Муза

      Синдзи берётся за фальшивую стену с бутафорскими полками, слишком лёгкими для того, чтобы удержать на них что-то тяжелее букета сушёных ландышей или фарфоровой лунной чаши времён единого Полуострова, не разделённого ещё на Север и Юг.       Харубара не сразу примечает их, стоящие в глубине, как раз там, где шкаф перетекает в дверную щель.       Матушка очень любит полуостровные вазы и кувшины, и правда похожие на маленькие луны — и формою, и поверхностью, которая из-за хитрого обжига переливается всеми оттенками белого, складываясь в далёкие кратеры и безводные горные хребты.       В её коллекции много чаш, подобных этой.       Матушка говорит: настоящую красоту способен разглядеть лишь ценитель, а покорённые народы следует спасти от самих себя.       Матушка права: Синдзи драгоценная чаша оказывается без надобности.       Он с грохотом бросает её на пол вместе с прочей конструкцией.       Впрочем, в гибели красоты тоже есть что-то прекрасное и хрупкое, живущее один лишь краткий миг.       Потом же… маленькая разбитая луна, словно упавшая с неба, обращается в простой мусор.       Недостойный того, чтобы тратить на него плёнку.       — Ну-ка, ну-ка, чё тут у нас?       Синдзи возится с потайной дверью, подковыривая её ножом, и наконец высаживает.       За нею — темнота, слабо пахнущая фекалиями.       Харубара с брезгливостью морщит нос.       После же… нащупывает в кармане пальто рукоятку пистолета.       Так, на всякий случай.       Синдзи ухмыляется, приметив его движенье.       — Мёртвые не гадят, верно, сэр? Держитесь за мной, а не то вдруг это… личико попортите, гыгыгы.       От слов его, несмотря на ветер из разбитого окна, становится жарко, но сейчас… Харубаре не до этого.       — Замолчи, презренный гайдзин! Иди лучше проверь, что там.       Идти внутрь Синдзи не спешит.       Сплюнув на пол, он лезет грязными пальцами в сумку-хокобукуро, висящую у него на поясе, и вытягивает из неё карманный фонарь.       Полосует им зловонную темноту, будто ножом, взрезая пыль, балки, чёрный рот вентиляционной трубы.       Царапает искусственным белым лучом по грубой штукатурке и по горе добротных досок рядом, которые, вне всяких сомнений, должны были стать обшивкою.       Интересно, что прежние хозяева квартиры задумывали сделать тут?       Кладовую?       Альков для тайных встреч?       Или, быть может, эту квартиру незадолго до войны выделили фотографу, привыкшему работать на дому? Проверенному фотографу, партийному, уже успевшему сделать себе имя перед Вождём или министром северной пропаганды. Простые смертные в домах элитной застройки не живут.       Впрочем, ясно одно: сейчас эта комната была не альковом и не мастерской.       Она была убежищем.       Синдзи довольно ухмыляется, когда мёртвые лучи фонаря выхватывают из темноты грязно-белый в чёрную крапину плед и початую картонную коробку с галетами.       — Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, — оскалившись, с глумлением шепчет он, продолжая шарить фонарём по тайнику.       Зрачки его расширены, в хрипом голосе его — вожделенье и азарт десятилетнего мальчишки, придумавшего вдруг новую забаву, новую увлекательную игру, ценную не результатом, но процессом.       Потому что итог её… известен каждому.       — Буду резать, буду бить, всё равно тебе водить! Я нашёл тебя, мразь!       Синдзи рывком вскидывает руку, направив фонарный луч в дальний угол комнаты.       В бледное бескровное лицо девушки, без движенья прижавшейся к стене.