Муза

      Как оказывается, окна квартиры его выходят на ту же площадь, только с другой стороны. Отсюда можно пешком дойти до штаба, а в доме соседнем, изрядно пострадавшей от бомб северной высотке, сохранились ателье, столовая и даже цветочный магазин.       Об ужине можно не беспокоиться.       Полковник Мацуока наверняка решит проведать его если не сегодня, так завтра, и было бы невежливо встретить его пустым столом.       С самой же квартирой… выходит досадная заминка.       Не очень большая, но зато просторная и светлая, с прекрасным видом на площадь с высоты седьмого этажа, она всё ещё хранит в себе следы прежних жильцов.       Стекло оказывается разбитым, меж коридором и кухней подсыхает на полу дурно вытертое бурое пятно, а под кроватью в дальней комнате, бывшей, по всей видимости, детской, валяется оброненная игрушка: рыжий плюшевый тигрёнок с глазами-пуговицами.       Из тканевого полосатого брюха его, пробитого чем-то острым, выползает белый пух.       Харубара находит это красивым.       Опустившись на колени, он делает несколько снимков, а после велит южанину ликвидировать устроенный его же сослуживцами погром.       А ещё — задвинуть окно бывшей детской… чем-нибудь.       Например, тяжёлым сосновым шкафом из коридора, лишённым даже намёка на изящество.       Ему необходима комната для проявки фотоплёнок.       — Рёкай, сэр! Раскладывайтесь, сэр!       От хриплого голоса, полного издевательской весёлости, под кожею крысиными лапками разбегается быстрый жар.       Южанин, конечно, и без того не посмел бы ослушаться: его дело — служить.       Однако обещание сытного ужина да желтовато-чёрная пачка «Золотого коршуна», привезенного из столицы нарочно для подобных целей — сам Харубара к курению был скорее равнодушен — изрядно усиливают его рвенье.       А может, дело было в Гатлах-Гол.       Харубаре кажется: два простых слова этих протянулись меж ними, как пароль, шифр или позывной, как секретное слово, после которого… другие слова перестали быть нужны вовсе.       Гатлах-Гол.       Переправа на реке.       Безвестный некогда степной городок, к четвёртому году войны ставший глубоким тылом, но — вместе с тем — бессмертной легендою о подвигах Отряда 732, раз и навсегда утвердивших превосходство человека над материей.       Харубаре была оказана величайшая честь рассказать о них миру.       Впрочем, презренному сержанту из гайдзинов едва ли знакомо это понятие.       Учёные из Гатлах-Гол по результатам вивисекции наглядно доказали: мозг южан, как и прочих эрзац-людей, много примитивнее человеческого, он способен к исполнению и обработке только самых простых приказов.       Есть.       Спать.       Совокупляться.       Если потребуется — убивать.       Впрочем, от этого они не перестают быть до дрожи интересными.       Достойными стать частью истории.       Южанин ходит по квартире в сапогах, чуть пригибаясь, будто мелкий хищник, всегда готовый для смертельного броска.       Нет, не просто хищник — падальщик.       Он замирает подле шкафа, примериваясь: сосновое чудовище, расписанное горами и тиграми, не под силу сдвинуть ему одному.       Но он вполне может разобрать его по частям.       Харубара не собирается помогать ему.       Он просто наблюдает.       Южанин достаёт нож, примеряясь к дверным петлям.       В его быстрых экономных движеньях, в худом жилистом теле, в замахе руки много той особенной силы, которой никогда не родиться в гимнастическом зале.       Только в настоящем бою, в котором каждый удар и каждый вздох — взаправду.       Харубара снова чувствует волнительную дрожь.       Он достаёт камеру, делая снимок.       Ему нравится хрупкий миг «до».       Нравится сочетанье подобия красоты и грубого разрушителя, пришедшего без колебаний уничтожить её.       Вспышка настигает южанина в тот миг, когда он снимает одну из створок, до того распоров лезвием лак безо всякой надобности.       Заметив вспышку, он с ухмылкой оборачивается.       — Вы чё, и меня тоже снять решили, сэр?       Он подбрасывает в ладони нож, совершенно непристойно указав на себя рукою.       — Я думал, вы только этих… брёвен снимаете, гыгыгы. Для газетки.       — Я снимаю всё, что найду интересным.       — А я интересный?       Он не спрашивает — скорее с присущей ему бесцеремонностью констатирует факт.       Собственнически прислоняется плечом к изуродованному им же шкафу.       На правой руке его, меж большим пальцем и запястьем, белеет уродливый ветвистый шрам, похожий на звериные клыки или свернувшуюся ядовитую многоножку разом.       Ранение? Яд? Реакция на лекарство?       — Моё лицо выше, сэр, — издевательски-тихим голосом говорит южанин. — По-моему, вы протекаете.       Слова его вызывают дрожь… и ярость.       — Думай, с кем говоришь, презренный гайдзин! — Харубара повышает голос, вскакивая на ноги. — Как тебя зовут?       Южанин продолжает ухмыляться, подбрасывая нож.       — Вам на кой, сэр? Вашей матушке чё, зять требуется, чтоб меня по имени да фамилии представлять? Или полковнику жаловаться побежите?       Харубара возвращает ему усмешку, принимая вызов.       — Не льсти себе, презренный гайдзин. Мне просто нужно подписать фото для публикации.       Южанин с толикой уважения пожимает плечами.       — А, ну это можно. Синдзи я. Нэдзуо Синдзи, сержант четырнадцатого…       Он осекается вдруг.       Подбирается голодной крысою, перехватив в руках штык-нож.       Он смотрит куда-то вглубь шкафа, между голых полок, обглоданных дочиста его предшественниками.       Осклабившись, поддевает одну из них ножом.       — Эге, сэр, а шкаф-то этот — наёбка! — присвистывает он довольно, и взгляд его наливается голодным звериным торжеством. — Глядите, тут потайная дверь!