Моя (белокурая) тревожность

Этот день прошёл также тяжело, как в реальность претворялся. Пётр в шумной обстановке студенчества закрылся весь, иногда комплименты образу принимая стыдливо, иногда на Илью отвлекаясь тревожно. Сам Гуменник комплиментов никому, кроме Ильи с того падения, не делал. Мысленно, разве что, взгляд свой перистый подолгу на человеке красивом задерживая.  Малинин себя акулой в океане ледовитом ощущал – таскал Петю везде, где ходить было можно, в разговоры его вовлекал, в знакомства. Гуменник жался, в себя зажаться пытаясь, исчезнуть, но спустя некоторое время всё же принял положение своё. Если не сам он в группу их студенческую вольётся, то хотя бы через Илью. И Малинин знал это – почувствовал сразу, что Петя без него пень пнём в лесостепи забытой.  Гуменник студенческий забрал, с деканом фото сделал спешно, за движения свои неловкие извиняясь, и пробыл в университете ровно до… – Ой, ребята! Я такой бар неподалёку заметил, шик просто. И недорого, и внутри кайфово, так кто со мной? – Илья разошёлся. Группа за ним увязалась вся, до молчуна последнего, а Петя вырваться пытался, потом обливаясь.  – Я не пью, совсем не пью, Илья. У меня тренировка сегодня, – Малинину пришлось отпустить соседа своего зажатого, но отпустил его Илюша с боем для Пети тяжёлым.  Гуменник шёл по родному Петербургу, волосы свои расплетая и дыша свободно, теперь – спокойно. Тренировку провёл размеренно, методично аксели двойные на роликах выписывая с выездами красочными, мягкими. В общежитии вымылся весь, в пижаму переоделся тёплую, мягкую, и наконец достал столь желанный студенческий.  – Боже, спасибо тебе, Отец мой небесный, – Петя целовал эту маленькую книжку свою с фоткой дурацкой и подписью деканской, целовал и обнимал, как друга или девушку. Поставил наконец студенческий у ночника Искупителя, что в Риме, но недолго книжица там простояла. Петя, уставший, морально и физически выжатый, на бедро себе студак положил и за чтение принялся.  Долго читал, отрываясь иногда, чтоб снова корочку желанную чмокнуть, чтоб запищать от восторга и предвкушения. Читал и пищал, пищал и целовал, места себе от радости не находя.  Через время кто-то в дверь ломиться начал. Петя брови свои вздёрнул, густые и тёмные, не понимая ломившегося. Он ведь не заперся, так что за ерунда? Шум этот на слух давил, пугая порядочно. Петя встал и открыл дверь, сопротивление испытывая, но когда всё же открыл, на него Илья свалился телом безжизненным. От него сильно пахло алкоголем и парфюмом, лицо его всё и шея белая в помаде были, в поцелуях. Петя снова сжался весь, на ноги Илью ставя.  – Ах ты… тыы! Петруш, ну чё закрался то? – Илью шатало. Пьяным он был ещё красивее, и… страшнее, сильно.  – Дверь на себя открывается, – сказал Петя тихо, – Зайдёшь? Или в коридоре проспишься? – улыбка, мягкая и светлая. Илья цокнул, голову закинув к потолку.  – Ах ещё чего! – блондин икнул, – А не поможешь дойти, Петюш, м?.   Гуменника внутри передёрнуло всего от вольности соседа, но помочь он помог. Молча закинул на себя руку Малинина, в коридоре попросил его обувь снять, но Илью совсем расплющило от всего выпитого и зацелованного.  – Ох… – он икнул, завалившись на стульчик. Петя его часа три назад купил, чтоб удобнее было разуваться, и Илья тут же жопой своей свалился на него. Петя аж вздрогнул от страха. От страха за стул, а не за белокурое пьяное недоразумение.  – Разувайся, – Петя дверь входную осторожно закрыл и над Ильёй навис, руки в боки уткнув по-учительски.  – Ой командир, ой командиииир, хихииии, хмхмхмммм… – Илья ткнул Петю выше колена, хихикая глупо, нирванно, и пальцами к ботиночкам своим потянулся. Долго возился, упорно, но в конце всё же выпрямился, запыхавшийся, и спиной своей в стену упёрся. – Командир… порядок ты наш-мой… полицейский! Дядя Петя милиционер, – Илья дёргал Петра за полы пижамы его свежей, чистой, совсем не такой, как сам Илюша, – Ам…аа помогите гражжанинну чоботы снять свои тугие, м?.. Петя краской залился моментально с жаром, коего ни одна Питерская баня знать не знала.  – Снять тебе ботинки? – уточнил Петя, молясь на ошибку, но ошибки не было. Илюша закивал резко, быстро, и голова его сейчас словно не на шее была, а на пружине расхлябанной.  – Ну дядя Стёпа милиционер, ну помоги! Я обещаю-обещаю, больше не назову тебя блаженным, только сними эту дрянь с ножек моиииих я ведь умру сейчас, ну дядя!..  Пете надоело слушать этот неразборчивый скулёж. Гуменник успокаивал себя тем, что Малинин безумно пьян и вряд лито запомнит, но Петя запомнит навсегда…  Бросать Илью в таком состоянии точно нельзя, и Петя опустился на колени со стыдом напополам. Снять эти «чоботы» оказалось правда сложнее, чем Петя думал, и провозился дольше, чем хотел. Ну, «хотел».  Ботиночки отложены к стене. Петя встал и смутился – Илья сидел, скрестив руки на груди и глядя на Петю взглядом наглым с поволокой, собственническим, рот у него с губами пухлыми приоткрыт, и всё это выглядело смущающе до ужаса.  – Пойди помойся, – Петя к Илье потянулся, руки предлагая, и Малинин принял их, смеясь. Смеялся он развязно, громко, своему – он мог и сам ботинки снять, но Петенька прогнулся, и долго просить его не пришлось. Малинин записал себе эту деталь где-то на тыльной стороне подсознания.  Петя его до кровати Ильи дотащил и в своё гнёздышко завалился.  – Петенька, Петюш, – позвал Илья, на кровати лёжа, ноги на пол свесив, – Ну Пееееть… – Что? – Гуменник книгу закрыл. Сдался.  – Нуу ты почему ушёл? Мне без тебя так скучно было.  – По тебе и не скажешь, – Петя кивнул на шею Ильи, тоном говоря странным. Та вся ведь в поцелуях была разного размера, разного цвета, и лицо Илюши таким же было измазанным. Илья заулыбался.  – Петруууша, – он сел, – Ты что, ревнуешь?  Гуменника легко смутить, понял Малинин, и пользовался этим. Смеялся, глядя на реакции его монастырского служника.  – Какие глупости, – Петя выдавил из себя натужный смешок, – С чего бы?  – Нуууу кто тебя знает? Я ведь такой красивый… – Красивый, – сорвалось с губ Гуменника, о чём брюнет каштановый тут же пожалел. Илья засмеялся смехом своим развязным, встал и на постель Петруши завалился. Петя брови свои домиком жалобным свёл, зная, что на пьяного ругаться бессмысленно. Но прямо в одежде на бельё свежее, больно то как!  – Петруся, а, Петруся, а девушка у тебя есть? – Илья берега размывал окончательно. Петя ноги поджал, колени обняв.  – А тебе это зачем?.. – Значит нет, – угадал Малинин. Петя глаза закатил.  – И что тебе это дало? – душнил Гуменник. Малинин цокнул обидчиво.  – Ну начни хотя бы курить, ну что ты такой хороший?.. В бар не пошёл, девушки у тебя нет, ну что тебе надо то вообще?.. Петя молчал. Заводить этот разговор с пьяным человеком нельзя, с Ильёй – тем более.  – И что, не целовал тебя никто? М? И ключиц твоих чудесных никто не трогал? Ах, какие ключииицы у тебя выразительные… – Илью несло, и Петя ему подыгрывал.  – Ну как, никто? Врачи трогают иногда, когда я медкомиссию прохожу, – и улыбнулся делано, стыд прикрывая. Илья вновь в улыбке расплылся.  – Я теперь игру ролевую хочууу! Я вот врач, а ты пациент, и на боли в ключицах жалуешься. Ах, какие ключицы, таким бесплатно помочь не грех… И ты стоишь, футболку свою стягиваешь, а я… Илья потянулся к Пете медленно, границы его проверяя. Задел коленку чуть дрожащую и к ключице потянулся. Петя весь сжался, отстраняясь.  – Илья, ты пьян, – твёрдо произнёс Гуменник. Малинин руку на колено его положил, неотрывно в глаза Пете глядя, и чуть сжал её пальцами.  – Я пьян, – подтвердил блондин, – А у тебя ключицы красивые, – Илюша тыльной стороной ладони коленку Петину гладил, в глаза его смотря, а Петя думал неустанно. В голове его светлой, тёмной лишь внешне, мысль промелькнула шальная. До чего Илья дойдёт, если его не останавливать? Малинин, видя, что рука его на колене не вызывает бунта, вновь накрыл её ладонью, и тут же положил вторую руку на другое колено его.  – Ну Петруш, ну дядя Петя полиционер, ну дай ключицы твои потрогать, – Илюша тихо говорил, едва не мурча, – Можно?  – Попробуй, – шёпотом сказал Петя, не шевелясь. Пауза повисла тягучая, долгая. Илья улыбался, Пётр боялся.  Наконец Малинин коснулся пальцами ключицы тонкой, красивой, едва из-за пижамы мягкой выглядывающей. Петя вздрогнул – Илья горяч, но пальцы его холодны до ужаса. И там находятся, где не положено. Нельзя. Не положено… Илья пижаму вниз потянул осторожно. Одной рукой ткань удерживал, другой по кости тонкой большим пальцем водил.  – Распусти волосы, – внезапно заявил Малинин, от ключицы не отрываясь.  – А если я этого не сделаю? – Петя наглости его поражался, улыбаясь, и на щеках его, от стыда малиновым залившиеся, ямочки эти появились сладкие. – Ах, нет? – Малинин усмехнулся, – Вызов принят.  И потянулся сам резинку стягивать с волос густых, тёмных. Распустил, и вперёд их закинул, по обе стороны от лица смуглого устроив. Малинин в глаза смотрел Петины, смотрел, и вдруг руку на щёку его положил. Гуменник вновь вздрогнул и наконец отстранился.  – У тебя руки холодные, – буркнул он едва разборчиво, – И грязные.  – Грязные, – подтвердил Илья, – Я тогда мыться.  И ушёл спешно, пошатываясь. В душе был он долго. Петя за это время успокоился чуть, главу дочитал и спать лёг наконец. Жарко было ему от смущения сильного, непривычного. Колени, щека и ключица несчастная до сих пор прикосновения Ильи чувствовали. Но это ерунда всё, это глупости, Малинин об этом и не вспомнит под утро.  А Илья вспомнит. Намываясь, он не убрал с кисти забранную с волос Петра резинку. На ней остался один его волос. Один тёмный, длинный, красивый волос.