Муза

      После военного совета штабу ожидаемо оказывается не до Харубары.       Ему обещают подготовить личные дела для интервью на неделе, однако ж… ряд имён называют сразу.       Взяв на заметку девушку из личного медблока Его Высочества, которая ранее служила в Гатлах-Гол (лейтенант, принимающий у него документы, советует её с особой настойчивостью), и выписав в блокнот имена прочих, Харубара отправляется домой.       До завтрашнего утра он свободен, а вот что до вечера сегодняшнего…       Его снова охватывает душный волнительный жар.       Отзывается дрожью в теле, дёргает что-то в душе, что-то тёмное, будто давешний тайник, разлом в океанском дне или тысяча мёртвых белых бабочек, разом обуглившихся до чёрноты.       Быть может, и не случится сегодня ничего, но…       Ему кажется: он чувствует уже цепкую крысиную хватку на собственных бёдрах, из которой будет не вырваться.       Ему будет мало её.       Будет мало жаркого дыханья у шеи — выше низкорослому гайдзину просто не дотянуться, мало холода обоев под нагой спиною, мало странного противоестественного единенья высшего разума с примитивнейшим, при котором слова легко заменятся кровяным предугаданным желаньем, общим на двоих.       Слова, впрочем, наверняка будут тоже.       «Рёкай, сэр. Как прикажете, сэр. Раскладывайтесь, сэр, гыгыгы!»       Мысль эта вдруг отрезвляет его: грязный гайдзин, привыкший насильственно совокуплять себе подобных, едва ли станет беспокоиться о…       Надо… надо посетить аптеку!       Или… бакалею?       У него же… с собою ничего нет!       В бакалее он берёт также бутылку некрепкого рисового вина, а в столовой у дома, припомнив обещание ужина — две порции мисо и походный рис с алой маринованной сливою посредине, похожей на маленькое имперское солнце.       Для поднятия боевого духа.       О боевом духе, впрочем, приходится забыть: вместо Синдзи в квартире его ждёт полковник Мацуока.       Ну… ну конечно!       Разумеется, у него же тоже есть ключи!       Наверное, это он сказал принцу о Харубаре, а сам меж тем пришёл сюда, не умея оставить без вниманья тревожные матушкины мольбы.       — Хотел лишь убедиться, что тебе всего хватает, мальчик мой! Ну, как принял тебя Его Высочество? Он был в благодушном для себя настроении, и я не сумел бы найти лучшего момента, чтобы напомнить о тебе! Как всё прошло?       Харубара помнит, как перед отъездом — после Гатлах-Гол он ненадолго вернулся в столицу — матушка почти плакала в телефон:       — Совсем один! Без охраны! Без слуг! В городе, где всякий местный будет желать ему смерти! Обещай мне, что ни на шаг не отойдёшь от моего… от нашего мальчика! Моё дитя — последнее, что у меня осталось!       Матушка наверняка думала: он спит.       Или до сих пор считала его несмышлёным ребёнком.       Харубара таковым не был, но… некоторые вещи его и правда не касались.       Он низко кланяется полковнику.       — Я так счастлив снова видеть вас, дядюшка! И премного благодарен вам за заботу. Его Высочеству очень понравились мои работы, он предоставил мне почти полную свободу действий и… я смел надеяться, что вы разделите со мною праздничный ужин. Вы ведь любите рис?       Улыбнувшись со всем доступным ему очарованием, Харубара принимается разбирать бумажный пакет.       Он надеется: полковник Мацуока не станет рассматривать содержимое его чересчур пристально, как не рассматривал ярких рыбок, сачком извлеченных из пруда, лишь с рассеянностью советовал скорее вернуть их в воду: не то матушке с отцом придётся обзаводиться рыбками новыми.       А если и станет… что дурного в малой бутыли соевого масла?       Полковник не рассматривает.       Лишь кивает с довольством и некоторой гордостью, почёсывая короткую бороду.       Харубара давно понял уже: люди, подобные ему, примечают каждое движенье в доверенной им дивизии, каждый шорох и каждое пятно на полу в казарме, но теряют всякую хватку рядом с теми, кого не умеют вписать в энсо служебной иерархии.       Кстати, о ней.       — А где тот сержант из южан, которого вы отправили в помощь мне, дядюшка? — с осторожностью спрашивает он, вынимая из шкафа тарелки. — Я поручил ему уборку, уходя, и мне хотелось бы…       Лицо полковника Мацуоки наливается вдруг кровью, цветом своим равняясь с маринованной сливою.       — Это же… всё одно что доверить коту рыбу, мальчик мой! О, как ты мягок сердцем и доверчив, невинное дитя! Я спустил этого бессовестного гайдзина с лестницы.       Харубара, не удержавшись, фыркает в кулак.       — Это… это за что же, дядюшка?       Полковник Мацуока был высоким, широким и могучим мужчиною, которому при желании не составило бы труда расшвырять, будто крысят, с десяток таких Синдзи, или же, схвативши за шкирку, выволочь из квартиры так быстро, что они не успели бы даже взвизгнуть.       Ему делается ещё смешнее.       Полковник Мацуока, впрочем, веселья его не разделяет.       Он говорит: грязный гайдзин валялся на кровати его, сапогами поверх простыни.       Он — полковник Мацуока с гневом указывает на ворох тряпья, сложенный для стирки — обложился вещами его, вынутыми из чемоданов, будто трофеями: рубашками, коробкою непочатых духов, даже драгоценным шёлковым бельём с гербовыми розами-камон. Красивое бельё было слабостью Харубары, и он не сумел бы отказаться от него даже здесь.       Он, выходит, перебирал вещи его своими грязными пальцами и прикидывал, что украсть.       Когда полковник Мацуока вошёл к нему, он курил, с видом знатока рассматривая оставшиеся фото из степных лагерей и Гатлах-Гол, как будто они делались для него.       Приход полковника оказался для него сюрпризом: грязный гайдзин, вне всяких сомнений, полагал, что у него ещё достаточно времени и для низменного беспредельного своеволия, и для трусливого сокрытия следов его.       Приметив командира своего, едва ли не высшую и последнюю инстанцию для всех южан, он пришёл в ужас.       Он заметался, будто крыса, попавшая в крысоловку.       Он выбросил на пол сигарету и вскочил, вытягиваясь в струнку.       На лице его отразилась лихорадочная работа примитивной мысли или не её даже, но тех остаточных рефлексов, которые заставляют мышцы уже мёртвого тела сокращаться.       Полковник же Мацуока сориентировался быстрее.       Схвативши бессовестного гайдзина за шиворот, он молча выбросил его с лестницы.       — Эти примитивные существа, мальчик мой, — завершает он свой рассказ, полный праведного гнева, — понимают лишь язык приказов и кулаков. Мы в какой-то степени и сами воспитали их такими. Тебе не стоило тратить на этого негодяя свою доброту: он принял её за постыдную слабость.       Харубара не видит нужды спорить с полковником.       — Спасибо, что предупредили, дядюшка, — кланяется он ему. — Очевидно, что следующее интервью с этим эрзац-человеком мне придётся провести в лагере южан: так он хотя бы не испортит моих вещей.