Моя (белокурая) тревожность

Илья тревожный, а Петя гордый.  Гуменник на следующий же день проверил, сколько стоит телефон, что подарил ему Илья. Сначала бросило в жар, потом – в липкий холод: 300 тысяч рублей. Почти. Петя держал себя в руках из последних сил, лишь бы не разрыдаться прямо там, у прилавка. Не трогала Петю беззаботность и лёгкость Ильи, не видел брюнет в нём желания вину загладить – Гуменника внутренние демоны с костями жрали, заставляя людей по себе судить. Петя на чернухе откровенной ловил себя, на тренировку идя. Неужели он сам бы унизил человека? Так нет же. А хотел бы? Снова нет! Тогда почему он на Илью так думает?  Петя был откровенно бедным. Ему незнакома стойкая вера в завтрашний день, зато он знал, что такое голод и человеческое высокомерие. Высокомерие тех, кто богаче, кто лучше тебя. В последнее время семье их стало чуть легче, они даже на море смогли съездить, но Петя по-прежнему жил прошлым. Боялся, злился, смотрел на мир исполобья, играя роль, что так нравится другим – роль воспитанного юноши, сошедшего со страниц произведений Тредиаковского. Или Батюшкова. Плевать на всех них, сейчас главное – 300 тысяч, что Петя обязательно вернёт Илье.  На тренировке Гуменник вдруг подкатил на роликах своих старых к тренеру и спросил, не нужен ли тому помощник. Договорился работать на пол-ставки и получать 45 тысяч. Недурно. Нашёл в Сети шабашку для студентов, разнорабочим устроился, получает 70. И жизнь Петра в ад обратилась окончательно. Учёба, спорт, работа-работа, в ночь, в утро, день. Он спал мало, ел плохо, и каждый день вынужден был на Илью смотреть. Расслабленного, красивого, без тени усталости, что выжимала адски лицо красивое аристократа безродного.  Начало октября Петя отметил заработком ста тысяч. Ещё два месяца этих пыток, и можно будет жизнь жить человеческую.  – Петь, а ты чего нелюдимый такой? В смысле, ну да, ты и был… Но что-то явно происходит с тобой нехорошее. Не хочешь обсудить? – Илья смотрел на него глазами чистыми, подведёнными, а Петя грязь в них видел и злорадство. Видел 200 тысяч, что заработать должен как можно быстрее.  – Мои проблемы, – буркнул Гуменник. И всё. Илья губки свои поджал тревожно и полностью к соседу повернулся, внимательно на него смотря.  – Может, хочешь с кем-то их обсудить? – не унимался Малинин, говоря теперь тише, осторожнее. Петя взгляд на него перевёл усталый и вечно задумчивый. Гуменник усмехнулся, руками лицо закрыл, рвано вдохнул и выдохнул быстро.  – Запомни, ты сам спросил, – спокойно сказал Петя, и Илья чуть ближе к нему подошёл, – Я благодарен тебе за телефон. Но я тебе не друг, не девушка твоя и не отец. Я просто кто-то, кому ты против воли неудобства принёс, и такого дорого возмещения я не заслуживаю. Я работаю сейчас день и ночь, чтоб скорее деньги тебе вернуть. Я знаю, что телефон этот почти триста тысяч стоит, – «я денег таких за всю жизнь в руках не держал», – Сто тысяч у меня уже есть. Через два месяца заработаю остаток, верну тебе всё, и забудем об этом.  Петя чеканил каждое слово монетой двора императорского, чеканил уверенно, со знанием дела, от книги очередной не отрываясь. Гуменник закончил речь свою и карандаш взял, интересный момент в книге отмечая. Прервали его всхлипы тихие, задушевные. Петя поднял взгляд растерянный на соседа и обомлел: Илья стоял у его кровати и тихо плакал. Одной рукой он держался за хлипкое изножие, а другой лицо своё прикрывал и дрожал всем телом. Плечами, спиной белой, под тканью толстовки скрытой, дрожал и плакал, стараясь не дать волю истерике.  Петю передёрнуло всего. Он ляссе поместил на страничку и резко книгу закрыл. Поднялся, на полусогнутых ногах к блондину подошёл.  – Илья, – прошептал Петя, – Ты чего?  Он осторожно коснулся пальцами руки, что лицо красивое прикрывала, и Малинин резко на шаг от него отступил. Илюша не прятался больше, но всхлипывать продолжал, как ребёнок, и слёзы свои горячие, крупные, показывал. Петя не понимал, что выражает взгляд его синий. Не то злость, не то обиду, не то крик о помощи.  – Я… да я… Мы не друзья, да? А то, как ты меня лечил среди ночи? А как я бужу по утрам теб-бя?.. А… а ещё как ты мне обувь снял тогда, когда я согнуться не мог? Эт-то не друзья, да?.. Не дружба?.. Я знаю, когда у тебя день рождения, как-кой у тебя цвет любимый… что ты девственник нецелованный я знай-ю тоже… И не смотри на меня так! Вот чег-го смотришь так, а?.. Я думал, мы друзья, а ты… Илью прошибло волной рыданий. Теперь – со звуком, искренних, в пот бросающих, сил лишающих. Илья спиной о стену холодную ударился, равновесие потеряв, и сполз по стене этой на пол. Руками лицо закрыл и затрясся сильнее, живее, всего себя слезам обиды посвящая.  Петя же стоял пень-пнём, не зная, куда деть себя. Он все мысли свои об Илье стереть пытался, его перед собой таким видя. Таким беззащитным, слабым, плачущим честно и самоотверженно. Не плачут так те, кто унизить тебя хотят. Гуменник сглотнул. Это он Илью унизил. Словами своими, избеганием его в стенах университета, молчанием в ответ на тёплое «Доброе утро, Петь», и изредка ответами вроде «Угу»/«Доброе», не Илье даже – под нос себе.  Петя подошёл к Илье осторожно, когда тот хотя бы трястись перестал так, будто в планке стоит 10 минут. Гуменник рядом сел и медленно плеча Ильи коснулся. Малинин глубоко вдохнул, выдыхал медленно, успокаиваясь, но рук от лица так и не убрал.  – Илья, я, – Петя не умел успокаивать, и прямо сейчас это неумение сильно его бесило, – Я всё понимаю, просто… – Да ничего ты не понимаешь! – крикнул Илья себе в руки, – Нет у меня друзей и не было никогда! Со мной либо переспать хотят, либо хотят бабла моего! Да не моего даже, у меня нет нихуя, родительских денег хотят! А тебе… А ты… Тебе ничего не надо! А я! Я только с тобой дружить хочу! У тебя взгляд на всё другой… На картины… на жизнь! Ты другой ваще, понимаешь? Ты не такой, как они…  Петя окончательно впал в ступор. Поток информации беспорядочной, с губ Ильи сорвавшийся, Пётр в голове своей по полочкам раскладывал. На эту полку – комплимент очередной его «не от мира сегойности», на другую полку, пустую, в пыли стоящую – желание дружить, и туда же – отсутствие друзей у Ильи. Но ведь последнее невозможно. Илья всегда с кем-то, в отличие от Пети. Илье не откажет никто в свидании, в обеде совместном, в кофе-брейке.  – Но ведь ты всегда в центре внимания, – осторожно заговорил Петя, дав Илье время эмоции выразить.  – Рожа моя и бабки бати. Не я, – ответил Илья тихо. Он так и не убрал рук от лица, что Петру не нравилось. Гуменник осторожно коснулся пальцами тонкой кисти Ильи, взял её мягко и вниз потянул. Малинин не сопротивлялся, открывая раскрасневшееся лицо. Об кожу его можно было согреться.  Оба молчали. Долго молчали. Осмысленно, чёрт подери. – Ты сильно себе накручиваешь, – тихо начал Петя, когда Илья наконец перестал плакать, – Правда. Возможно, тебе часто это говорят, но тогда… тебе бы хоть раз прислушаться. Попробуй… не знаю, попробуй побыть обычным, – Петя умолк, размышляя, что есть эта «обычность», – Купи толстовку в масс маркете или на вб, приезжай в универ на метро, кури сигареты не по 600 рублей за пачку. Доширак завари хоть раз, не знаю. Сначала кажись, потом стань. Илья, ты же можешь выбрать, с кем дружить. Ты привлекаешь лицом, ну и выбирай из привлечённых тогда.  – Я уже выбрал, – буркнул Малинин, – Только мой друг, оказывается, ночами не спит, чтобы вернуть мне долг. Долг! Петя, что ты творишь, я сейчас опять заплачу, – и реально потянулся руками к лицу, но Петя успел их перехватить.  – Ну хватит, – Гуменник порядком устал от таких сильных эмоций, – Давай успокаивайся. Чай хочешь?  – Ой! – Илья встрепенулся, – Знаешь, чего реально хочу? Говоришь, ты сто тысяч скопил. Так вот, мне они нахер не нужны, а вот тебе бы отдохнуть нормально. Давай мы тебя в порядок приведём? Стрижка там, одежда?  – Не хочу, – спокойно ответил Петя, – Меня устраивает мой стиль. – У тебя есть стиль? – усмехнулся Малинин, вставая. Петя глаза закатил коротко, вставая рядом. Илья понимает, что уговаривать смысла нет, а потому выводит на доску ферзя, партию спасая.  – Петя, скажи, насколько ты открыт новому опыту? – и смотрит взглядом этим странным, будто уже нашкодил. Пётр брови вскидывает коротко: – Если по шкале от одного до десяти, то на девять – точно. А что?.. – Ну, значит, сегодня мы последнюю единицу закроем, – ответил Илюша быстро и пальцами обеих рук щёлкнул, – Собирайся, мы идём в крутецкий бар!  – Я не пью, – смущённо выдал Петя, глядя, как Илья у шкафчика вертится, вещи подбирая.  – А мы и не будем пить. Мы выпьем культурно и послушаем джаз!  Петя дал себе пару секунд на раздумье. С его плеч за эти жалкие минуты свалилась гора Эверест, что на фоне Ильи хуйнёй оказалась. На фоне его лёгкости, лёгкости – во всём. И ощущение это примерить хотелось, чтобы отпустить, чтобы расслабиться и подумать по-другому. Как Илья.  – Ла-адно, – протянул Петя, теперь стоя у шкафчика рядом с Ильёй, – Один раз – не алкотрас.  Илья смеялся. Петя смущался от глупости рифмы. Оба собирались в бар.