: «Она всегда злится, когда ей больно. Пожалуйста, не уходи совсем». Ей потребовалось долгих три дня, чтобы окончательно усмирить собственную гордость и принять единственное верное решение. Чистокровное, вековое упрямство Блэков, замешанное на страхе и стыде, невозможно было пробить ответной злостью — его можно было взять только одним: абсолютным, чистым гриффиндорским нежеланием сдаваться и отступать перед трудностями. В старинном шотландском поместье Блэков время словно окончательно остановилось, превратившись в густой, вязкий кисель. Беллатрикс так и не покинула пределы своей погружённой во мрак спальни. Она часами сидела всё в том же глубоком кресле у окна, тупо и неподвижно глядя на серые, ползущие над болотами туманы. Из еды она едва притрагивалась к подсохшим булочкам и запеканке, которые маленькая Дельфи робко, стараясь не шуметь, приносила на фарфоровой тарелке и на цыпочках оставляла у самого порога закрытой двери. Каждый раз, когда тихие детские шаги затихали где-то в глубине длинного коридора, Беллатрикс судорожно сжимала зубы, едва заставляя себя не сорваться на крик. Внутренний голос безжалостно добивал её, обвиняя в эгоизме. Ей хотелось выть от удушающего, давящего чувства вины перед собственной четырёхлетней дочерью, которая по её глупой вине, из-за её минутного алкогольного порыва и трусости, снова оказалась заперта в атмосфере мёртвого, склепоподобного дома, лишённая даже намёка на нормальное детство. Но переступить через себя, открыть дверь и признать, что её напугал этот поцелуй, Беллатрикс не могла. ~ На исходе четвёртого дня эту гнетущую, звенящую тишину холла внезапно нарушил знакомый, едва слышный хлопок аппарации на самой границе защитных чар поместья. Беллатрикс мгновенно замерла в своём кресле, выпрямившись струной. Сердце предательски, оглушительно пропустило удар, а бледные пальцы судорожно впились в жёсткое сукно чёрной мантии. Она чутко вслушивалась в каждый звук, доносящийся снизу. Вот в холле хлопнула тяжёлая входная дверь, впуская порцию холодного воздуха, вот раздался радостный, восторженный писк Дельфи, со всех ног бросившейся навстречу гостье, а затем... затем послышались тихие, размеренные и удивительно уверенные шаги, которые без тени сомнения направлялись прямиком к лестнице на второй этаж. Гермиона не стала стучать и ждать разрешения. Она просто одним движением руки толкнула тяжёлую дубовую дверь спальни, впуская в промёрзший, прокуренный полумрак слабый запах лондонской свежести, дождя и тёплой домашней выпечки. В её руках был большой поднос, на котором уютно дымились две огромные кружки с крепким чаем и бережно лежало несколько щедрых кусков свежего яблочного пирога с корицей. Беллатрикс высокомерно вскинула подбородок, повернув к ней голову. Её тёмные глаза яростно сузились, а на бледное лицо мгновенно вернулась привычная, злая маска, за которой она так долго пряталась от мира: — Я, кажется, предельно ясно выразилась в наш прошлый разговор, Грейнджер, — ледяным, вибрирующим от скрытого напряжения голосом процедила ведьма, даже не пытаясь подняться с кресла. — Или у министерских ищеек начались серьёзные проблемы со слухом? Я сказала тебе убираться из этого дома и больше не появляться. Мне повторить это на латыни, чтобы до твоего великого ума наконец дошло? Гермиона молча, демонстративно проигнорировав этот агрессивный выпад, прошла вглубь комнаты. Она уверенно, с глухим стуком опустила поднос на старый деревянный столик прямо перед креслом ведьмы, заставив чашки звякнуть. После этого Грейнджер спокойно скрестила руки на груди и остановилась рядом, глядя на Беллатрикс сверху вниз с абсолютным, монолитным и непробиваемым спокойствием, в котором не было ни капли прежней обиды. — Можешь сколько угодно плеваться ядом, Белла. Можешь хоть до хрипоты кричать, что я для тебя пустое место, и трусливо списывать всё на паршивый огневиски, — твёрдо и чётко произнесла Гермиона, прямо встречая её яростный взгляд. — Ты имеешь полное право злиться на себя, на меня, на свою слабость или на весь этот чёртов мир, который обошёлся с тобой несправедливо. Но ты не имеешь ни малейшего права наказывать за свою упрямую чистокровную гордость собственную дочь. Она сидит внизу на лестнице совершенно одна, прижимая к себе эту несчастную сову, и плачет, потому что думает, будто это она сделала что-то плохое и во всём виновата. Беллатрикс заметно вздрогнула, словно её ударили хлыстом наотмашь. Её идеальная, выверенная маска ледяного безразличия на секунду полностью развалилась, обнажая глубокую, изнуряющую и глубоко запрятанную человеческую усталость. Она резко отвела взгляд в сторону окна, судорожно сжав челюсти до хруста, чтобы не выдать подступающую к горлу хриплую, надломленную тираду. — Я принесла чай, — уже гораздо мягче, без капли давления добавила Гермиона. Она медленно опустилась на край старого кованого сундука, стоявшего напротив кресла, сокращая дистанцию между ними. — И я никуда не уйду, Белла. Даже если тебе придётся терпеть моё присутствие в абсолютном молчании. Я буду приходить сюда столько, сколько нужно. Ради Дельфи, которой нужна забота. И ради... тебя, как бы сильно ты сейчас ни пыталась это отрицать и выжигать из себя. Беллатрикс очень долго молчала, глубоко уткнувшись подбородком в меховой воротник своей теплой мантии, который всё ещё хранил шлейф перечной мяты от рук Гермионы, собиравшей тот рождественский сундук. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была другой — тёплой, живой и выжидающей. Бледная, подрагивающая рука ведьмы медленно, словно совершая это движение против её собственной воли, поднялась к шее и робко скользнула под тяжёлую ткань воротника, аккуратно нащупывая прохладные серебряные звенья цепочки. Она не сняла её за все эти дни. Не смогла заставить себя выбросить или спрятать этот единственный, хрупкий осколок искреннего тепла, который ей подарили. — Ты просто невыносима, Грейнджер, — наконец хрипло, едва слышно, на грани выдоха прошептала Беллатрикс в густую темноту угла. Она так и не повернула головы в её сторону, продолжая упрямо смотреть в окно, но её напряжённые плечи под чёрным сукном мантии впервые за всю эту мучительную неделю заметно и облегчённо расслабились. Вековой чистокровный монолит дал глубокую, необратимую трещину, и обе они в этой комнате прекрасно понимали, что вернуть прежний безопасный лёд у Беллатрикс уже никогда не получится. В комнате пахло корицей, терпким бергамотом и той едва уловимой, пронзительной свежестью, которую Гермиона всегда приносила с собой с улицы. Этот запах маґловского Лондона, свободного от вековой пыли и чистокровных проклятий, въедался в тяжёлые портьеры спальни Блэков, безжалостно вытесняя из углов застоявшийся полумрак. Беллатрикс сидела неподвижно, её пальцы всё ещё согревали серебряную цепочку на шее, скрытую под воротником мантии. Она чувствовала, как Грейнджер сидит напротив — близко, слишком близко. Между ними было всего пара шагов, и это расстояние казалось Белле одновременно крошечным и непреодолимым, словно край бездны. Гриффиндорское упрямство этой девчонки не просто раздражало, оно пугало до дрожи в коленях, потому что против него у Пожирательницы смерти не было готовых заклятий. Её учили убивать, пытать, подчинять и ненавидеть, но никто никогда не учил её, что делать с человеком, который возвращается после того, как его облили ледяным презрением. — Чай остынет, Белла, — тихо, но удивительно мягко нарушила тишину Гермиона. Она не двигалась, не пыталась коснуться её или заглянуть в глаза, уважая те невидимые границы, которые старшая ведьма так отчаянно пыталась защитить. Грейнджер просто взяла одну из чашек, позволяя горячему пару подняться вверх, и сделала небольшой глоток. Беллатрикс медленно опустила руку от воротника. Её ладонь, тонкая и бледная, со следами старых шрамов от собственной палочки, замерла над столиком. С минуту она просто смотрела на поднимающийся над фарфором пар, словно решая, не станет ли эта кружка чая окончательной капитуляцией её гордости. Наконец, сорвав с губ едва слышный, раздражённый вздох, она потянулась вперёд. Пальцы коснулись тёплой керамики. — Ты думаешь, что совершаешь подвиг, Грейнджер, — хрипло и тихо произнесла Беллатрикс, её голос после нескольких дней молчания звучал глухо, с характерной трещиной. Она сделала глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, временно притупляя удушающую пустоту внутри. — Приходишь сюда, подкармливаешь нас, как бездомных гиппогрифов. Думаешь, я растаю от твоей гриффиндорской жалости? — Это не жалость, Белла, — Гермиона подняла на неё свои карие глаза, в которых не было ни капли страха или высокомерия. Только бесконечное, спокойное понимание. — Жалость оставляет человека слабым. А я знаю, какая ты сильная. И я прихожу сюда не ради подвига. Я просто... не могу оставить вас двоих в этой темноте. Ты можешь называть это как угодно: долгом, глупостью, министерской навязчивостью. Мне всё равно. Но я не уйду. Беллатрикс резко вскинула голову, её тёмные глаза опасно блеснули под спутанной чёлкой. На мгновение показалось, что она снова готова закричать, выплеснуть ту ярость, которая помогала ей выживать в Азкабане, но, встретившись с абсолютно безмятежным, твёрдым взглядом Грейнджер, она словно наткнулась на невидимый щит «Протего». Вся её злость внезапно испарилась, оставив после себя лишь горький осадок и сосущую пустоту. — Забери малышку, — вдруг тихо, почти умоляюще выдохнула Беллатрикс, отставляя чашку обратно на поднос. Стакан на полу больше её не интересовал. — Спустись к ней. Она... она бредит твоими сказками. Ей вредно сидеть со мной в этом склепе. Гермиона внимательно посмотрела на неё, замечая, как мелко дрожат ресницы старшей ведьмы и как сильно она сжимает края мантии, чтобы скрыть эту дрожь. Грейнджер поняла, что на сегодня барьер пробит достаточно глубоко. Настаивать на большем сейчас означало разрушить всё окончательно. — Хорошо, — Гермиона поднялась с сундука, её мантия тихо шуршала по ковру. — Я спущусь к ней. Мы попробуем порисовать или почитать те книги, что я принесла. Но пообещай мне, Белла... съешь хотя бы кусочек пирога. Ради Дельфи. Ей нужно видеть, что её мама в порядке. Беллатрикс ничего не ответила. Она снова отвернулась к окну, упрямо подставляя Грейнджер свой бледный профиль, но это молчание больше не было ледяной стеной. Это была молчаливая, выстраданная уступка. Когда дверь спальни за Гермионой тихо закрылась, Беллатрикс прикрыла глаза и глубоко, судорожно вдохнула. Она протянула руку, отломила маленький кусочек яблочного пирога и медленно положила его в рот. Сладкий вкус корицы и печёных яблок показался ей непривычным, почти забытым вкусом настоящей, нормальной жизни, от которой она так долго бежала. А внизу, в гостиной, замок постепенно оживал. Гермиона сидела на ковре рядом с Дельфи, раскладывая перед ней новые плотные листы пергамента и цветные карандаши. Девочка буквально светилась от счастья, её маленькие пальчики увлечённо перебирали деревянные палочки грифелей, а плюшевая сова гордо восседала на диване, словно охраняя этот маленький островок безопасности. — Смотри, Гермиона, я нарисую наш сад! — звонко щебетала малышка, усердно выводя на бумаге зелёные кривые линии. — Только не тот серый и злой, который сейчас на улице, а летний. Там будут цвести большие маки, как в маминых рассказах, и летать белые бабочки. — Это прекрасная идея, Дельфи, — улыбнулась Гермиона, аккуратно поправляя растрепавшиеся волосы ребёнка. — Давай я помогу тебе раскрасить небо. Какое оно будет? — Яркое! Синее-синее, как мамино старое кольцо! — радостно отозвалась дочь, не замечая, как при этих словах Гермиона на секунду замерла, а её пальцы крепче сжали карандаш. Сверху, из тёмного коридора второго этажа, за ними затаив дыхание наблюдали. Беллатрикс стояла у перил лестницы, скрытая густыми тенями колонн. Она смотрела вниз, на этот мягкий свет камина, на склонённую голову Грейнджер, чьи каштановые кудри перепутались с волосами её Дельфи, и чувствовала, как внутри неё, под серебряной цепочкой, медленно, со скрипом поворачивается какой-то огромный, ржавый механизм. Она по-прежнему не доверяла этому миру. Она по-прежнему ждала удара в спину от Министерства, от авроров, от самой судьбы.  Но глядя на то, как её маленькая дочь впервые за неделю заливисто и искренне смеётся, Беллатрикс Блэк впервые поймала себя на мысли, что готова уничтожить любого, кто посмеет отнять у них эту маглорождённую ведьму с её дурацким яблочным пирогом. Лёд окончательно тронулся, оставляя после себя опасные, острые и пугающе прекрасные осколки. ~ Зима в Шотландии неохотно уступала свои права, цепляясь за выбеленные инеем болотные кочки и ледяные узоры на оконных стёклах поместья. Впрочем, внутри замка атмосфера постепенно менялась. Глухая, звенящая стужа, царившая здесь после ссоры, мало-помалу отступала. Беллатрикс больше не зарывалась в темноту своей спальни с головой, хотя её возвращение к жизни происходило медленно, неохотно, словно она делала одолжение всему миру. Она снова спускалась в холл, пила чай, который приносила Гермиона, и подолгу молча наблюдала за тем, как Грейнджер занимается с Дельфи. Между взрослыми установилось зыбкое, хрупкое перемирие. Они почти не говорили о том, что произошло у камина — поцелуй и яростные крики остались за скобками, словно невидимая, но осязаемая обоими демаркационная линия. Но каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались над головой играющего ребёнка, в воздухе вспыхивало такое осязаемое напряжение, что Беллатрикс поспешно отводила глаза, а Гермиона внезапно теряла нить разговора. В один из таких тихих, пасмурных вечеров, когда Гермиона ненадолго отлучилась на кухню, чтобы приготовить ужин, Дельфи внезапно поднялась с ковра. На ней был тёплый вязаный свитер, а в руках она бережно сжимала плотный, слегка помятый лист пергамента, сложенный вдвое. Малышка подошла к креслу, в котором сидела Беллатрикс, и робко потянула маму за край чёрной мантии. — Мама, — тихо позвала девочка. поднимая на неё свои большие, серьёзные глаза. — Я хочу тебе кое-что показать. Только ты не злись, ладно? Беллатрикс медленно опустила книгу на колени. Её бледное лицо смягчилось — единственное существо на свете, способное мгновенно растопить её ледяную броню, стояло прямо перед ней. Она протянула руку и аккуратно коснулась бледными пальцами тёмных кудряшек дочери. — Что там у тебя, маленькая сова? — хрипловато, но мягко спросила она. — Показывай. Я не буду злиться. Дельфи глубоко вздохнула, словно решаясь на отчаянный шаг, и развернула лист, аккуратно расправляя его ладошками прямо на коленях Беллатрикс. Ведьма бросила взгляд на пергамент, и в ту же секунду её дыхание перехватило, а пальцы судорожно впились в кожаный переплёт книги. Это был рисунок, сделанный цветными карандашами. Судя по всему, Дельфи прятала его уже очень давно, задолго до их грандиозной ссоры. На бумаге была изображена огромная, слегка кривобокая, но невероятно яркая рождественская ёлка, украшенная разноцветными шарами и светящимися искрами, которые девочка усердно выводила жёлтым грифелем. А под ней, крепко держась за руки, стояли три фигурки. Первой, в пышной чёрной мантии и с огромной копной диких волос, безошибочно узнавалась сама Беллатрикс. Рядом, совсем крошечной, была нарисована улыбающаяся Дельфи. А с другой стороны, бережно сжимая маленькую детскую ладошку, стояла третья фигурка — с аккуратными каштановыми кудрями, в ярком гриффиндорском свитере. Сбоку всей этой странной, нелепой и невозможной процессией сияла большая надпись, выведенная неровными детскими буквами: «НАША СЕМЬЯ». В комнате повисла оглушительная тишина. Беллатрикс смотрела на этот рисунок, и внутри неё словно открылась старая, едва затянувшаяся рана. Перед глазами пронеслись воспоминания о той рождественской ночи: тепло камина, запах хвои, тихий смех Гермионы и то сумасшедшее, давно забытое чувство абсолютной безопасности, которое она тогда испытала. Малышка запечатлела на бумаге то, в чём сама Беллатрикс боялась признаться даже под пытками — они стали единым целым. Грейнджер въелась в их жизнь, заполнила собой пустоту этого замка, и Дельфи уже считала её частью их маленького, израненного мира. — Это... это мы на Рождество, — тихо, словно оправдываясь, прошептала Дельфи, испуганно всматриваясь в застывшее лицо матери. — Когда Гермиона подарила мне игрушки, а тебе красивую цепочку. Мама, правда красиво? Мы тут все вместе. И никто не ругается. Беллатрикс чувствовала, как к горлу подступает тяжёлый, горячий ком. Ей стоило огромных усилий, чтобы сдержать дрожь в руках. Она медленно подняла взгляд на лестницу, из-за поворота которой как раз в этот момент показалась Гермиона с подносом в руках. Грейнджер остановилась, заметив странную тишину, и её глаза округлились, когда она увидела, что именно лежит на коленях у старшей ведьмы. Гермиона осторожно поставила поднос на комод и медленно подошла к креслу. Она посмотрела на рисунок, затем на бледную, как полотно, Беллатрикс. В карих глазах Грейнджер отразилась целая гамма эмоций: от удивления до глубокой, щемящей нежности. Она не произнесла ни слова, давая Белле возможность самой решить, как поступить. Беллатрикс долго смотрела на рисунок, переводя взгляд с бумажных фигурок на стоящую рядом Гермиону. Серебряная цепочка под воротником мантии сейчас казалась тёплой, почти горячей. Наконец, ведьма медленно, с удивительной аккуратностью сложила пергамент обратно вдвое и спрятала его во внутренний карман, ближе к сердцу. — Очень красиво, Дельфи, — негромко, но на удивление твёрдо произнесла Беллатрикс, обнимая дочь за плечи и впервые за долгое время прямо, без капли прежнего льда, посмотрев в глаза Гермионы. — Это очень хороший рисунок. Мы сохраним его. Гермиона слабо, но невероятно тепло улыбнулась, чувствуя, как последнее ледяное ограждение между ними окончательно рухнуло, превращаясь в чистую воду.