Моя (белокурая) тревожность

Учёба начинается мягко, ступенчато, приятно. Илья просыпается резко, внезапно, больно. На пять минут раньше будильника, и перед глазами табуном диких лошадей проносятся кадры минувшего дня. Он с Петей.  Он фотографирует Петю с деканом.  Петя уходит.  Он один. Он не один – вокруг одногруппники. И всё же, один.  Он пьёт.  Он целует кого-то.  Его целует кто-то.  Он кого-то трахает.  Его кто-то… Илья идёт к Пете.  Илья трогает Петю.  Колени, ключицы, щека.  Петя брови домиком сводит. Отстраняется.  Илья вздрогнул. Он весь мурашками покрылся, волосы его светлые, тонкие, по всему телу разбросанные, дыбом встали. Малинин на котёнка белого был похож, с дерева упавшего. Только с дерева он не упал – накосячил на ветке и был оттуда скинут.  Петя. Петя, Петенька… Как он там называл брюнета?  Малинин будильники все свои выключил. Задумался. На Петю взглянул, спящего спокойно, беззащитного, по-летнему смуглого. Гуменник на спине спал, руки раскинув по обе стороны от тёмной головы. Волосы его спутанные по подушке разметались кудряшками едва вьющимися. Дышал он размеренно, тихо, весь мир осторожно в лёгкие свои впуская и выпуская обратно новым, светлым, спокойным.  Илья вдруг ощутил лёгкое давление на кисти своей. Он пальцами её коснулся, и лишь потом глазами оценил: тёмно-синяя резинка. Петина резинка. Без излишеств, обычная, так зачем Илья вообще её забрал? Вчерашняя картина в глазах застыла ледоколом, во льдах на крайнем севере застрявшем. Илья сам снял с Пети резинку, и неужели тот согласен был?.. – Боже… – прошептал тревожно Илья, в волосы свои светлые пальцами зарывшись. Он губы кусал, волосы стягивал, пальцами лицо своё, опухшее слегка, сминал. Илюша мыться побежал, в очередной раз позор смывая с себя. Помылся гелем, скраб нанёс, смысл всё это нахер. Кремами обмазался, зубы почистил второй раз за утро.  Мерзость. Мерзость, Малинин.  В алкоголе боль свою не утопить. В деньгах не закопать.  Людям не раздать, чтоб каждому – по чуть-чуть, и вроде и нет ничего.  Тревога сильнее тебя.  Она переживёт тебя.  Она тебя… Илья вышел из ванной опрятным, свежим, чистым. Новым, наконец. Чёрная рубашка джинсовая, с белыми вкраплениями, вчерашний белый низ с непонятной бахромой, и кроссовочки чёрные, обычные, свободные – вчерашние ботинки парадные стёрли ноги в кровь.   На всю комнату будильник Петин играл, а Гуменник спал безмятежно, сопя тихо. Илья над ним постоял-постоял, за плечи его сильные потряс, и с козыря зашёл. Он телефон Пети выключил, от звуков раздражающих устав, и схватил его за руки. Одним ловким движением Малинин Гуменника на жёпу посадил, и Петя глаза свои чарующие, страха полные, открыл.  – Боже… Ой, мама… – Петя поморгал и наконец взгляд собрал на Илюше.  – Доброе утро, сонька, – улыбнулся Малинин неловко, и Петя отстранился, взгляд свой от глаз голубых пряча.  – Привет… – Петя зевнул, губки свои руками дрожащими прикрывая, и потянулся, – Ты почему так рано встаёшь?.. – недоумевал спортсмен, на часы глядя. 7:23. А Илюша не знал, что ответить ему. Малинин жопой своей красивой чуял, что скоро голова его белокурая, проблемная, принесёт невзгоды в их комнату.  – Да я так, на всякий случай, – Илья запнулся, понимая, что Петя может заметить резинку на запястье его, а потому отвернулся. В голове идея цепочкой сложилась приличной, но рискованной. Илья сглотнул, очки солнцезащитные с золотой оправой надел и вновь к Гуменнику повернулся.  – Я в уник отчаливаю, ты пиши, если что. У тебя как с телефоном дела обстоят? И вновь увидел Илья улыбку мягкую, и сонливость Петруши ещё мягче делала её.  – Пока я на голубиной почте, – смущенно выдал брюнет, – Придумаю что-то, – спокойно добавил он.  Академия встретила чистой строгостью, свежестью, готовностью дальше идти и новое не просто узнавать – предлагать. Вместо запланированной композиции группу их 111-ю на пленэр отвезли в Царское село. Илья до последнего трясся, лишь бы без Петра группа не уехала. Гуменник пришёл сразу на двор задний, где группа уже устраивалась поудобнее в автобусе.  – Как это вы догадались? – изумился преподаватель. – В аудитории не обнаружил вас, – ответил ему Петя, – Искать пошёл. – Ну, стратег! – улыбнулся мужчина.  Илья выдохнул наконец, горечь чувствуя: он ведь не занял Петру местечко. Вернее, не успел. Рядом с ним девушка села, с которой они вчера целовались… и не целовались они вчера тоже с ней. Малинин с девушкой общался, а сам слова Петины из роя негромкого выудить пытался. Ничего не вышло.  И день этот прошёл так скомкано, так странно, что Илья молиться начал тому, кто первый услышит, лишь бы снова оказаться в Петербурге. Всё то время, пока им проводили экскурсию, пока расходились они в поисках лучшего ракурса для работы, Илья глаз не сводил с Петра.  Малинин кожей чувствовал, будто во всём этом великолепии дворцов и парков Пётр родился и живёт всю жизнь, а Илья вместе с группой лишь гости сына императорского, Гуменника.  Петя отличился и в выборе техники для пленэра. Илья взял акварель и цветные карандаши, кто-то из ребят ручку взял чёрную, и в качестве акцентов – серебряную и красную, а Пётр взял карандаши серые. Графика? В таком месте красочном? Серьёзно?  Илья за ним ходил, стараясь не отсвечивать особо, чтоб не рушить ауры одиночки сына императорского. Ходил и устроился наконец поодаль, раскурс выбрав. Малинин пытался понять ход мыслей Гуменника, акварель раскрывая и карандаши раскладывая. Пётр быстро рисовал, небрежно, линии у него жёсткие, штриховка – отточенная… Илюша же никуда не спешил. Вернее, старался. Он искусством тревогу свою лечил, не говоря – приручал. Он карандаш взял самый жёсткий, Н8, кажется, линии вёл едва заметно, чтоб под акварелью водянистой, мягкой, видно не было карандаша мерзопакостного. Илюша заливку сделал светло голубую, фиолетовый примешав осторожно, и встал наконец.  Конечно, пошёл к Пете, из-за плеча его на работу Гуменника глядя. Петя дворец рисовал Екатерининский, ни одной детали его не упуская, и будто больше времени он карандаши затачивал, чем рисование рисовал. Илья сглотнул – Петя не точилкой работал, а ножичком. Летело дерево, в труху превращённое, и карандаши ломались иногда от напора рук сильных.  – Ты случайно не архитектором хочешь стать? – спросил Илюша, поймав момент, когда Петя отложил наконец нож, но работы карандашом ещё не коснулся. Гуменник обернулся. Медленно, словно Илья из сна его дважды за день вырвал.  – Хочу, – улыбнулся Петя. И всё. И больше ничего не сказал, румянцем покрываясь.  – Уверен, у тебя точно получится, – тихо сказал Илья, наблюдая, как Петруша очередной слой на стены дворцовые наносит. Петя замер.  – Спасибо, – сказал он едва слышно, не глядя на Илью, – Правда, спасибо.  Илья угукнул неловко и к работе вернулся. Работы у всех замечательно вышли, но среди прочих особо выделялась работа Гуменника. Её обступили, рассматривая здание историческое, с математической точностью выведенное. Вместе со всеми смотрел и Илья. Вместе со всеми восхищался, чувствуя, как тревога его капитулирует от вида чётких линий. Каждая из них на своём месте. Каждая знает, зачем она здесь.  А Илья зачем? Зачем – здесь? Они вернулись в Питер под вечер. Илья спешно со всеми распрощался и рванул туда, куда должен был. Вернулся он в общежитие нескоро, и когда вернулся, выдохнул с облегчением – Петя на месте. Читает книжку очередную, за столиком сидя с лампой корящей ночником Искупителя. Что в Рио… – Петь, – тихо позвал Илья.  – М? – отозвался Гуменник с задержкой. Непозволительно долгой задержкой.  – Я тебе сказать хотел, – Илья стул свой к Петру развернул и сел, на соседа глядя неотрывно, – С самого утра хотел сказать… я… Что я, в общем… Прости меня, Петь.  Гуменник книжку отложил осторожно, нахмурился едва заметно и наконец посмотрел на Малинина.  – Это за что же?  – Как это, за что?.. – Илья опешил. «Ага, спрашивает он ещё! А кто весь день не замечал меня? Специально не замечал, я ведь знаю!» – Из-за меня ты без телефона ходишь, а потом я и вовсе… границы видеть перестал. Ты прости меня за ночь ту. Я правда не должен был… – Ты был пьян, – спокойно сказал Пётр, глядя в глаза краснеющему Илье, – Это нормально – выпить в такой день, я не смею тебя осуждать. А то, что произошло потом, остаётся на моей совести. Это я должен был прекратить, но не прекратил. Не знаю, почему, просто… Ты не виноват, Илья. Тебе не за что себя корить.  Малинин всхлипнул, голову опустив. Петя только сейчас заметил в его руках небольшой пакет из AppStore, и улыбнулся.  – Хорошо хоть телефон новый взял себе. Поздравляю с обновлением, – и посмеялся. Коротко, мягко, принимающие. Илья резко перевёл взгляд на Петю.  – А это не мне! Это тебе, Петь. Ты что хочешь говори, но мы ведь правда из-за меня в реку упали… – Илья, – Петя смотрел испуганно на пакет протянутый, – Я не могу это принять.  – Конечно не можешь, – пожал плечами Малинин, – Ты не можешь, ты обязан. Иначе я себя дрянью последней чувствовать буду.  – Мне не нужны одолжения, – сказал Петя, и в голосе его скользнула нота обиды. Гуменник в руки себя взял, в последний момент заменив слово «подачки» на «одолжения».  – Петя, – Илья чувствовал, как тревога смыкает пальцы свои крепкие, холодные, на шее его белой, тонкой, – Это ты мне одолжение сделаешь, если примешь. Петь, это подарок мой тебе… Ты отвергнешь подарок от чистого сердца? Ну это ведь не по-христиански…  Илья бормотал, с трудом слова подбирая, как Петя вдруг засмеялся с его «не по-христиански». Малинин выдохнул с облегчением. Гуменник не обижается, он смеётся. Смеётся благодаря Илье. Петя умолк, смотря то на блондина, то на пакет.  – Я сам себе телефон возьму, – нет, всё-таки он продолжал дуться.  – Петя, – обиду подключал уже Илья. Говорил он уверенне и злее, пока краска с лица его на уши переходила горящие, – Подарки отвергать нельзя. Я люблю дарить! Мне получать не нравится, – Илья положил пакет прямо на раскрытую книжку, – Возьми, Петя, я тебя очень прошу – возьми…  Наконец-то это сработало. Гуменник выдохнул, пальцами своими замечательными к пакету наконец потянулся. Коробку достал, раскрыл. На Илью взгляд перевёл, но Малинин тут же поднялся и в коридор двинул.  – У меня встреча просто, – оправдывался Илья, – Спасибо тебе, Петь. Я уж испугался, что придётся телефон обратно нести.  И вышел. Не было у Ильи никакой встречи. Просто искренняя радость Пети, лицо его ещё прекраснее делавшая, довела Илью до слёз. Странно было бы при Пете плакать из-за этого. Странно было бы объяснять кульбиты мыслей своих в голове белокурой. Илья тоже радовался, чувствуя, как тревога пальцы свои с шеи его убирает. Радовался искренне впервые за много лет.