Муза

      К разговору с принцем Харубара подготовиться не успевает, утешая себя лишь одним: ему всё одно не хватило бы времени.       Да и потом, полковник Мацуока говорит ещё матушке: Его Высочество Феретто — один из тех людей, всякое общение с которыми напоминает танец по жерлу действующего вулкана.       Если и не обгоришь — то свалишься.       Никогда не угадаешь, что спросят.       О чём промолчат.       За что похвалят и за что со злобной портовой бранью поднимут перед всеми, будто нашкодившего мальчишку, не жалея ни фамилий, ни заслуг, ни седин.       Самому принцу тридцать… восемь?       Харубара не может определиться, «всего» или «уже», но… что значит возраст для Сына Солнца, младшего и единственного брата Императора Дэйчи, рождённого от одной матери с ним и одного отца?       Резкий, капризно-нравный, способный молниеносно менять планы по велению правого сапога, он оказывается на удивленье эффективен на передовой.       А может, дело в другом.       Об этом не принято говорит вслух, но… Император Дэйчи на самом деле не бессмертен, ему почти пятьдесят, у него нет и, наверное, уже не будет детей.       Не может ли быть так, что, отправив брата в горнило войны, Император просто защищает от него Хризантемовый трон?       Харубара гонит от себя эти мысли.       Поднимаясь по мраморным ступеням вслед за гайдзином, он пытается сосредоточиться на главном: что ответить на первый вопрос принца, ему адресованный?       Как сделать так, чтобы ему не указали после на дверь, но задали вопрос следующий?       Наверняка принц, как и все, сперва спросит его о здоровье матушки, а после, будучи человеком практическим, станет допрашивать об умениях.       О, Харубаре будет что показать ему!       Лучшие свои работы, сделанные за Стеною и в Гатлах-Гол, он сложил в отдельную папку ещё в поезде: до войны Его Высочество тоже увлекался фотографией.       На взгляд Харубары, его работы при всём уважении нельзя было назвать чем-то выдающимся: Его Высочество снимал детей, играющих в приливе, белоснежных дворцовых кошек с короткими хвостами, улочку, ведущую в модный магазин в Паризии.       То, что видел всякий день.       В его работах не было нерва, вырванного из живой плоти, не было надлома и не было слепка уходящей жизни, навеки врезанной в объектив, но… он наверняка оценит по достоинству настоящее мастерство.       В приёмной он с улыбкою отдаёт папку Ли Джину, быстрым зверьком юркнувшему за тяжёлую дверь, и придирчиво осматривает своё и без того идеальное отраженье в зеркале.       Минуты спустя его наконец зовут.       — Ты, что ли, сынок этой, как там её, с губами, как у миноги… леди Хакибары, верно?       Его Высочество… мало изменился с тех пор, как Харубара видел его крайний раз, почти четыре года назад, перед самой войною.       Разве что… стал ещё грубее.       Длинный, тощий, затянутый в акульи-серое, он сидит во главе своего стола, за флагом с алым имперским солнцем, раскинувшим руки-лапы-лучи во всему горизонту.       Под неприветливым раздражённым взглядом его щёки Харубары начинают пылать.       Какой… какое унижение!       При… при ничтожном гайдзине!       Поймав взгляд его, Ли Джин — он вопреки протоколу прошёл вперёд, замерев почти рядом с принцем — примирительно улыбается и разводит руками, указав на своего повелителя взглядом, и пододвигает к нему какой-то листок.       Прочитав, тот машет рукою с ещё большим раздражением.       — А, то есть, Харубары. Жуткая дамочка, помню её, помню, как же! Как она там, всё молодеет от кровяных ванн? Ты садись, садись, мальчик, не стой над душою.       Харубара низко кланяется, занимая стул, предложенный узкой костистой рукою, дёрнувшейся в пренебрежительном усталом раздражении.       Переврал имя… намеренно или нет?       Но… предложил сесть.       Это хорошо или плохо?       Его Высочество продолжает листать драгоценные фото, даже не глядя на Харубару, методически и грубо, как листает, верно, отчёты, рапорты и донесения своих военачальников.       Хмурится с брезгливостью и тянется даже за ручкою, чтобы что-то исправить да перечеркнуть.       Хочет, кажется, сказать что-то с раздраженьем, и кривит уже точёный рот, но говорит почему-то совсем иное, выудив из стопки одну.       — Вот можешь же, когда хочешь!       На фото разбегаются-плещутся волны Байгаль-озера, снятые Харубарой со смотровой площадки высоко в горах, так высоко, что за ними не видно ни железнодорожных путей, ни распределительного лагеря далеко внизу, там, где могучее озеро рождает из себя реку.       Одна только дикая природа, от которой захватывало дух, а сознание словно бы обновлялось до изначального.       Чтобы добраться туда, у него ушло целое утро и половина дня, а икры после болели, будто после пешего марш-броска.       Однако кадр того стоил.       Дэнка Феретто смотрит, однако, не на него, а на Харубару.       Отчего-то… не с восторгом, но с брезгливым сожалением.       — Не знаю, чем думали болваны в твоей комиссии, но вот лично я бы выдал тебе императорскую премию вот за это, — наконец говорит он, а после находит взглядом Ли Джина, заменяющего воду в букете стойких лиловых хризантем.       — Чего у подоконника жмёшься, глупый мальчишка? Не сдохнет без тебя твой веник! Подойди-ка лучше сюда, погляди, какая красота! И что ж, правда учёные говорят, что озеро это однажды станет океаном?       Ли Джин подходит к нему, отряхивая маленькие руки.       Улыбается чему-то.       — Может, и станет, дэнка Феретто. Только не скоро это ещё будет, мы с вами… не доживём.       — Да ладно? То дураку понятно, глупый ты мальчишка!       Харубара чувствует вдруг: у него украли что-то важное.       А может… не дали с самого начала.       Ему хочется плакать.       Он вспоминает отчего-то день пред началом войны, о которой высшее командование уже знало наверняка, шумный приём у матушки, алое от жара летнее небо и тревогу в глазах Сатоши, тогдашнего адъютанта Его Высочества.       — Дэнка Феретто… расстроен чему-то. Он… будто не в себе. Я не видел его с начала вечера. Не поможешь найти, Харубара-сан?       Харубара тогда заколебался: надо ли помогать Сатоши?       Когда им было по два года, они вместе играли на полу под родительский смех и пение лютни-сямисэн и, кажется, искренне считали себя лучшими друзьями.       Потом дружить с Сатоши стало опасно, потому что отец его выбрал не ту сторону в сражении за Вакамацу, после Академия и Институт Искусств развели их ещё дальше, а потом — стало снова можно если не дружить, то заговаривать: бойкая матушка Сатоши выбила сыну место при Его Высочестве.        Подумав, Харубара не увидел ничего зазорного в том, чтобы помочь другу в деликатной просьбе. Вместе они обыскали пруд, все крыши, даже комнаты для слуг. Его Высочество обнаружился в саду камней.       Кажется, он собирался привести мысли в порядок, разравнивая священный кварцевый песок, но не преуспел в этом: узоры вкруг него напоминали не покойные медитативные волны, но свирепый шторм. В шторме тонули мёртвые белые бабочки: этим летом их рождалось и тотчас же умирало аномально много, и они, выметенные слугами с утра, усыпали своими телами сад уже к вечеру.       Какой… какой стыд!       Перед Сыном Солнца!       Дэнка Феретто, впрочем, не обращал на бабочек никакого внимания. Он сидел прямо на песке, марая пылью дорогой серый костюм, и пил минеральную воду из бутыли, как будто всё никак не мог напиться. На длинной костистой ладони его издыхала от жара живая ещё бабочка, и он без смысла смотрел в пылающее небо, словно завидовал её полету. Лиловая мантия тянулась по его плечам, будто сломанные кем-то прекрасные крылья.       Это было красиво.       Харубара потянулся уже к камере, но снимка сделать не успел: у Его Высочества был слух кошки.       Приметив их с Сатоши, он обложил их грубой площадной бранью и велел убираться. Он вёл себя так, как будто был пьян, но он не был. А завтра началась война.       Они с Сатоши не успели подружиться снова: Сатоши погиб совсем недавно, месяц или два назад.       По-глупому, от шальной пули.       Его привезли домой в цинковом гробу, его матушка плакала, взрывая руками землю, а место его… занял этот вот гайдзин.       — … не слышишь меня, мальчик? — возвращает Харубару в реальность грубый окрик.       Дэнка Феретто сложил уже все фото аккуратной стопкою и протягивает их ему, держа брезгливо, будто вымазанные в нечистотах.       — Император отправил нас с тобою сюда для чего? Работать. Вот, стало быть, и работай! Даю тебе доступ ко всем личным делам. Подписку о неразглашении дашь в штабе. Почитай, посмотри, поищи героев, — он чуть приметно кривится, будто ему больно или нехорошо, — которые могли бы стать примером или развлеченьем для народа Благословленных Островов. И сделай о них репортаж, раз велели.       Он сухих, резких, приказных слов его странная боль где-то в середине души растворяется без остатка, как битая антибиотиком лёгочная болезнь.       Тает, будто туманы над Байгаль-озером поутру.       Сменяется привычной уверенностью, твёрдой и непоколебимой, будто графит, силою людского разума обратившийся в алмаз.       А ещё… жарким волненьем, от которого встряхивает все кости разом.       Харубара низко кланяется принцу.       — Благодарю вас, Ваше Высочество. Кажется, одного такого я уже нашёл.