Клеймо вечной тьмы.

Драко бросили в ту самую камеру. Он понял это не сразу. Сначала была темнота, холод и боль — тупая, вездесущая, заполняющая каждую клетку тела. Круциатус применяли трижды в день. Иногда — Волдеморт лично, с ленивой улыбкой, как будто выполнял скучную работу. Иногда — Беллатриса, которая вкладывала в заклинание всю свою безумную радость. Иногда — просто охранники, которым приказали «не давать предателю покоя». Драко не кричал. После первого дня голос сел. После второго — исчез совсем. Он просто лежал на каменном полу, сворачивался в клубок, когда начиналась боль, и ждал, когда она кончится. Ему нечего было сказать. Не о чем просить. Незачем жить. На третий день он узнал камеру. Трещина на потолке. Та самая. Он смотрел на неё часами — когда мог поднять голову, когда боль отпускала достаточно, чтобы видеть что-то, кроме внутренней темноты. Гарри ненавидел эту трещину. А Драко — Драко смотрел на неё каждый раз, когда уходил отсюда, и думал: «Может быть, я больше её не увижу». Теперь он лежал на том же полу, где когда-то сидел Гарри. Там, где они вместе ели пирог. Там, где они читали книгу с вырванной страницей. Там, где Гарри впервые поцеловал его — без спроса, без страха, просто потому что захотел. Он помнил всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждое слово. Воспоминания были единственным, что у него осталось. Он перебирал их, как чётки. Вот Гарри кидается хлебным мякишем в потолок. Вот Гарри смеётся над дурацкой шапкой с помпоном. Вот Гарри говорит: «Я приготовлю тебе бекон». Вот Гарри лежит на алтаре и смотрит на него — без страха, без упрёка, с одним только пониманием. Прости. Спасибо. Драко повторял эти слова снова и снова. Иногда вслух — вернее, тем, что осталось от голоса. Иногда про себя. Иногда ему казалось, что Гарри отвечает. Что он здесь, рядом, просто Драко не может его увидеть. — Ты помнишь ту книгу? — шептал он в темноту. — Я нашёл продолжение. Она всё-таки вернулась к нему. В конце. Они прожили вместе ещё сорок лет. У них было трое детей. Я должен был сказать тебе. Я забыл. Прости. Камень молчал. — Я не успел показать тебе море. Камень молчал. — Я не успел. Ему снился Гарри. Каждую ночь. Иногда это был сон о том, как они сидят у камина и спорят о какой-то ерунде. Иногда — о том, как они лежат на кровати, просто обнявшись, и слушают дождь за окном. Иногда — о том, как Гарри смеётся, запрокинув голову, и его смех звучит как музыка. Просыпаться было хуже всего. Он открывал глаза и понимал: Гарри нет. Есть только камера, трещина на потолке и боль. Он перестал есть. Не специально — просто забывал. Еда стояла у двери нетронутой, пока не забирали. Вода оставалась в кружке, пока не испарялась. Тело слабело, но магия Волдеморта держала его на грани — не давала умереть, не давала провалиться в забытьё. Он был нужен как пример. Как напоминание. Как трофей. Однажды ночью — Драко не знал, сколько прошло времени, недели или месяцы, — дверь открылась. Он не пошевелился. Зачем? Это мог быть охранник. Мог быть палач. Могла быть Беллатриса с новой порцией Круциатуса. Какая разница? — Драко. Голос матери. Он узнал его не сразу — слишком привык к тишине и боли. Но когда узнал, что-то внутри него дёрнулось. Нарцисса опустилась на колени рядом с ним. Она была одета как служанка — простое серое платье, волосы спрятаны под косынкой. От неё пахло лавандой. Как в детстве. — Мой мальчик, — прошептала она. — Мой бедный мальчик. Драко попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Он не говорил уже очень давно. — Не надо. Молчи. — Она достала из складок платья маленький пузырёк. — Это зелье. Оно снимет боль. Ненадолго. Я не могу освободить тебя — он следит за каждым моим шагом. Но я могу дать тебе это. Она приподняла его голову и помогла выпить. Жидкость была горькой, но тепло разлилось по телу почти сразу. Боль отступила. Впервые за долгое время он мог дышать, не чувствуя, как каждое движение рёбер отдаётся где-то в позвоночнике. — Спасибо, — прошептал он. Нарцисса погладила его по голове. Её руки дрожали, но голос оставался спокойным. — Я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Тем, что ты сделал для него. Тем, что ты не сдался. — Я сдался, — прошептал он. — Я просто жду, когда всё кончится. — Нет. Ты ждёшь его. Это другое. Драко закрыл глаза. Она была права. — Он придёт за мной, — сказал он. — Я знаю. Я видел его во сне. Он ждёт. Нарцисса ничего не ответила. Только прижалась губами к его лбу и замерла так на несколько секунд. — У меня есть ещё кое-что, — сказала она наконец. — Амулет, который я дала тебе перед ритуалом. Я сохранила его. Он может ослабить магические путы. Не сразу. Не сейчас. Но когда ты будешь готов. Она вложила амулет в его ладонь и сжала его пальцы. Металл был тёплым. — Когда ты будешь готов, — повторила она. — Не раньше. Драко сжал амулет. Он понял, о чём она говорит. Не о побеге. О другом. О выходе. О милосердии. О том, что он может уйти, когда захочет. — Я скоро, — сказал он. — Скоро. Нарцисса кивнула. Она не плакала. Она была Малфой — Малфои не плачут на людях. Но когда она встала и пошла к двери, её спина была прямой, как никогда. У двери она обернулась. — Я любила тебя с первого дня. С того самого момента, как взяла на руки. И буду любить всегда. Даже когда тебя не станет. Даже когда меня не станет. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Дверь закрылась. Драко остался один в темноте с амулетом в руке. «Скоро», — подумал он. — «Скоро».