I’m in love with you, do you think it shows? (я влюблён в тебя. как думаешь, это заметно?)

У И Л Л

Майк постоянно спал. Врачи заранее предупреждали их, что так и будет, что большая часть восстановления пройдёт именно во сне. Но ничто не подготовило Уилла к тому, насколько часто он будет находить Майка спящим. На диване — с Боуи, аккуратно устроившимся у него на коленях, пока телевизор заливал лицо мерцающим синим светом, а голова была запрокинута под таким углом, что потом у него точно будет болеть шея. В их постели — свернувшегося в клубок, среди разбросанных по одеялу фотографий, которые отдал ему Джонатан, или с комиксом, выскользнувшим из ослабевших пальцев. Однажды Уилл нашёл его полуживым за их крошечным, обеденным столом: суп давно остыл, а лоб Майка покоился на сгибе здоровой руки. Иногда, находя его вот так, Уилл просто замирал в дверях, вцепившись пальцами в косяк, и смотрел, как Майк дышит. Следил за тем, как поднимается и опускается его грудь, за этим ровным ритмом, за тем, как иногда едва заметно дёргаются его пальцы. И больше всего на свете Уиллу хотелось пересечь комнату и свернуться рядом с ним. Прижаться к боку Майка, устроить голову у него на груди — как раньше, — слушать глухую вибрацию его сердца под ухом. Подстроить собственное дыхание под его. Иногда, когда Майк просыпался, он смотрел на Уилла так, будто узнавал. Но это длилось всего секунду. А потом взгляд снова становился пустым, нейтральным… и это ощущалось как новая потеря. Снова и снова. Майк был так чертовски далеко.

***

Нэнси звонила им на домашний телефон каждый вечер ровно в восемь. После ужина, до «Мёрфи Браун». С того дня, как Майка выписали из больницы, прошла уже неделя, и всё это время Нэнси не пропустила ни одного звонка. Утром перед выпиской она отвела Уилла в сторону, в коридор возле палаты Майка. Была напряжённая, с поджатыми губами и таким серьёзным лицом, будто собиралась сообщить ему смертный приговор. Нэнси сказала, что уехать домой, в Бостон, и оставить их здесь — самое тяжёлое, что ей когда-либо приходилось делать. Голос у неё был ровный, как всегда, но глаза под мертвенно-белым больничным светом подозрительно блестели. Уилл тогда не придумал ничего лучше, кроме как обнять её, хотя раньше между ними такого как-то не водилось. Нэнси задержала его в объятиях на секунду дольше, чем он ожидал. И Уилл понимал почему. Потому что, даже если их ёбаный собственный мирок развалился пополам, остальная планета, к сожалению, не остановилась. Редактор Нэнси всё настойчивее требовал её возвращения, а съёмки нового фильма Джонатана уже стояли на паузе, с каждым днём сжирая всё больше бюджета. У всех них была жизнь за пределами четырёх стен больничной палаты Майка. Даже у самого Майка. Она не могла остаться навсегда. И, если уж совсем честно, даже останься она — вряд ли смогла бы изменить хоть что-то. Особенно когда Майк в основном только ел, спал, перечитывал одни и те же затасканные комиксы и бесконечно ныл из-за того, как его бесил зуд под гипсом. Так что звонки стали её компромиссом. Ровно в восемь. Каждый вечер. И хотя Майк ни разу не сказал этого вслух, Уилл знал: привыкнуть к такому ему было тяжело. Однажды, ещё до происшествия на льду, Майк рассказывал Уиллу, что в колледже они с Нэнси почти не виделись, несмотря на то что оба жили в Бостоне. Они будто вращались по разным орбитам — физически рядом, но на самом деле отдельно друг от друга. Семья всегда была для Майка темой… сложной, мягко говоря, и Уилл никогда не лез в это глубже, чем тот позволял. — А как там твои упражнения? — спрашивала Нэнси в трубку. Голос звучал приглушённо. Майк прижимал телефон к уху, и Уилл не всегда разбирал слова, но вопросы у неё каждый раз были одни и те же, так что особой разницы не было. Майк тяжело выдыхал. — Нормально. Уже легче. — А таблетки? На этом моменте Майк обычно косился на Уилла с заговорщическим видом и закатывал глаза. — Тоже нормально, Нэнс. Уилл тут держит всё под жёстким контролем. Иногда Нэнси просила позвать к телефону и Уилла. Он всегда слегка напрягался из-за этого, не потому что она ему не нравилась, а потому что в её манере говорить было что-то пугающе точное. Эта её журналистская привычка: спокойно, аккуратно, но будто насквозь тебя видит. Прямо в самую суть. Вопросы вроде: «Ну а ты как спишь, Уилл?» Или: «Ты сам вообще держишься?» Или: «Начальник Майка уже ответил тебе насчёт больничных выплат?» Однажды после разговора она тихо сказала Майку: — Будь с Уиллом помягче. Ему тоже тяжело. И Уилла тогда одновременно накрыло стыдом, страхом и какой-то тупой, давящей грустью. Ему гораздо больше нравилось, когда Нэнси разговаривала только с Майком: мягко, тихо через телефон, задавая свои привычные вопросы и суетясь вокруг него, как наседка. Майк всю беседу закатывал глаза, фыркал, делал вид, что всё это его бесит, но к моменту, когда нужно было прощаться, всё равно улыбался, и во взгляде у него появлялась какая-то лёгкость. — Передай привет Уиллу, ладно? — всегда говорила Нэнси под конец. И Майк тут же разворачивался к нему всем корпусом, с этой своей дурацкой улыбкой, дурацким голосом тянул: — Уи-илл, тебе приве-е-ет. И каждый божий раз Уилл влюблялся в него ещё чуть сильнее.

***

Мир, как назло, не остановился. Его студия — бывшая кладовка, которую Майк упрямо отжал для его рисования, — стала местом, где Уилл теперь проводил почти всё своё свободное время, если не сидел рядом с Майком на диване. Днём он рисовал для работы. Дедлайны оставались дедлайнами, и было совершенно похуй, насколько хорошо он знал креативную команду или сколько раз пытался объяснить, что его «соседу по квартире» поплохело. Начальнику нужна была работа, а счета сами себя не оплатят. Каким-то образом Уилл, только выпустившийся из колледжа, отчаянно цепляющийся за любую возможность просто держать кисть в руках и мазать краску по холсту, внезапно вкатился в мир иллюстраций для детских книг. Вообще не то, что он когда-то планировал. Раньше ему казалось, что его ждёт что-то куда более крутое. Типа комиксов для Marvel или язвительных политических карикатур для больших газет, таких, чтоб люди фыркали в кофе и говорили: «блять, а ведь и правда». Но ему всё равно это нравилось. Нравилась эта тихая, почти ювелирная работа. Нравились мягкие пастельные цвета. Нравились миры, которым его рисунки помогали появляться на свет: безопасные, светлые, наполненные цветом, теплом и чем-то очень нежным. А по ночам, пока Майк спал, а руки Уилла до боли нуждались держаться хоть за что-нибудь, он рисовал уже для себя. До всего этого его палитры сами собой тянулись к солнцу: широкие мазки жёлтого, медово-золотое небо, тёплая зелень, россыпь света в кронах деревьев. Теперь же краски будто выцвели сами по себе. Леса, которые он рисовал, стали гуще, плотнее, почти непроходимыми. Тени расползались там, где раньше их не было. А на самом деле ему больше всего хотелось рисовать Майка. Майка, заснувшего за столом. Майка, разговаривающего с сестрой по телефону. Майка с Боуи на коленях, с этим сонным, полуразмазанным взглядом. Майка за книгой, щурящегося через свои новые очки. Но он себе не позволял. Ни разу не нарисовал Майка после происшествия. И, если честно, не мог представить, что когда-нибудь снова сможет. Когда глаза начинали слипаться, а кисть выпадала из пальцев, Уилл наклонялся под стол за подушкой и пледом. Слева, у окна, стоял тот самый всратый раскладной диван, который Джонатан с Нэнси подарили им на новоселье — типа «для гостей на одну-две ночи». Эта хрень скрипела каждый раз, когда Уилл шевелился. Это его временная кровать. И во сне ему всегда снился Майк.

***

На следующий день Уилл впервые вышел из квартиры. Только необходимость смогла вытолкнуть его за дверь. Даже когда он уже закрыл её за собой и услышал щелчок замка, сильнее всего ему хотелось развернуться и зайти обратно. Он и раньше был человеком осторожным, но его голова ещё никогда не шумела так громко. Стоило закрыть глаза… и он снова видел Майка на полу: бледного, испуганного, скрученного от боли. Одного. Воображение тут же подкидывало новые картинки: Майк падает с кровати, заваливается вперёд с дивана, поскальзывается на плитке в ванной. Уилл посильнее зажмурился, пытаясь просто нормально вдохнуть, и тротуар — в типично нью-йоркской манере — будто сам расступался вокруг него. Люди с кофе, торопящиеся офисные клерки, какие-то мужики в костюмах обходили его без малейшего интереса, словно он был очередным фонарным столбом. Нужно было купить еды. Шкафы стояли пустые, закончились даже пыльные консервы на дальней полке. И, если уж совсем честно, ему нужен был свежий воздух. Холодный, колючий, чтобы щёки щипало. Хотя бы на час. Возле яиц ругалась какая-то пара. Примерно их с Майком возраста, может, чуть старше. Он хотел на завтрак панкейки, а она — нет. Глупо, громко, до боли обыденно. Уилл отвёл взгляд, чувствуя, как сжимается горло. Они ведь даже не знали, что его парень…его Майк сейчас спит у них дома с медленно срастающейся рукой, с телом в синяках и с пустотой в голове там, где должны были быть воспоминания о них. Уиллу вдруг отчаянно захотелось всё им рассказать. Просто вывалить это на них прямо посреди магазина. Но это было бы абсолютно ебанутым поступком. Поэтому вместо этого он только неловко улыбнулся, потянувшись между ними за упаковкой яиц, и пробормотал извинение, перебивая горячую речь парня о том, что черника «меняет вообще всё».

***

Когда Уилл вернулся, Майк уже не спал, а сидел на диване, выпрямившись. На щеке отпечатался след от диванной подушки, кожа была раскрасневшейся, а взгляд мутным и ещё сонным. — Где ты был?.. — спросил Майк тяжёлым, вязким со сна голосом. Уилл вытащил из-под руки пакет с продуктами и показал ему. — Решил, что ты вряд ли захочешь жрать консервированные макароны третий раз подряд. — Да нормальные они, — пробормотал Майк, устраиваясь поудобнее. Рука в гипсе лежала на подлокотнике дивана. — Ну и как там мир? — Всё ещё крутится. — Уилл поставил пакет на стол и сразу подошёл к нему. — А ты как? Майк издал какой-то недовольный звук. Такой низкий, больше похожий на ворчание. Никогда нельзя было заранее угадать, каким проснётся Майк. Иногда — заторможенным, размазанным со сна, липнущим к Уиллу так, как не делал уже много лет. Тогда он хмуро ныл и раздражался каждый раз, когда Уилл пытался встать с дивана и уйти работать. А иногда — злым. Натянутым до предела, будто стекло перед трещиной. Бледным от боли, с дрожащими руками и потребностью в количестве обезболивающих, которое Уилл уже боялся ему давать. Каждое утро как ёбаная лотерея: «какой именно Майк ему сегодня достанется». Сейчас Майк выглядел напряжённым. Он запускал пальцы в волосы, хмурился и дезориентированно следил взглядом за Уиллом. — Майк? — Уилл специально смягчил голос. Так, как, он знал, Майк говорил бы с ним, поменяйся они местами. — Что такое?  — Ничего, — сказал Майк, растирая глаза. — Я в порядке. Именно это Майк всегда говорил, когда был нихуя не в порядке. Уилл ушёл на кухню и начал медленно разбирать продукты, давая Майку время собрать мысли в кучу. Эта его новая заторможенность всё ещё была непривычной для них обоих, ведь раньше мозг Майка работал со скоростью света, перескакивая с мысли на мысль быстрее, чем Уилл вообще успевал что-то сказать. Когда он вернулся, Майк выглядел уже более проснувшимся, но настроение у него лучше не стало. — Ты голодный? — предположил Уилл. — Или воды хочешь? Или те… — Я ёбаный вонючка, — резко бросил Майк, и раздражение прокатилось по нему внезапной волной. Всё его тело было напряжено до предела. Уилл на секунду замолчал, позволяя собственной вспышке раздражения подняться и тихо улечься обратно. Он попытался вспомнить, каким терпеливым Майк всегда был с ним. Именно с ним — так, как не был почти ни с кем другим. Даже в самые хуёвые периоды своей жизни Майк всё равно делал для Уилла поблажки. Заботился о нём. Подстраивался. Уилл пытался удержаться за это воспоминание. Пытался помнить, насколько, должно быть, страшно и дико всё это ощущается для самого Майка. Он тоже мог быть терпеливым. Поэтому очень мягко спросил: — Хочешь умыться? — Я хочу в душ. Одному ему в душ было нельзя. Они оба это знали, ведь доктор Келлис вбил это Нэнси в голову так настойчиво, что та потом буквально вколачивала это уже в Уилла. Дезориентация. Риск припадка. Проблемы с равновесием. Это было опасно. И у Уилла от подступающей паники тут же неприятно скрутило живот. — Майк… — Я знаю, — резко перебил Майк. — Знаю, блять, но это. Я воняю. Волосы вообще… — он беспомощно махнул рукой, — полный пиздец. Уилл с ужасом увидел, как тёмные глаза Майка заблестели от злых, подавленных слёз. — Я себя человеком не чувствую, — продолжил Майк хрипло. — Ты даже представить не можешь, каково это, Уилл. Не можешь. Вообще-то мог. Уилл почти ничего не помнил о днях после побега из Изнанки, но кое-что всё-таки намертво отпечаталось в памяти. Липкая грязь на коже. Под ногтями. Ощущение въевшейся вони и пота, от которых невозможно избавиться. Этот мерзкий зуд. И такое чувство глубоко внутри, на уровне костей, будто с тобой что-то фундаментально не так. Но Майку сейчас нужна была не солидарность. Ему нужно было терпение. Уилл медленно вдохнул. — Ты прав, — тихо согласился он. — Мы можем… не знаю. Позвонить медсестре? Спросить, смогут ли приехать? Майк закрыл глаза, и из-под ресниц тут же скатилась слеза. Вид у него был совершенно убитый. — Или… Это ощущалось как черта, после которой уже нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло. Тяжёлые и неудобные слова застряли в горле. Уилл сжал руку в кулак, игнорируя каждый голос в собственной голове, который требовал заткнуться и отступить. Майк открыл глаза и поднял на него взгляд. Красные от усталости, влажные от слёз. — Или?… — Или… — Уилл переступил с ноги на ногу. — Не знаю. Я мог бы… помочь? — последние слова прозвучали заметно тише. По щекам Майка тут же разлился густой румянец поверх ещё не высохших дорожек от слёз. — Что?… — Ну… просто. Постою рядом. Прослежу, чтобы ты не грохнулся. Майк нахмурился точно так же, как хмурился всегда, когда пытался разобраться в чём-то, что ломало ему мозг. В сложной задаче. В диагнозе с ретроградной амнезией. В предложении принять душ вместе со своим лучшим другом. — В душе?… — медленно переспросил он спустя пару секунд. — Ну да, — ответил Уилл, стараясь звучать легко, хотя пульс уже грохотал в ушах. Майк покачал головой. — Это уже слишком. Ты мой лучший друг, а не… не сиделка какая-то… — Майк, — перебил его Уилл, и ради Майка, и ради самого себя. «Дыши. Просто дыши». — Это не слишком. Я хочу помочь. Он улыбнулся ему. Наверное, слишком очевидно. Наверное, слишком отчаянно. — К тому же, — продолжил он, пытаясь пошутить, — ты ведь всегда становился редкостным мудаком, когда чувствовал себя грязным. Ещё с детства. Так что, если подумать, я это делаю скорее для собственного выживания. Шутка явно должна была сработать. Но Майк не засмеялся. Он просто смотрел на Уилла чуть приоткрыв губы, с пылающими щеками. И Уилл вообще не понимал, о чём тот сейчас думает. — Ладно, — наконец тихо сказал Майк. — Если это правда не слишком. — Не слишком, — заверил его Уилл увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. Со своими собственными сложными чувствами он разберётся потом. Он протянул руку. — Давай. Майк пару секунд смотрел на его ладонь, прежде чем всё-таки взяться за неё. Уилл тут же инстинктивно сжал пальцы крепче, заранее готовясь удерживать его, и помог подняться. Майка почти сразу качнуло, и Уилл без раздумий шагнул ближе; свободная рука зависла у его талии, едва не касаясь. — Я держу тебя, — тихо сказал Уилл, снова сжимая его ладонь. — Всё нормально? Майк не ответил. До ванной они шли медленно, осторожно, будто каждый шаг требовал отдельного расчёта. Доктор предупреждал, что восстановление Майка может идти по схеме «шаг вперёд — два назад», но это ни капли не мешало сердцу Уилла каждый раз проваливаться куда-то вниз от страха, когда он видел Майка таким… уязвимым. В ванной всё выглядело до абсурдного обычным. От идиотских уточек в стиле «звёздного пути», которых Уилл разрисовал Майку на его двадцать второй день рождения, до выцветшей сине-белой занавески для душа — совместного рождественского подарка от его мамы. Майк отпустил руку Уилла и тяжело опёрся о раковину. — Это тупо, — пробормотал он, не глядя на него. — Не тупо, — сразу ответил Уилл. Спорить Майк не стал. Вместо этого попытался здоровой рукой стянуть через голову футболку. Из-за гипса всё выходило неловко и дёргано, и Уилл видел, как в нём снова начинает закипать раздражение. Видел это по напряжённой челюсти, по резким движениям. — Эй, — мягко сказал Уилл. — Давай я. На секунду повисло колебание. Потом Майк коротко кивнул. Уилл осторожно шагнул ближе. Было ощущение, будто он приближается к раненому дикому зверю. Он никогда не видел Майка таким… дёрганым, неуверенным, будто ему некомфортно даже в собственном теле. Уилл подхватил край его футболки и аккуратно потянул вверх, стараясь не задеть гипс и синяки, желтеющие вдоль бока Майка. Пальцы скользнули по тёплой коже. Пульс тут же дёрнулся где-то в горле. Он видел Майка без футболки сотни раз. Раньше — у озера, после физры, когда они переодевались перед сном. Потом — между долгими поцелуями, ночами без сна и тем первым разом, когда их руки начали изучать друг друга по-настоящему. Уилл знал это тело. Знал веснушки, которые каждое лето выжигало солнце. Маленький серебристый шрам у ключицы. Линию плеч. Тело оставалось тем же. То же тепло, до боли знакомое. Но парень, который сейчас стоял перед ним, уставившись на этих дурацких уточек из «звёздного пути» и избегая его взгляда, не был тем Майком, который каждое утро целовал его в лоб. Это читалось во всём: в напряжённых плечах, в пальцах, судорожно вцепившихся в раковину, в лёгком румянце вины, медленно расползающемся по щекам. Уилл сглотнул. — Всё нормально? — тихо спросил он. Майк кивнул, продолжая смотреть куда-то мимо его плеча. Дальше всё стало тише. Уилл усадил Майка на закрытую крышку унитаза, помог снять носки и спортивные штаны. Он старался двигаться быстро и чётко, почти по-медицински аккуратно, пытаясь сохранить для Майка хоть какое-то чувство достоинства. Когда они закончили, пар уже начал медленно заполнять тесную ванную комнату. Уилл сначала проверил воду запястьем — не слишком ли горячая, — и только потом повернулся к Майку. — Ты как? — Нормально, — слишком быстро ответил Майк. Слишком напряжённо. Он стоял, обхватив себя одной здоровой рукой поперёк груди, и упорно смотрел не на Уилла, а на этих чёртовых уточек из «звёздного пути». Уилл всё ещё был одет. Он снял только штаны, оставшись в футболке и белье, просто чтобы Майку было спокойнее. Но тот всё равно не поднимал на него взгляд. — Майк? — осторожно позвал Уилл. — Зайдёшь? — Да. Просто… Майк закрыл глаза. От горячего пара его грудь, шея и щёки уже покрылись густым румянцем. Зеркало полностью запотело, капли влаги оседали на потолке. — Что такое? Повисла долгая пауза. Такая долгая, что Уилл уже решил, будто Майк ничего не скажет. Но потом тот всё-таки выдавил: — Просто не делай из этого… чего-то странного, ладно? Эти слова ударили так сильно, что у Уилла буквально перехватило дыхание. Будто стукнули кулаком под рёбра. Что?.. Несколько секунд он вообще не мог ничего сказать. — И что это должно значить? — наконец спросил Уилл, и голос предательски треснул на последних словах. И внезапно он больше не был Уиллом Байерсом, двадцатилетним парнем в Нью-Йорке, живущим со своим парнем, со стабильной работой, друзьями и гардеробом, который наконец-то ощущался правильным. Он снова был Зомби-мальчиком. Ему снова было четырнадцать, дождь лупил по лицу, Майк кричал на него, и внутри него опять было что-то неисправимо неправильное. Только теперь ещё хуже. Потому что Уилл уже знал, каково это — быть принятым Майком. Быть любимым Майком. Чувствовать пальцы Майка в своих волосах, его губы у себя на шее. Быть желанным. Быть выбранным. Холодный и липкий страх медленно поднялся внутри. Может быть, та версия их отношений вообще существовала только в каком-то хрупком промежуточном мире? Может, Майк без своих воспоминаний наконец увидел Уилла по-настоящему? Увидел, что с ним что-то не так. Уиллу казалось, что он сейчас задохнётся. Наверное, что-то всё-таки отразилось у него на лице… боль, или страх, или полное опустошение, потому что выражение лица Майка вдруг дрогнуло, смялось, и он тут же отвёл взгляд вниз. — Просто… — Майк снова не смотрел на него, но теперь выглядел виноватым, и всё его тело мелко подрагивало. — Прости, я… — Всё нормально, — слишком резко сказал Уилл, пытаясь не разреветься. Руки дрожали, и он с силой сжал их в кулаки по бокам. — Просто… ты не можешь делать это один. Я сказал врачам, что помогу тебе, ладно? Что присмотрю за тобой. Просто… Он осёкся. Майк кивнул, всё ещё не поднимая головы. «Только не делай из этого чего-то странного». «Мой отец всегда говорил, что Нью-Йорк делает людей… странными». «Это не моя вина, что тебе не нравятся девушки». Уилл действовал почти на автопилоте, помогая Майку зайти в душ. Ему хотелось только одного — спрятаться в своей студии и не вылезать оттуда, но Майк нуждался в помощи, и Уилл пообещал. А обещания Майку он пока ни разу не нарушал. Первая струя воды ударила Майку в плечи, и он резко, непроизвольно выдохнул, будто его на секунду выбило из колеи. Уилл шагнул следом, уже чувствуя, как носки насквозь промокают от плитки, а холодная и неприятная футболка липнет к коже. Он держался рядом, но не давил. Одна рука была у локтя Майка, вторая зависла где-то у его талии, так и не касаясь. Сначала он протянул Майку гель для душа, потом шампунь. Они не говорили. Уилл не мог нормально вдохнуть. Вода стекала по волосам Майка, приглаживая их ко лбу. По линии шеи, по синякам, собиралась в ямках ключиц. В тишине ванной эхом отдавался только звук капель. — Можешь…? — Майк поднял бутылку шампуня. Обернулся, неуверенно посмотрел на Уилла. Вода склеила ему ресницы, и он выглядел до невозможности… красивым. Уиллу хотелось разрыдаться. Он не доверял себе даже настолько, чтобы говорить, поэтому просто кивнул и взял шампунь, выдавив немного себе на ладонь. Ему пришлось встать на носки, чтобы дотянуться, и через секунду Майк, будто поняв, чуть согнул колени, чтобы оказаться ближе. — Скажи, если станет… — Уилл запнулся, подбирая слово. — Странно. Если будет слишком, ладно, Майк? Майк кивнул. Уилл, осторожно и неловко, помог ему распределить шампунь по волосам. Он старался быть максимально нежным в местах, где ещё заживало, следил, чтобы не дёрнуть и не причинить боль. Шампунь был из тех дорогих, «для кудрей», и пах алоэ вера. Вообще-то это было предсказуемо. Даже когда Майк Уиллер заставлял Уилла чувствовать себя так, будто его сбросили с большой высоты, даже когда его слова разрывали что-то внутри груди, Уилл всё равно хотел быть с ним осторожным. Это было любовным проклятием, и оно тянулось за ним всю жизнь. Потом Уилл помог ему выбраться из душа и отыскал самое большое полотенце, какое только нашлось, чтобы накинуть ему на плечи. С мокрыми волосами, лезущими в глаза, раскрасневшейся от горячей воды кожей и всё ещё не сходящим с лица виноватым, растерянным выражением Майк выглядел моложе, чем за последние годы. По дороге обратно в спальню между ними снова повисла тишина. Рука Уилла по-прежнему лежала у Майка на локте, направляя его. — Прости, — сказал Майк, едва они вошли в комнату. — Я не хотел… Прости. Это просто из-за головы, Уилл. Она… она болит. Прости. У меня там такой бардак. С самого детства Майк удивительно быстро просил у него прощения. И весьма выборочно, если уж на то пошло, ведь перед всеми остальными он был упрямым и гордым засранцем. Раньше это делало Уилла особенным. Сейчас же он чувствовал только пустоту. — Всё нормально, — сказал он, помогая Майку сесть на край кровати. Слова легли на язык как откровенная ложь. — Я даже представить не могу, насколько тебе больно. Я принесу лекарства, хорошо? Майк кивнул. Он всё ещё не сводил глаз с лица Уилла, ловя каждое изменение в его выражении. В его взгляде читалась виноватая, почти паническая тревога. Уилл вдруг почувствовал себя пугающе прозрачным. Сердце колотилось слишком сильно. Он опустил голову и принялся поправлять полотенце, подтягивая его выше, ведь оно сползло с плеча Майка и зацепилось за гипс. — Уилл, — снова позвал Майк. На этот раз тише. Почти беспомощно. Уилл заставил себя поднять взгляд и посмотреть ему в глаза. — Майк, всё нормально. Перестань переживать, ладно? Ничего страшного не произошло. — Тогда почему ты… — Майк зажмурился, нахмурившись. Ему явно было больно. — Ты выглядишь грустным, Уилл. Очень грустным. — Майк… Уже второй раз за день тёмные глаза Майка наполнились слезами. — Уилл, я не это имел в виду. Просто у меня в голове такой пиздец творится. Столько всего сразу. Оно само вырвалось, честно. Крупная слеза скатилась по его щеке и задержалась в уголке губ. Из носа тоже потекло, и он неуклюже вытерся полотенцем. — Я не считаю тебя странным, Уилл. Правда не считаю. Уилл ненавидел это. Ненавидел, что у Майка отняли самостоятельность. Ненавидел, что ему больно и что он ничего не понимает. Ненавидел, что Майк боится. Ненавидел нью-йоркский лёд. Ненавидел тот чёртов тротуар. И ненавидел себя за то, что позволил Майку уйти из квартиры тем утром. За то, что не затащил его обратно в постель, не удержал рядом и не уберёг от всего этого. И это эгоистично, но он ненавидел, что это случилось и с ним тоже. Ненавидел, что Майк испытывает к нему отвращение. И, возможно, к самому себе тоже. Ненавидел, что его Майка больше нет. Ненавидел, что даже не может разозлиться на Майка за то, что тот вновь заставил его почувствовать себя чужим.  Потому что любил его слишком сильно. Всегда любил. У Уилла болело сердце за Майка. У Уилла болело сердце за самого себя. Разве они ещё недостаточно настрадались? Когда он положил руку Майку на плечо, она дрогнула. Он не отводил взгляда, хотя от вида этих глаз, блестящих от слёз, грудь буквально разламывало изнутри. — Послушай меня, Майк, — сказал он медленно, отчётливо, будто каждое слово требовало усилий. — Я знаю, что у тебя сейчас в голове шумит как чёрт знает что. Знаю, что тебе больно. Ему удалось выдавить слабую улыбку, такую хрупкую, что она могла рассыпаться в любую секунду. — Всё хорошо, ладно? Я не злюсь. И не расстроен. Тебе нужно отдыхать. По лицу Майка было видно, что он особо не верил. Но всё равно кивнул. — Мне нужно принести тебе лекарства, — продолжил Уилл. — Сможешь одеться сам? На мгновение повисла пауза. — Да, — тихо ответил Майк. — Да. Смогу. Уилл задержался рядом на секунду дольше, чем следовало. Большой палец скользнул по полотенцу на его плече, всего один раз, прежде чем он заставил себя отступить. — Хорошо. Я буду совсем рядом. Он вышел из спальни на дрожащих ногах. За его спиной тихо щёлкнула дверь. И в ту же секунду из лёгких будто выбило весь воздух. Уилл отвернулся и прислонился лбом к двери, навалившись на неё так, словно только она и удерживала его на ногах. Ладонь легла на дерево рядом с ручкой. Это не вина Майка. Он тяжело сглотнул. Не его вина. Горло жгло. Глаза щипало. Мир перед ним расплывался всё сильнее, слёзы собирались быстрее, чем он успевал их смаргивать. Он не стал бы делать это ради себя. Майку больно. Майк сейчас не тот, кем был. Майк напуган. Это не его вина. Но от этого слёзы не перестали течь. Они всё равно перелились через край и покатились по щекам. Такие горячие и обжигающие. Уилл прижал рукав ко рту, пытаясь заглушить звук, который рвался наружу, пока плечи мелко дрожали. Некоторое время он так и стоял. Лбом к двери. С рукой, закрывающей рот. Ему хотелось плакать до полного изнеможения. Пока внутри не останется ни единой слезы. Пока не опустеет всё, что ещё можно было выплакать. Наконец он провёл основанием ладони по лицу, яростно стирая следы своей слабости. Выпрямился и глубоко вдохнул. Майк нуждался в лекарствах.

***

— Байерс, когда мы сможем его навестить? Голос Макс в трубке звучал ровно и спокойно. Был уже вечер, и зимняя темнота накрыла квартиру плотным покрывалом. В спальне дальше по коридору дверь была закрыта. Майк не выходил оттуда уже несколько часов. Душ выжал из него последние силы. — Скоро, — тихо ответил Уилл. — Просто… сама понимаешь. Ему нужно пространство. Он сейчас не… — не тот Майк. — Ему очень хреново. Макс долго молчала. Уилл намотал телефонный шнур на пальцы, потом позволил ему скользнуть между большим и указательным. — Я знаю, что ему хреново, — наконец сказала Макс. — Поэтому и спрашиваю. Уилл закрыл глаза. Он без труда её представил: сидит на широком подоконнике в двухэтажном доме, который они купили вместе с Лукасом, поджав под себя одну ногу. Челюсть упрямо сжата. Делает вид, будто говорит о чём-то незначительном, хотя на самом деле ей не всё равно настолько, что не получается притворится спокойной. — Лукас хочет его увидеть, — сказала Макс после тяжёлой паузы. — И я хочу увидеть тебя. Я за тебя переживаю. Господи, как же Уилл по ней скучал. — Знаю. — Его пальцы крепче стиснули шнур, обмотав его вокруг ладони раз, другой, пока тот не впился в кожу. — Может, в следующем месяце? — Он выдавил смешок, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — Да и спать вам тут негде. Вам пришлось бы ночевать на диване. Я сам сейчас на раскладном диване. — Уилл… — с явным неодобрением протянула она. — Знаю. — В горле жгло. —  Лукас про этот диван начал ныть уже буквально после первой ночи. Ты не можешь… — Я знаю, — перебил её Уилл. И прежде чем он почувствовал на щеках тёплые дорожки слёз, он уже услышал их в собственном голосе. Он, блять, был досуха выжат. — А что мне ещё остаётся делать? — Сказать ему, что он лежит в твоей грёбаной кровати? — тут же огрызнулась Макс, будто речь шла о самой простой вещи на свете. Они оба знали, что это не так. — Это не моя кровать. — Он попытался рассмеяться, жалко и несчастно, но вместо смеха вырвалось сдавленное всхлипывание, которое он поспешно заглушил ладонью. — Это наша кровать. Макс долго молчала. — Байерс, — наконец сказала она, и её голос стал мягче. От этого почему-то стало только больнее. — Уилл. Что-то случилось? — Нет. Он зажал рот ладонью, закрыл глаза и опустил голову, словно это могло скрыть слёзы. Будто дрожащие плечи и жалкие звуки, которые он издавал, не выдавали его с потрохами. — Уилл… — Мне пришлось помогать ему мыться. — Уилл крепко зажмурился. Горячие слёзы катились по щекам, нос предательски потёк. Пауза. — Ладно, — медленно произнесла Макс, переваривая услышанное. — И… что? — Он сказал… — Уилл торопливо вытер щёки тыльной стороной ладони. — «Не делай это странным». Ответ прилетел мгновенно: — Хочешь, я его убью? Угроза была пустой. Майк и Макс изображали взаимную ненависть ещё с 1985 года, но на деле были двумя сторонами одной монеты. Они, если уж честно, обожали друг друга. Майк до сих пор хранил письмо, которое она ему написала, спрятанное в ящике стола. Именно Макс стала первым человеком, которому они рассказали о себе. Она была для них очень важна. — Ладно. — Макс явно пыталась выстроить всё по времени. — Если он думает, что ему девятнадцать… Вы тогда уже, ну? Целовались? Уилл покачал головой. Макс этого не видела, но он не был уверен, что способен произнести ответ вслух. Поняв всё без слов, Макс продолжила: — А он вообще… ну, думал об этом? О вас двоих. В романтическом плане? Майк однажды рассказал ему об этом. В день, когда они переехали в свою квартиру. Они тогда слегка захмелели от дешёвого белого вина из ближайшей лавки. Майк признался, когда именно понял, что любит его. «В день нашей встречи», — сказал он тогда с ухмылкой. А потом посерьёзнел. — «Но если по-настоящему. Как парня? В первый раз, когда я увидел тебя после года разлуки. Когда понял, что не хочу прожить без тебя больше ни дня». Уилл теребил телефонный шнур. — Думаю, нет. — Ладно. Ладно. Макс задумчиво промычала себе под нос, она всегда так делала, когда размышляла. Уилл вдруг отчаянно захотел, чтобы она была рядом, в Нью-Йорке. Захотел, чтобы тогда не просил её оставаться дома. — То, что он сказал, было дерьмом, — наконец произнесла она. — И Майк Уилер даже в лучшие свои дни бывает редкостным долбоёбом. Уилл против воли хрипло усмехнулся сквозь слёзы. — Но у него ещё и травма мозга. И вся та херня, которую он сейчас несёт, никак не характеризует тебя, Байерс. Так что даже не вздумай накручивать себя, ясно? А то я знаю тебя. Уилл почти услышал, как она закатывает глаза. — Спорим, сейчас сидишь там и думаешь: «О боже, он считает меня странным, потому что я предложил поддержать его голое поломанное тело, ведь я такой, блять, святой человек». — Она изображала его ужасным голосом. Уилл бы оскорбился, если бы это не была первая вещь за весь день, которая заставила его улыбнуться. — «Он считает меня извращенцем. А может, потому что я и есть извращенец. Может, я правда странный и ненормальный. Всё, теперь это часть моей картины мира. Простите все, кто меня знал». — Эй, — запротестовал Уилл, но вышло вяло и тут же утонуло в смешке, потому что Макс, чёрт возьми, была права. — Я что, ошибаюсь? — спросила она. Нет, не ошибалась. — И спорим, ты ещё думаешь, что он больше никогда тебя не полюбит? Уилл машинально покосился в тёмный коридор, словно Майк мог услышать слова Макс. Квартира было тихой и погружённой в темноту. И всё же он понизил голос почти до шёпота. — Ну… да. Макс немедленно перебила его презрительным фырканьем. — Да иди ты нахер, Байерс. Мы оба прекрасно знаем, что он от тебя без ума. Причём каким-то нездоровым образом. Как собака. Уилл недоверчиво фыркнул от смеха. — Это должно меня утешить? — Да не должно это тебя утешить. Это просто факт. — Она вздохнула. — Слушай, его мозг, который, к слову, и до этого, вероятно, был размером с горошину, так встряхнуло, будто его череп болтали как снежный шар. Это ведь не навсегда, так? Так что да. Грусти. Злись на него, когда он ведёт себя как мудак, потому что, видит бог, иногда он это заслуживает. Но не принимай всё это близко к сердцу, ладно? Он любит тебя. Даже если сам этого не помнит. Макс всегда была самой эмоционально зрелой из всей их шестёрки. «Впрочем», — подумал Уилл, — «конкуренция там была, прямо скажем, не особо серьёзная». На другом конце линии голос Макс заметно смягчился. — Эй, Байерс. — В ответ он только неопределённо промычал. — Голос у тебя дерьмовый. — Ну спасибо. — Ты понимаешь, о чём я. Понимал. Если он звучал хотя бы вполовину таким же вымотанным, каким чувствовал себя: выжженным изнутри, пустым до звона, то неудивительно, что Макс уже, кажется, мысленно прикидывала, сколько стоит билет на автобус до Нью-Йорка. Раньше он никогда не чувствовал себя одиноким в Нью-Йорке. Особенно после того, как Майк переехал сюда ради него. Но за последние две недели одиночество каким-то образом пробралось ему под кожу, въелось в самые кости. И он даже не замечал этого, пока сквозь помехи телефонной линии не услышал голос Макс за сотни миль отсюда. — Люблю тебя, — сказал он, и сердце болезненно сжалось от того, как сильно ему хотелось её увидеть. — И я люблю тебя, Уилл.

***

Позже, после того как он принял обязательный вечерний звонок от Нэнси, после того как наскоро организовал себе на ужин что-то мягкое и безвкусное, после того как выдал Майку лекарства и дождался, пока тот проглотит каждую таблетку, Уилл ушёл в свою мастерскую со стаканом тёплого молока и твёрдым намерением сразу же лечь спать. Он даже не осознавал этого, но всё это время наказывал себя. За что именно — Уилл и сам не знал. Но был уверен: его тело долго такого не выдержит. Ночные часы за мольбертом, нормальная еда от случая к случаю, мысли, которым он позволял бесконтрольно разрастаться в голове, пока они не превращались во что-то злое и уродливое. На полпути по коридору он остановился возле спальни. Дверь всё ещё была закрыта. За весь день Майк так и не вышел из комнаты. Он лишь ненадолго очнулся, когда Уилл принёс ему ужин: тяжёлые веки, заплетающийся со сна и лекарств язык. Осторожно, стараясь не издать ни звука, Уилл нажал на ручку двери. Комнату заливал холодный голубоватый свет луны. Окно было настежь распахнуто, а занавески лениво танцевали под зимним ветром. Майк лежал на боку. Загипсованная рука неловко покоилась на подушке, а пальцы второй были расслабленно согнуты возле губ. Волосы уже высохли и теперь спадали на лоб мягкими волнами, а не прилипали к коже. Дыхание было ровным и спокойным. Рядом с ним спал Боуи; от кота доносилось тихое урчание вперемешку с крошечными сонными похрапываниями. Майк выглядел умиротворённым. На одну опасную секунду Уилл позволил себе представить. Представил, как пересекает комнату и забирается к Майку под одеяло. Боуи недовольно мяукнул бы, выражая свой протест, но всё равно устроился бы у них в ногах тёплым и пушистым грузом. Майк бы пошевелился во сне, пробормотал что-то невнятное и ласковое, уткнулся бы носом Уиллу в волосы и поцеловал его в шею. Потом притянул бы ближе, заключил в объятия, и они уснули бы так, переплетясь ногами. А утром Майк ворчал бы из-за его несвежего дыхания, а Уилл подкалывал бы его за храп. Они завтракали бы тостами и соком на своей кухне и слушали радио. Он задержался в этой иллюзии ровно настолько, чтобы почувствовать, как её тепло разливается до самых кончиков пальцев. Потом осторожно прикрыл за собой дверь и пошёл по коридору к своей мастерской.