Моя (белокурая) тревожность

– Петя, вставай, – Илья тормошил соседа который раз за это несчастное утро. Пётр помычал, поворочался и вновь засопел, мягко и сонно. Илья закатил глаза.  Малинин уже помылся и наполовину оделся – натянул свободные белые джинсы с неясной бахромой по всей длине. Дизайнерские, от-кутюр, а этот пока даже не встал. Илья бросать его не собирался – всё же, роликовый спас его горло, как бы двусмысленно это ни звучало. Малинин усмехнулся собственной мысли и наконец сорвал одеяло с сопящего, как котёнка, Петруши.  – Ай-ай-аааай… – залепетал сонный брюнет девушкой из советских мультиков. Наконец приоткрыл глаза, сжимаясь креветкой. Илья бросил одеяло у ног Пети и открыл окно, впуская в комнату холодный воздух. – Ааах, Илья, ну ты чего… – 7:40 на часах, Петь, вот я чего, – Малинин выхватил одеяло из рук Гуменника, и тот обречённо растянулся на кровати. – 7:40… – протянул Петя, – Семь… скока-скока?! – Гуменник подскочил, испуганный, но моментально собрался, – Тебе же в ванную не надо?.. Илья отрицательно махнул головой. Петя схватил полотенце, достал из шкафа вещи свои парадные, плотным слоем пластика защищённые и на тремпеле висящие, и скрылся в ванной. Вылетел оттуда через секунду, что-то ещё ища. Взгляд Гуменника невольно задержался на Малинине. Тот был прекрасен. К джинсам свободным белым добавилась не то блуза, не то рубашка без рукавов и с воротником-стойкой. Кажется, это из женского гардероба, но Илье нереально шло. Блуза эта чёрная, с почти прозрачной узорчатой серединой и бахромой, такой же прозрачной, по бокам. Видно было едва-едва кожу белую его груди, бескопокойно вздымающейся – Илья корпел у зеркальца на столике своём, стрелки чёрные делая.  Петя тряхнул головой нечёсаной, мысли глупые отгоняя, и скрылся в ванной. Илья отметил про себя, что брюнет уже не по-армейски, не жалкие пять минут на мытьё себя неповторимого потратил. Вода остановилась наконец, а Петя из ванной так и не выходил.  – Ты жив там? – спросил Илья, достав с полки туфли лакированные с безумным количеством украшений на них, и постучался к Пете. Гуменник вышел наконец, и Илья застыл на месте, уронив тихое «вау». И это действительно «вау»: Петя волосы свои в косичку убрал, рубашку надел бордовую, шёлковую,  с серебряным украшением на яремной впадине. Ткань рубашки волнами шла, душу тревожащими, фигуру Петра подчёркивала, точёную, красивую. На Пете брюки были с высокой посадкой, фиолетовые, и в цвете этом для безумцев блаженных рисунок угадывался, композиция целая с ликами ангелов, в облаках парящих.  – Могу я пройти? – улыбнулся Гуменник, – Туфли надо.  – А? – Илья проснулся второй раз за утро, – А… да-да.  Кивнул блондин, оставшись стоять на месте. Петя посмеялся тихо, мягко, и осторожно Илью с пути убрал за плечи его белые.  Автор над аутфитами любимок постарался, оценить их можно в тгк Расплющенко – Что, вместе пойдём? – улыбнулся Петя, надев наконец туфли свои остроносые.  – Как хочешь, – улыбнулся Илья, оглядывая себя во фронтальную камеру. Стрелки вышли ровные, длинные, острые, над губой – точка-родинка, элемент страсти необузданной, на щеках – стразы чёрные, блестящие. Петя ответной улыбки не сдержал, и сдержать не пытался, дверь в комнату приоткрыв. – Петь, а из какого материала рубашка твоя? Шёлк? – Илья глазами своими синими в бордовую ткань впёрся, осматривая оценивающе, изучая. Петя кивнул, и Илья ему слова вставить не дал, – Могу я потрогать?  – Ну… почему нет? – Петя к Илье развернулся, дверную ручку пальцами отпуская. Дверь открылась настежь, возник холодный сквозняк, но Гуменнику стало плевать на него искренне, когда груди коснулись пальцы чужие, длинные и белые. Малинин водил руками мягко, иногда в глаза Пете заглядывая, вернее, пытаясь заглянуть – Гуменник взглядом пол общажный грыз, не зная, куда деть себя от рук чужих вездесущих.  – Неприятно? – спросил Илья, наряжение чувствуя. Петя завис. Ну и как на это отвечать? «Да нет, просто…», просто – что? Необычно? Ново? Стыдно признаваться в таком, словно ласка чужая и интерес ему чужды. «Приятно» – ещё хуже. Что приятно тебе, дурачок? Руки мужские? Ну ты и… – Даже не знаю, что ответить тебе, – Петя решил сказать правду, устав упражняться в остроумии. Малинин руки свои убрал – верни, пожалуйста – и Петя наконец поднял на него сконфуженный взгляд.  – И правда блаженный, – улыбнулся Илья. 

***

– Почему это я блаженный? – спросил Петя, когда оба уже вдоль Невы злополучной шли. Гуменник Малинина заставил познать все прелести общественного транспорта, чему последний, мягко скажем, не обрадовался. – Спросишь тоже! – блондин посмотрел на брюнета глазами своими живыми, смеющимися, – На мосту в роликах стоишь, историю учишь, Богу молишься… молишься ведь?  – Молюсь, – ответил Петя незамедлительно.  – Ты ему можешь за меня словечко замолвить? – подмигнул беспечно Малинин, – А то я не беседовал ни разу.  – Никогда не поздно начать, – подхватил Пётр, и теперь смущался уже Илья. Сложное дело – вера. Обсуждать её ещё интимнее, чем предпочтения в постели или интересы любовные. Эта тема под кожей сидит, под рёбрами, задевая бикини боттом души человеческой. Илья думал о Боге  Петя думал об Илье  Вернее, о его рубашке. Или о том, что под ней? Как это – попросить другого человека потрогать его? Это ведь безумием кажется на первый взгляд. На первый десяток взглядов, если речь о Петре.  – А… это, ну, – Петя слова подбирал, тишину закостеневшую руша, – А твоя рубашка из какого материала?  – Это блуза, – улыбнулся Илья так, словно ждал этот вопрос, – Вроде блуза, ха-ха-ха. А материал… да синтетика какая-то. Главное, что красиво и по фигуре, – блондин поправил волосы свои золотые, который раз заставив Петю вздрогнуть едва заметно от этого своего движения.  – Что, узор нравится? – Малинин голос понизил, и атмосфера вся понизилась вместе с ним, всеми своими тонами, оттенками, бликами. Илья остановился, на Петю глядя. Петя рядом стоял, румянцем покрываясь.  – Да, узор и правда красивый…  – Хочешь, можешь пощупать, – и снова улыбка эта, цвета первого снега. Петя сглотнул. Предложение странное, и слово такое – пощупать – словно не для Невы, не для зрителя. Тайное, сумеречное.  – Ой, да чего я не видел там, – Петю прервали руки чужие на кисти смуглой. Илья посмеивался, беря в руки ладонь Гуменника и кладя её на грудь свою, пальцами его управляя, как своими.  – Видеть – видел, но не чувствовал же, – Илья тональность голоса не менял, и Петя ощутил себя, как при свечах на массонском ужине, – На заказ шита, папа на день рождения подарил, – сказал, и на секунду язык свой розовый высунул.  Илья руки свои с ладони чужой убрал, а Петя продолжал щупать, вдыхая резко, но едва слышно. Этот год начинается интересно.  Это будет особенный год.