Муза

      — Будете, сэр? Свеженькая ещё! Или вам, того-этого, воняет?       Синдзи с хохотом выволакивает северянку из тайника.       Она рвётся из цепких тощих рук его, лягается, пытается даже укусить, будто котёнок, вздёрнутый за шкирку любопытным уличным мальчишкою.       Ноги её с задравшейся клетчатой юбкой беспорядочно молотят воздух.       Заприметив Харубару, она бросается к нему.       Валится на колени, вцепившись маленькими желтовато-смуглыми пальцами в полы его тёплого гражданского пальто.       Быстро-быстро говорит что-то на своём языке.       Харубара понимает её, но с трудом, через два или три слова.       Она говорит: она умеет готовить мисо.       Она будет держать его квартиру в чистоте.       Она предлагает ему себя.       — По-моему, у господина капитана… эээ… немного другой типаж! — с глумливым хохотом заявляет Синдзи, вновь сделав неприличный жест рукою.       Он сидит на полу, меж тайником и стеною, и подбрасывает в ладони девичий браслет с бусинами розового кварца, забавляясь.       Говорит он вроде бы с девушкой, но смотрит прямо на Харубару.       Нет, не смотрит — пялится.       Разглядывает с наглой бесцеремонностью.       Приметив взгляд ответный — вновь по-крысиному ухмыляется.       Медленно тянется за подаренной сигаретою.       Харубара провожает взглядом его движенье.       В квартире холодно, но ему отчаянно хочется снять пальто.       Хочется снять рубашку.       Хочется… остаться вовсе без одежды.       — Вот видишь, красавица: ты ему не нравишься. А вот мне — другое дело, гыгыгы! Знаешь, а у нас много общего, не? Так чё ты ломаешься, как нафуфыренная столичная блядь? Я ж к тебе со всей душою, — он с усмешкою потирает свежую царапину на щеке, — а ты… о как! Нехорошо, нехорошо!       Харубара думает: у Синдзи и этой северянки и правда много общего.       Двадцать лет назад они считались бы единым народом.       А ещё… оба они эрзац-люди.       Но южане хотя бы знают своё место.       И умеют быть благодарными.       Он вытягивает из рук северянки край своего пальто.       — Ты прав, презренный гайдзин! Забирай.       Девушка, по всей видимости, понимает его.       Она некрасиво выпучивает глаза и начинает истошно кричать.       Синдзи тушит о ковёр сигарету, а после, осклабившись, прыгает вперёд.       Ему не приходит даже в голову стыдиться Харубары: крыса ест, спит и совокупляется там, где застанет её нужда.       Харубара думает: в этой низменной примитивности есть нечто завораживающее.       Нечто… неумолимое и непреложное, как рок или как цунами, что рождается в земной коре под столбами океанской воды, а после с яростью обрушивает их на побережье.       Нечто… жаркое.       Синдзи тяжело наваливается на девушку, не удосужившись даже раздеться.       Взглядывает вдруг на него.       С вызовом.       С усмешкою.       С похвальбою.       — Чё, тоже хотите, сэр? — спрашивает он, начиная двигаться. — Если что, обращ…       Насмешливый голос его теряется за пронзительным позывным дверного звонка.       Харубара вскидывается, прогнав жар со щёк.       Кто это, полковник Мацуока?       Военный совет у принца как раз мог уже подойти к концу.       Он ударяет Синдзи сапогом в бок.       — Э, а чё я сделал? Или вы, того-этого, наконец соз…       В дверь звонят уже настойчивее.       Харубара пинает его снова и хватает за шкирку.       — Замолчи, презренный гайдзин! — шипит он, указывая на тайник. — Иди туда и веди себя тихо! Мои гости не должны видеть… столь низменное непотребство.       Тот ухмыляется, издевательски поклонившись.       Подтягивает штаны.       Снова хватает девушку за волосы.       — Рёкай, сэр. Мы будем тихими, как мышки. Верно, красавица?       Харубара с торопливостью захлопывает за ним потайную дверь.       Ставит против неё створку с уродливыми следами от ножа.       Толкает ногою сбившийся ковёр.       Проворачивает в скважине ключ.       Опускает голову в повинном поклоне-кэйрэй, собираясь уже извиниться перед полковником за непочтительность, но… за дверью стоит вовсе не он.