Муза

      Медсестру из Гатлах-Гол зовут Саюри.       Просто Саюри, без гордой именитой фамилии в довесок, появившейся в хрониках одновременно с тысячелетней историей Островов.       В какой-то миг Харубара чувствует искреннюю досаду.       Ну как же так?       Ведь Саюри не только очень красива — быстрая, лёгкая, похожая на искусно вырезанную костяную фигурку-нэцкэ в человеческий рост — но ещё и, вне всяких сомнений, умна.       В нежном желтовато-смуглом лице её, в выраженьи раскосых чёрных глаз, в микрожесте тонких пальцев — во время интервью она трогательно смущается, зажавши меж ними карандаш — видится ему непоседливая работа мысли, видится та жажда знания, торжества разума над жалкой плотью, которая и привела её когда-то в Гатлах-Гол.       Она рассказывает: она могла бы стать гэйко.       В пять лет её хотела купить важная женщина из квартала Ив и Цветов, но отец её уже слышал про медицинские курсы для женщин, открытые Императором в Гиндзе.       Он сказал: его дочь будет учиться.       Харубара думает: у этой девушки достойный и разумный отец.       Наверняка он гордиться дочерью.       Саюри с улыбкою говорит ему: ей однажды даже доверили вивисекцию.       У неё выразительное и вместе с тем странное лицо: как будто Инари и Ками-но-Кицунэ, две божественные лисы Аматерасу, несущие исцеление и погибель смертным, решили бы вдруг воплотиться в одной женщине.       Жаль, что она не встретилась ему в Гатлах-Гол.       Он бы запомнил её.       А вот матушка… должно быть, она даже не пустила бы эту девушку на порог.       Матушка ищет ему супругу из рода не менее древнего, чем её собственный. Быть может, желает даже в невестки божественную кровь. У отца её не было сыновей, и оттого он вопреки всем правилам передал фамилию и титул единственной дочери.       Саюри говорит: её перевели сюда из Гатлах-Гол прошедшей весною.       Да, они действительно разминулись.       Секционные Гатлах-Гол ему показывал молодой хирург по имени Таро, женатый на дочери или племяннице кого-то из высших военных чинов.       Он тоже был удивительным человеком.       Невзрачный внешне, в секционной он преображался.       Руки его двигались быстро, почти порхая.       Он умел рассекать ткани и вынимать органы так, чтобы подопытный оставался живым до самого конца.       Он был неверен своей жене.       Харубара посвятил ему целый разворот.       Материал о Саюри он завершает снимком с нею и тем штабным лейтенантом, держащимися за руки в аллее госпитального сада, голого по-осеннему, но всё ещё способного однажды породить жизнь.       Он подпишет его: «Надежда».       Штаб он, конечно, снимает тоже, с удивлением примечая: многие офицеры считают Ли Джина… настоящим человеком, говорят с ним и о нём с искренней теплотою, даже когда шутят.       Наверное, это потому, что он принцев адъютант.       Последние же сомнения в природе странных отношений перебежчика с командующим и его быстрого, через тысячу голов, взлёта… развеивает Синдзи, когда Харубара, принарядившись, приходит наконец в казармы южан.       — А они с Его Высочеством, сэр, того-этого, — с ухмылкою поясняет Синдзи, а после — для совершенно уж непонятливых — подтягивает к себе воздух обеими руками, сделавши неприличный жест. — Сразу же почти, как Хомяк этот появился. А вы чё, не поняли?       Харубара с брезгливостью кривится.       Южане, побросав карты и кости, разражаются слитным хохотом, но глаза их не смеются.       Остаются злыми и голодными.       Как у крыс в тесной клетке, которым показали вдруг кусочек мяса.       Они и есть крысы, воспитанные, натасканные и нужные для того лишь, чтобы выполнять самую грязную работу из всех возможных: зачистку жизненного пространства от подобных себе.       На Харубару они смотрят пристальнее, чем могли бы.       Харубара не может решить, в чём именно дело: в его тёплом гражданском пальто, в протекции полковника Мацуоки или же в том, что он явился в их вонючее прокуренное логово по душу Синдзи.       Ему, в сущности, нет до них никакого дела.       — Вели своим прихвостням убираться вон, презренный гайдзин, — приказывает Харубара, подтянувши к себе лавку. — Или прикажи заткнуться. После того, что ты устроил в моей квартире, ты должен мне… интервью.       Синдзи не смущается вызову в словах его.       Напротив, он присвистывает, оглядев прочих с глумливой торжествующей ухмылкою, будто мальчишка, выигравший вдруг азартный спор.       Так, наверное, оно и есть.       Харубара чувствует: под кожей его снова начинает пульсировать волнительный жар.       — Да, идите нахуй отсюда! У меня перед господином капитаном… должок, гыгыгы! Если вы помните, о чём я.       Он подмигивает Харубаре.       Затворяет за южанами дверь и подходит ближе, с наглой усмешкою глядя то на лицо его, то на отвороты чёрного гражданского пальто.       — Чё, соскучились по мне, сэр? К съёму готов.