Клеймо вечной тьмы.

На пятый день четвёртой недели всё пошло наперекосяк. Драко пришёл раньше обычного — ещё не стемнело. За окном моросил серый декабрьский дождь, в камине едва теплился огонь, а Гарри лежал на кровати и кидал в потолок хлебный мякиш. Мякиш прилипал, падал, Гарри ловил его и кидал снова. Занятие было идиотским, но других развлечений не предвиделось. — Ты как пятилетний, — сказал Драко с порога. — От пятилетнего меня только и отличает, что не ссу в постель. — Это не доказано. Гарри хмыкнул. Драко выглядел сегодня странно: не выжатым, не злым, не колючим. Просто уставшим — иначе, чем обычно, мягче. Снял мантию, бросил на стул, сел на край кровати и уставился на мякиш, который Гарри продолжал подбрасывать. — Ты весь потолок загадил. — Зато весело. — Ты совсем больной, Поттер. — Мне пять лет не давали кидаться хлебом. Я навёрстываю. Драко помолчал, потом сдёрнул сапоги и залез на кровать с ногами. Привалился спиной к изголовью, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. — Расскажи что-нибудь. — Что? — Не знаю. Что-нибудь нормальное. Не про войну, не про казни, не про него. Просто... — Просто что? — Просто как ты жил, когда всё ещё было нормально. Гарри поймал мякиш в последний раз и отложил на тумбочку. Задумался. Воспоминания о Хогвартсе были перемешаны с болью так плотно, что отделить одно от другого казалось невозможным. Но где-то между катастрофами были просветы. — На третьем курсе мы с Роном нажрались сливочного пива в «Трёх мётлах». Нас выгнали. Розмерта сказала, что мы орали песни, а я этого вообще не помню. Рон потом блевал в кустах, а Гермиона орала на нас до утра. А на следующий день был квиддич, и я играл с похмелья. Заглотил снитч, чуть не подавился. Вуд сказал, что если я ещё раз так сделаю, он меня сам убьёт. Драко открыл глаза. — Я помню тот матч. Ты висел на метле, как мешок с картошкой. Я думал — ну всё, сейчас грохнется. И злился, что не грохнулся. — Спасибо за поддержку. — Не за что. Гарри повернулся на бок, подпёр голову рукой. — А у тебя что-нибудь нормальное было? Или ты с пелёнок злодействовал? Драко долго смотрел в потолок. Потом уголок его рта дёрнулся. — На пятом курсе мы с Крэббом и Гойлом стащили у Филча ключи от астрономической башни. Поднялись туда ночью. Просто сидели, смотрели на звёзды. Гойл уснул через пять минут, а Крэбб сказал, что звёзды похожи на прыщи. Но было... хорошо. Тихо. Никто нас не трогал. Он замолчал. Гарри не спрашивал про Крэбба — и так всё ясно. — А в тот раз, когда ты заколдовал значки «Поттер — вонючка», — сказал Гарри, — я хотел тебе врезать. А сейчас вспоминаю — смешно же. — Смешно? Я старался вообще-то. — Зелёный цвет тебе не идёт. — Мне всё идёт. — Ага, особенно та дурацкая шапка с помпоном на первом курсе. — Это была фамильная ценность! — Это был позор, Малфой. Драко рассмеялся. Коротко, негромко, но по-настоящему. Гарри моргнул. Низкий, грудной звук. — Ого, — сказал Гарри. — Ты умеешь ржать без ехидства. — Заткнись. — Нет, правда. Я думал, ты только ухмыляться можешь. Драко перестал смеяться. Посмотрел на Гарри, и в его глазах мелькнула растерянность. — Я забыл, как это, — сказал он. — Просто смеяться. Не над кем-то. Не чтобы прикрыть страх. А просто. Гарри протянул руку и коснулся его щеки. Драко замер, но не отстранился. Кожа была холодной, чуть шершавой от щетины. — Я тоже забыл, — сказал Гарри. — Может, пора вспоминать. Драко поймал его ладонь и прижал к своей щеке. Закрыл глаза. — Мне страшно. — Чего? — Что это закончится. Что он узнает. Что однажды я приду, а тебя нет. Или наоборот. — Тогда давай не спать. Драко открыл глаза. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Ты и я, всю ночь, рассказываем друг другу всякую хрень. У кого первого голова отвалится — тот проиграл. — Ты реально как ребёнок. — Ты это уже говорил. — Потому что правда. Они проговорили до рассвета. Не о войне. Не о смерти. О всякой ерунде. О том, как Гарри впервые попробовал засахаренные ананасы и чихнул так, что сломал стул. О том, как Драко на втором курсе пытался вырастить в общежитии плотоядный кактус, а тот сожрал его домашнее задание по зельям, и Снейп не поверил — минус двадцать, Малфой, за враньё. О том, как Гермиона учила Гарри танцевать перед Святочным балом и случайно сломала ему два пальца на ноге, а он потом хромал, как дурак, и врал всем, что упал с лестницы. О том, как Драко боялся, что Распределяющая шляпа отправит его в Пуффендуй, и не спал всю ночь перед церемонией. — В Пуффендуй? — Гарри чуть не подавился смехом. — Ты? Да ты бы сдох там через день. — Мне было одиннадцать! Я был ребёнком! — Ты родился с эго размером с Хогвартс-экспресс. — Заткнись. — Бедный маленький Драко, боялся, что его отправят к барсукам... — Я сказал — заткнись! Драко толкнул его в плечо. Гарри толкнул в ответ. Через минуту они уже боролись на кровати, как два щенка, — без магии, без злобы, просто возня, от которой скрипели пружины и сбивалось дыхание. Гарри прижал Драко к матрасу, навалился сверху, держа его запястья. Драко вырывался, но слабо, и глаза его блестели в предрассветных сумерках. — Сдаёшься? — спросил Гарри. — Ещё чего. — Тогда я тебя защекочу. — Только попробуй — я прокляну твоих потомков до седьмого колена. — У меня нет потомков. — Будут. Если выживешь. В комнате стало тихо. Гарри отпустил его запястья, но не слез. Они лежали так — Драко на спине, Гарри сверху — и смотрели друг на друга. — Я не хочу думать о том, что будет, — сказал Гарри. — Тогда не думай. — Легко сказать. Драко поднял руку и провёл пальцами по его волосам. Убрал прядь с лица. Жест был медленным, почти ленивым, но внутри него пульсировало что-то, от чего у Гарри перехватило горло. — Когда я с тобой, — сказал Драко, — я тоже не думаю. Это вообще единственное время, когда я не думаю. Понимаешь? Гарри кивнул. В горле стоял ком, и он не стал ничего говорить, просто прижался лбом ко лбу Драко и закрыл глаза. Они не занимались любовью в эту ночь. Просто лежали рядом, когда небо за окном начало сереть. Драко уснул первым — его дыхание стало ровным, лицо расслабилось, и он стал похож на того мальчишку из Хогвартса, которым был когда-то. Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается тупая, ноющая тяжесть. Он прижал ладонь к своей груди, будто это могло унять боль. Утром Драко ушёл. Гарри остался на кровати, глядя в потолок, где всё ещё висел забытый хлебный мякиш. Он думал о том, что сказал Драко: «Это вообще единственное время, когда я не думаю». Он чувствовал то же самое. И это пугало его сильнее, чем Круциатус. Сильнее, чем смерть. Потому что смерть — это конец. А то, что было между ними, только начиналось.