Клеймо вечной тьмы.

Ночь стояла глухая, беззвёздная — ни луны, ни проблеска. Дождь перестал ещё днём, но тучи висели так низко, что, казалось, давили на крышу мэнора. В комнате было темно и холодно. Камин прогорел час назад, и никто не встал, чтобы разжечь его снова. Гарри лежал на спине, натянув одеяло до груди. Простыня под ним была влажной от пота. Драко лежал рядом — тоже на спине, закинув руку за голову, глядя в потолок. Его плечо касалось плеча Гарри, но оба не двигались. После всего — после спектакля, после секса, после того как они сорвали друг на друге злость и страх, — наступило то странное оцепенение, когда тело уже пустое, а голова слишком полная. Гарри слушал его дыхание. Оно было неровным. То затихало, то сбивалось, будто Драко хотел что-то сказать и проглатывал слова обратно. — Ты опять не спишь, — сказал Гарри. — Ты тоже. — Я никогда не сплю. Драко хмыкнул. Коротко, без веселья. — Мне снятся кошмары, — сказал он через паузу. — Каждую ночь. Иногда я боюсь засыпать. Иногда боюсь просыпаться. Не знаю, что хуже. Гарри повернул голову. В темноте он едва различал его профиль — острый нос, твёрдый подбородок. Драко смотрел в потолок не мигая. — Что тебе снится? Драко долго молчал. Потом заговорил, и голос его стал глуше, будто он рассказывал это самому себе. — Шестой курс. Ванная старост. Я стою у раковины, а из зеркала на меня смотрит кто-то, кого я не узнаю. У него моё лицо, но он старый, лет на сорок, и глаза пустые. Я знаю, что это я. Я пытаюсь с ним заговорить, а он просто плачет. Без звука. А потом зеркало трескается, и оттуда лезет она — Миртл. Хохочет. И я просыпаюсь. Гарри ждал. Драко провёл ладонью по лицу, будто стирая что-то липкое. — А ещё снится он. Дамблдор. Стоит на башне. Я направляю на него палочку, а он просто смотрит. Не боится. Не злится. Смотрит, как на ребёнка, который разбил вазу. И я не могу произнести заклинание. Не могу. А потом появляется Снейп, и всё кончается. Но до того, как он появится, есть этот момент, когда я стою с палочкой и понимаю, что не сделаю этого. И этот момент снится мне снова и снова. Только во сне он длится часами. Он замолчал. В камине треснул уголёк — звук резкий, как щелчок пальцев. — Ты не убил его, — сказал Гарри. — Я знаю. Но я впустил Пожирателей в школу. Я стоял и смотрел, как они бегут по коридорам. Я ничего не сделал, чтобы остановить их. Потому что боялся. Потому что знал — если я попытаюсь, моя мать умрёт. Отец уже был в Азкабане. Осталась только она. Гарри молчал. — Ты понимаешь, что такое, когда жизнь твоей матери зависит от того, насколько хорошо ты притворяешься чудовищем? — голос Драко сорвался. — Каждый день. Каждый грёбаный день. Просыпаешься и думаешь: сегодня я должен быть достаточно жестоким, чтобы он поверил, но не настолько, чтобы самому не сдохнуть от отвращения. И так год. Два. Три. Я устал, Поттер. Я так блять устал. Гарри повернулся на бок. Его рука нашла руку Драко под одеялом — холодную, сжатую в кулак. Он не пытался разжать пальцы. Просто накрыл ладонью. — Я жил в чулане, — сказал он. Драко замер. — До одиннадцати лет. Чулан под лестницей. Там помещалась кровать, и то не в полный рост. Я спал, свернувшись калачиком, как собака. Дурсли меня не били. Почти. Иногда Дадли — но это было не страшно. Страшнее было другое. Когда ты сидишь в темноте и слышишь, как они смеются за дверью. Как они едят. Как они живут. А тебя нет. Тебя просто нет. Ты не человек. Ты ошибка, которую они вынуждены терпеть. Драко не двигался. — Я не знал своего имени до пяти лет, — продолжал Гарри. — Меня звали «эй, ты» или «мальчишка». Когда я пошёл в школу — в маггловскую, — учительница спросила, как меня зовут. Я сказал: «Гарри». Она переспросила: «Гарри — а дальше?» А я не знал. Я не знал своей фамилии. Пришёл домой и спросил тётю. Она сказала: «Поттер. Но лучше бы его у тебя не было». Драко медленно выдохнул. Его кулак под ладонью Гарри разжался. — На мой десятый день рождения Дадли подарил мне вешалку, — сказал Гарри. — Просто старую деревянную вешалку. Он сказал: «Это чтобы ты повесил свои вещи, когда переедешь в нормальный дом». Я ждал этого «нормального дома» ещё год. А потом пришло письмо из Хогвартса. Драко повернулся на бок. Их лица оказались близко. В темноте Гарри видел, как блестят его глаза. — Я не знал, — прошептал Драко. — Никто не знал. Я не рассказывал. Даже Рону и Гермионе. Им было проще думать, что я герой. А герои не живут в чуланах. Герои не доедают объедки с чужого стола. Герои не вздрагивают, когда кто-то поднимает руку. Драко поднёс ладонь к лицу Гарри и замер в сантиметре от щеки. — Можно? Гарри кивнул. Драко коснулся его скулы — кончиками пальцев, очень осторожно, будто трогал стекло. Потом провёл ниже, к подбородку, к шее. Там, где бился пульс. — Мне жаль, — сказал он. — Мне тоже. Они лежали, касаясь друг друга лбами. Дышали в унисон. В камине догорали последние угли. — Когда мне было шестнадцать, — заговорил Драко снова, — я думал, что умру. Каждую ночь. Я ложился в кровать и не знал, проснусь ли. Он мог вызвать меня в любой момент. Мог приказать что угодно. Мог просто так, ради забавы. Я написал матери письмо. На всякий случай. Всего три слова: «Прости. Я люблю тебя». Спрятал под подушку. Оно до сих пор там. Я не смог его выбросить. Гарри поймал его руку и прижал к своей груди. — Ты не умрёшь. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Я не дам. Драко издал звук — не то смех, не то всхлип. — Ты в плену, Поттер. Ты даже себя защитить не можешь. — Гарри. — Что? — Меня зовут Гарри. Ты опять назвал меня Поттером. Драко замолчал. Его пальцы на груди Гарри дрогнули. — Гарри, — повторил он, и в его голосе что-то сломалось. Не громко. Не пафосно. Просто треснуло, как лёд, по которому пошли разводы. — Да, — сказал Гарри. — Так лучше. Драко придвинулся ближе. Уткнулся лицом в шею Гарри. Его плечи вздрагивали, но он не издавал ни звука. Гарри обнял его и держал, пока дрожь не утихла. — Драко, — прошептал он в его макушку. — Что? — Ничего. Просто... Драко. Тот не ответил. Только пальцы, вцепившиеся в плечо Гарри, сжались сильнее. Они не говорили больше в эту ночь. Не нужно было. Слова кончились, и вместо них осталось только дыхание, только тепло, только два тела, сплетённые под одеялом, как два обломка одного корабля. Снаружи выл ветер. Где-то далеко, в другом крыле мэнора, кто-то смеялся — резко, пьяно. А здесь, в темноте, было тихо. Под утро Гарри проснулся от того, что Драко пошевелился. — Мне пора. — Знаю. Драко сел на край кровати. Спина его была узкой и бледной, с выступающими позвонками. Гарри смотрел, как он одевается — медленно, будто каждое движение даётся с трудом. — Завтра, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Завтра. У двери он остановился. — Гарри. — Да? — Я рад, что это ты. — Он помолчал. — В смысле, что это ты здесь. Со мной. А не кто-то другой. Гарри не ответил. Да и не надо было. Драко вышел, притворив дверь за собой. Гарри остался лежать. Он смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него болит — не рана, не болезнь, а глухо, тяжело, как будто сердце стало слишком большим и теперь не помещалось в грудной клетке. Он думал о чулане, о вешалке, о письме под подушкой, о том, как странно и страшно быть живым, когда вокруг столько мёртвых. Я рад, что это ты. Он закрыл глаза. В горле стоял ком. Он не плакал — не умел, разучился где-то по дороге между кладбищем и этой камерой. Но внутри всё дрожало, как натянутая струна. И впервые за долгое время он не пытался её оборвать.