I’m in love with you, do you think it shows? (я влюблён в тебя. как думаешь, это заметно?)

М А Й К

1989 Майк ненавидел своего соседа по комнате. Не то чтобы он собирался его возненавидеть. В восемнадцать лет, полный решимости доказать всем, что способен справляться с нормальной взрослой жизнью, он подходил к идее «соседа по общаге» с открытым сердцем и без предубеждений. Серьёзно. Правда подходил. Не помогало и то, что собственные друзья — предатели хреновы — в него совершенно не верили. Последним летом перед тем, как их разбросало по колледжам по всей стране, партия не упускала ни единого шанса над ним поиздеваться. — Майкл Уилер и сосед по комнате, — сказал Дастин, сияя от восторга. — Я бы хорошенько заплатил, чтобы на это посмотреть. Ставки принимаются: они поубивают друг друга до рождества? — До дня благодарения, — поправил Лукас с ухмылкой. — До декабря он точно не дотянет. Майк закатил глаза, показал обоим средний палец и посмотрел на Уилла в надежде получить хоть какую-то поддержку. Но тот лишь слегка улыбнулся и пожал плечами. Как выяснилось позже, Дастин и Лукас оба ошиблись. Майк не дотянул даже до хэллоуина. Возможно, друзья знали его лучше, чем он сам себя. Годы дружбы и совместно пережитого пиздеца с людьми и не такое делают. А может… Может, Зак просто был самым бесячим соседом по комнате на всём восточном побережье? Поначалу он казался вполне даже нормальным. Достаточно приятным, немного неловким, немного слишком старательным. Храпуном, что начало бесить Майка практически сразу. Любителем грызть ногти. Был одним из тех людей, которые проговаривают вслух каждую свою мысль. Но больше всего Майка выводили из себя его жалобы. Зак жаловался ну вообще на всё. После каждой лекции, каждого семинара, каждого приёма пищи, каждой вечеринки, каждого похмелья. Он жаловался, что в душевых вода то слишком холодная, то слишком горячая. Жаловался на состав университетской бейсбольной команды. На обязательную литературу. На старосту их этажа. На каждую книгу, каждый фильм, каждый разговор, каждого человека. И да, Майк сам был далеко не воплощением солнечного света и хорошего настроения. Нэнси всю жизнь с удовольствием ему об этом напоминала. Но с Заком всё было иначе. Проблема была в том, что Зак просто нихрена не понимал. Не понимал, насколько идиотские у него «проблемы». Насколько они несущественны. Что в мире существуют вещи куда хуже, чем его сраное эссе по литературе или то, что какая-то тупая девчонка проигнорировала его на какой-то тупой студенческой тусовке. Он просто этого не понимал. Если уж быть с собой честным, таких людей, которые понимали бы, вообще было немного. Горстка. И большинство из них остались в Хоукинсе или разъехались по разным колледжам по всей стране. Майк очень скучал по ним. Особенно сильно он скучал по ним в такие дни. Когда не было ни лекций, ни семинаров, ни домашних заданий, за которыми можно было бы спрятаться. Когда тёплое октябрьское солнце просачивалось сквозь жалюзи золотистыми полосами, а снизу, со двора кампуса, доносились смех и голоса. Когда Зак никак не мог заткнуться. — Дело вот в чём, — сказал Зак, развалившись на своей кровати. Раскрытая книга лежала на груди, но было совершенно очевидно, что он её не читает. Он смотрел в потолок, заложив руки за голову. — В некоторых странах это, по-моему, вообще считалось бы нарушением моих прав. — Ага, — безразлично отозвался Майк. Его собственная книга была открыта в руках, но он не мог сосредоточиться ни на едином слове. Он перечитывал одну и ту же страницу снова, снова и снова, не запоминая ровным счётом ничего. — Нет, я серьёзно, — продолжал Зак. — В какой-то момент это уже становится издевательством. Сегодняшняя курица была какой-то странной на вкус. Ты вечером за туалетами проследи. Нет, я серьёзно, проследи. Потому что мне кажется, сегодня кого-нибудь обязательно вывернет наизнанку. Я не шучу. — Класс. — И обязательно каждый раз варить овощи? Они что, никогда не слышали про гриль? Или хотя бы про духовку? Напряжение копилось за глазами Майка уже несколько часов. Так медленно и размеренно, болезненно пульсируя в висках. Он ненадолго зажмурился и сжал переносицу большим и указательным пальцами там, где сидели его новые очки. — Просто я не понимаю, на что они рассчитывают? Что мы будем нормально учиться, если кормят нас таким дерьмом? Это же просто… — Господи боже, — перебил Майк раньше, чем успел себя остановить. — Ты можешь заткнуться хоть ненадолго? Слова прозвучали куда резче, чем он собирался. И куда громче: щёлкнули по комнате, как хлыст. И да, Майк понимал: еда в столовке была пресной и однообразной, и до маминой стрепни ей было как до луны. Но господи. Зак моргнул, смотря на него с другого конца комнаты, так и оставшись с приоткрытым ртом. — Я просто говорил… — Да понял я. Ты вечно просто говоришь. Зак ничего не ответил. Только ещё секунду смотрел на Майка; Дольше, чем второму было комфортно. На его лице мелькнуло недоумение, может, даже обида, а потом он отвёл взгляд. — Да ладно, чувак, — наконец сказал Зак. — Иногда ты просто невыносим. После этого их неуверенная дружба постепенно превратилась в вежливое сосуществование на расстоянии. Они жили в одной комнате, но словно каждый в своём мире. В следующие несколько дней Зак ещё пару раз крутился возле кровати Майка, неловко задерживаясь рядом, будто ждал объяснений. Или извинений. Ни того ни другого он так и не дождался, и в конце концов просто переселился в другую комнату. Майка это вполне устраивало. Зак всё равно никогда не стал бы частью партии, да он даже близко не стоял. Никто не стоял. Никто и никогда не сможет приблизиться к этому статусу.

***

1994 Когда Майк проснулся, он был один. Кровать казалась слишком большой, а под ладонью тянулось холодное пространство смятых простыней. Место рядом с ним было пустым, ровным, нетронутым, аккуратно заправленным под матрас. Это ощущалось неправильно. И всё же он потянулся туда рукой, скользнув пальцами по хлопковой ткани, словно искал… Впрочем, он и сам не знал, что именно ищет. Пальцы ничего не нашли. Тишина комнаты давила со всех сторон. Сквозь занавески просачивался бледный холодный свет. Рука в гипсе зудела. Голова тупо ныла; как обычно бывало по утрам, сразу после пробуждения. В комнате витал едва уловимый запах. Что-то мягкое, чистое и почему-то до боли знакомое. Каждый раз, когда Майк пытался понять, откуда он исходит, боль в голове становилась сильнее. На мгновение что-то вспыхнуло в памяти: тепло, золотистый солнечный свет, ощущение чьего-то присутствия рядом. Видение исчезло раньше, чем он успел за него ухватиться. Грудь болезненно сжалась. Всё было затянуто туманом, совсем как в первые дни после больницы, и несколько минут Майк просто лежал, глядя в потолок и ожидая, когда эта мутная пелена наконец рассеется. Тихо застонав, он потёр глаза и дал им привыкнуть к полумраку раннего утра. Судя по звукам за окном, город уже начинал просыпаться. Майк задумался: «а который сейчас час?» — но почти сразу отбросил эту мысль. В конце концов, не зря же этот город называли городом, который никогда не спит. Дезориентированный, он медленно сел, морщась, когда боль расцвела вдоль рёбер и прострелила руку. Ощущение было такое, будто он проспал несколько суток подряд. Во рту стоял мерзкий привкус чего-то, а когда он попытался разлепить губы, те буквально приклеились друг к другу, а язык тяжёлый и сухой, как наждачка. Зато всё остальное тело было чистым. Будто его недавно вымыли. Вчерашний день медленно возвращался, просачиваясь в сознание, как вода сквозь трещины. Душ. Пар. Эти ебанутые уточки из «звёздного пути». И лицо Уилла… надломленное, настежь раскрытое, будто по нему прошлись ломом. Воспоминание накрыло, и вместе с ним поднялась горячая и тошнотворная волна… стыда, наверное. Или страха. Уперев локти в колени, он вжал основания ладоней в глаза, словно мог физически выдавить из себя чувство вины. Перед глазами всё равно стояло убитое лицо Уилла. — Блять, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. «Только не делай ничего странного». Блять. Блять. Ну какого хуя он вообще это сказал? Он ведь не это имел в виду. Он и сам до конца не понимал, что вообще было этим «этим». Последние несколько дней его штормило так, будто он пытался идти по перевернутому полу комнаты смеха. Голова казалась до отказа забитой, знакомые лица наслаивались на незнакомые, далёкие голоса гулко отдавались эхом, словно из-за стены, а воспоминания оседали в мозгу, но стоило попытаться ухватиться за них, как они шли рябью, будто вода. И боль. Господи, как же всё болело. Так хуёво ему не было уже несколько дней. И Уиллу тоже было больно. Майк многого не понимал, но своего лучшего друга он знал. Знал каждое его выражение лица, знал, какими становятся его глаза, когда ему грустно. Он сделал ему больно. Он сделал ему больно. Где-то на задворках памяти Майк смутно помнил, как обещал себе, что больше никогда этого не допустит. Что больше не причинит Уиллу боль. Он знал, что временами с ним до невозможности трудно. Знал, что отталкивает людей, что его тяжело любить и ещё тяжелее — прощать. Он, сука, прекрасно это знал, но терять из-за этого Уилла готов не был. Только не своего лучшего друга. С тихим стоном Майк заставил себя подняться. Головокружение накрыло медленной тошнотворной волной, и комната опасно поплыла. Он крепко зажмурился, пережидая, пока всё перестанет качаться. Осторожно свесив конечности с кровати, он встал на дрожащие ноги. Медленно, почти шаркая, добрался до комода и навалился на него, позволяя миру вокруг снова встать на место. Потом открыл дверь. В квартире было тихо. На секунду внутри вспыхнула резкая, выбивающая воздух из лёгких паника. Уилл? Собственный страх удивил его своей силой. Пошатываясь, он вышел в коридор, оглядываясь по сторонам, судорожно ища взглядом хоть что-нибудь. Может… вот и всё? Может, Уиллу наконец надоело терпеть его выкрутасы, и он ушёл? Может, неважно, что он был тем парнем, который подбирает котят с улицы и живёт в очень стильной нью-йоркской квартире? Но ведь в глубине души он всё равно оставался Майком. И это был далеко не первый раз, когда он отталкивал Уилла. Свет в коридоре стал мягче; раннее утро растягивало золотые полосы по половицам. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, придерживаясь рукой за стену. Из кухни донёсся звук. Скрипнула дверца шкафа, чашка глухо стукнулась о столешницу. Уилл. Облегчение пришло мгновенно, хлынуло через него такой мощной волной, что стало почти не по себе. Майка будто качнуло от него. Он двинулся на звук медленнее, чем хотел бы, ведя ладонью по стене, чтобы не потерять равновесие. Через приоткрытую дверь он видел Уилла, тот возился на кухне, убирая вымытые кружки и кастрюли, оставшиеся с прошлого вечера. Выглядел он уставшим. Даже хуже… выжатым до нитки. Майк задержал на нём взгляд чуть дольше, чем собирался. Было что-то в том, как Уилл двигался по кухне; так собранно, сосредоточенно, но тихо и мягко, даже когда никто не смотрел. От этого в груди у Майка осело что-то тёплое и до боли знакомое. Он подошёл ближе и стукнул костяшками пальцев по дверному косяку. Уилл вздрогнул и резко поднял голову от ящика, куда раскладывал приборы. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, прежде чем выражение лица намеренно смягчилось в маленькую, осторожную улыбку. — Ты проснулся, — тихо сказал Уилл. — Доброе утро. Майк привалился плечом к косяку. — Ага, утречка. Он замялся. Голова снова гудела от мыслей; они ускользали сквозь пальцы, как вода. Каждое предложение, которое он пытался собрать, разваливалось на середине. — Ты в порядке? — спросил Уилл, убирая последнюю вилку в ящик. Там всё было выложено идеально ровно: прибор к прибору, параллельно друг другу, аккуратно подогнано, будто на витрине магазина. — Ага. Я… Ты… — Майк ненавидел, как неуверенно звучал его голос. Он прочистил горло. — Это… Уилл, как всегда до невозможности терпеливый, просто ждал, наблюдая за ним через всю кухню. Когда Майк выходил из комнаты, он был так уверен, что должен найти Уилла. А теперь, когда тот стоял прямо перед ним, он понятия не имел, что же сказать. Впрочем, это было очень в его стиле. Сначала ломануться вперёд башкой, не думая, а потом разгребать последствия. Импульсивный идиот. Ситуацию нихуя не облегчало и то, что он даже не помнил, почему вообще сказал это. Оно просто… вырвалось. Проскользнуло мимо губ раньше, чем он сам успел осознать слова. Тогда он чувствовал себя перед Уиллом будто без кожи — уязвимым, распахнутым настежь, словно Уилл видел его насквозь, до самого дна, включая все самые уродливые, сырые кусочки внутри. И Майк огрызнулся. Сделал Уиллу больно. И сам, блять, не понимал зачем. Если кто тут и сделал всё странным, так это он. Он знал только одно: мысль о том, что Уилл уйдёт, ударила по нему так, будто ему вдарили кулаком под рёбра. Грудь сдавило, стало тяжело думать и дышать. Майк не хотел это повторять. Его здоровую руку буквально сводило от желания потянуться к Уиллу, схватить, удержать рядом, но она казалась неподъёмной. Пальцы сами сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и Майк не хотел на это смотреть. Лицо горело, хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться обратно в комнате, но одновременно с этим внутри скреблось отчаянное, тупое желание доказать Уиллу, что ему жаль. Что он не это имел в виду. Что он, блять, не хотел делать ему больно. На губах Уилла мелькнула слабая улыбка. Когда он заговорил, голос был тихим, и Майк сразу узнал этот тон — Уилл пытался ради него сгладить ситуацию. — Не загоняйся, Майк, — осторожно сказал он. — Не заставляй себя, ладно? Иди лучше сядь, посмотри, может, повтор вчерашних «секретных материалов» идёт. Я принесу завтрак. Блять. Как так вышло, что они жили вместе, а Уилл никогда ещё не казался ему настолько далёким? — Нет, — сказал Майк, и сам себе показался упрямым, надутый ребёнок. — Майк… Да пошло оно всё нахуй. Девятнадцатилетний Майк, может, и чувствовал себя неловко в собственном теле — слишком долговязым, слишком нескладным, шарахался от прикосновений и отталкивал людей, — но Майк из девяносто четвёртого был тем типом парней, которые обнимаются. Он, блять, обнимал Джонатана Байерса, так что, по логике, и лучшего друга тоже может. Он очень надеялся, что может. Майк медленно пересёк маленькую кухню и буквально врезался в Уилла. Почти рухнул на него, одновременно пытаясь обнять здоровой рукой. Он почувствовал, как Уилл застыл. Всё его тело напряглось так резко, будто он превратился в камень. Майк ощутил жёсткость его корпуса, то, как его буквально заклинило от этого прикосновения. Может, он всё-таки ошибся? В детстве они постоянно обнимались, в подростковом возрасте — уже реже, а под конец, в последний год в Хоукинсе, почти совсем перестали касаться друг друга. Может… теперь это и была их реальность? Может, именно Майк всё портил и делал странным? Но он должен был попробовать. Дрожа, Майк продолжал обнимать его, устраивая руку у него на талии покрепче и притягивая ближе к себе. Он чувствовал тепло кожи Уилла там, где задралась домашняя футболка, чувствовал, как его грудь медленно поднимается и опускается в такт дыханию. Майк закрыл глаза. «Только не отстраняйся». Может, это было нечестно — просить Уилла о таком, особенно после всего, чем тот уже пожертвовал ради него. С тех пор как Майка выписали из больницы, Уилл покидал квартиру всего один раз, чтобы сходить за продуктами. У него ведь наверняка были друзья, работа и какие-то увлечения. Места, куда ему нравилось ходить, вещи, которыми он любил заниматься вне этих четырёх стен. Может, Майк вёл себя эгоистично. Просто Уилл всегда пробуждал в нём желание немного побыть эгоистом. И только когда Майк уже почти сдался, почти позволил руке бессильно опуститься, то он почувствовал, как Уилл выдохнул. Медленно, осторожно плечи его лучшего друга расслабились, будто он начал таять прямо в объятиях Майка. Левая рука, до этого неловко зависшая у Майка сбоку, поднялась вверх и нерешительно легла между его лопаток. Майк тяжело сглотнул. Он даже не понимал, насколько сильно в этом нуждался, пока эта ладонь не коснулась его. Уилл был слишком хорошим. — Прости, — пробормотал он в ткань футболки Уилла, уткнувшись лбом ему в грудь. Голос звучал глухо. — Прости меня, Уилл. За то, что я сказал. За то, что заставил тебя чувствовать себя так паршиво. Правда прости. Рука Уилла замерла у него на спине. — Ты не должен… — Должен. — Майк машинально сжал его крепче, будто Уилл сейчас вывернется и уйдёт, и тут же поморщился, когда рёбра прострелило болью. — Должен. — Майк… — Должен. — Он запнулся. Мысли ворочались в голове вязко, будто ему приходилось плыть против течения. — Я… Уилл, я никогда не хочу, чтобы ты думал… — Он зажмурился и снова стиснул его в объятиях. К чёрту больные рёбра. — Что с тобой что-то не так. Что я не хочу, чтобы ты был рядом. Уилл долго молчал. Потом медленно поднял вторую руку — всё ещё влажную после мытья посуды — и положил её Майку на бок. И наконец, наконец-то, обнял его в ответ, выдыхая разом всем телом. Рука Майка автоматически покрепче сжалась вокруг него; движение было настолько естественным, что он сам едва это заметил. — Я не понимаю, что со мной не так, — признался Майк тихим, надломленным голосом. — Не знаю, почему я это сказал. Про то, что это странно. Это никогда не будет странным. — Всё нормально, — сказал Уилл, но голос всё равно предательски дрогнул. Майк чуть отстранился, ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Вблизи усталость читалась в каждой черте лица Уилла. Лёгкая краснота вокруг глаз. То, как отчаянно он пытался улыбаться… мягко, неуверенно, будто улыбка могла рассыпаться в любой момент. Мысль о том, что Уилл ушёл из квартиры, напугала его не абстрактно, не где-то на уровне «было бы неприятно». Нет. Что-то внутри груди тогда рухнуло вниз так резко, что у Майка закружилась голова, и этот страх всё ещё сидел под рёбрами, пульсируя в такт сердцу. Его самого поразило, насколько быстро мозг ухватился именно за эту мысль. Насколько легко он поверил, что всё испортил. Раньше Майку не приходило в голову,  что Уилл может уйти… до того самого момента, как он вышел из комнаты в оглушающую тишину. И теперь, когда эта мысль всё-таки засела у него в башке, его до дрожи пугало сделать что-нибудь не так. Сказать что-то не то и снова ранить Уилла. — Прости, — сказал Майк, и речь была не только о том, что он наговорил вчера. Он очень надеялся, что Уилл это понимает. — Ты уже извинялся, Майк. — Знаю. И всё равно. — Майк выдавил слабую улыбку. — Прости. Уилл замялся, и Майк видел, как у него на лице промелькнуло что-то сложное, спутанное и болезненное. А потом он снова потянулся к Майку и обнял его, прижимаясь лбом к его плечу; горячее дыхание обжигало шею. Может, ему это было нужно не меньше, чем самому Майку. Что-то тугое и ноющее наконец отпустило у Майка в груди. Шум в голове: мысли, чужие голоса, этот бесконечный, сводящий с ума гул, стал тише, расползся в невнятное бормотание на фоне. — И ты меня прости, — пробормотал Уилл, и Майк почти не расслышал бы этого за монотонным урчанием холодильника, если бы не тёплое дыхание у собственной шеи. — Не говори херни, — тут же отрезал Майк. Он отстранился и тяжело привалился к кухонной стойке, стараясь не показывать, насколько его всё ещё штормит. — За что ты извиняешься? — Доктор предупреждал нас, что тебе будет тяжело со всем справляться. — Уилл снова взял кружку и начал вытирать её кухонным полотенцем. — Наверное, мне стоит быть… спокойнее… нейтральнее… показывать поменьше эмоций. Сейчас главное — ты, так и должно быть. Просто… — он нервно закрутил полотенце вокруг ладони и только потом заметил, что делает. — Это немного выбило меня из колеи, — тихо закончил он. — Но я отреагировал слишком остро. Майк уставился на него. Чего?? — Так что я тоже извиняюсь. Правда. Это… — Да помолчи ты, — перебил Майк раньше, чем успел себя остановить. — Это вообще не… — Он раздражённо провёл рукой по волосам, потому что слова снова путались и цеплялись друг за друга, пока он пытался их выдавить. Всё звучало не так. Скомканно. Будто связь между мозгом и ртом кто-то перерезал. — Не говори так. Не пытайся оправдаться. Он поёрзал, сильнее упираясь бёдрами в край стойки. — То, что я сказал… ну, про «странно». Я звучал как… — Майк резко выдохнул. — Ну, ты понял. Как тогда. Когда я был долбоёбом. Когда мы были детьми. Уилл всё так же молча смотрел на него. — Это было мудацкое дерьмо, ясно? — закончил Майк. Потом помедлил и специально смягчил голос; вместе с этим будто осело и всё его напряжённое тело. — И мне правда жаль. Уилл поставил кружку возле раковины, всё ещё машинально перебирая пальцами полотенце. Несколько секунд он просто смотрел на Майка, будто пытался что-то понять. Майк бы многое отдал, чтобы знать, что скрывается за этим взглядом. — Знаешь, что брат сказал мне в больнице? О господи. Майк боялся даже представить. — Что? Уилл привалился спиной к стойке, рассеянно складывая полотенце в руках. — Он сказал: «Майк слишком Майк, чтобы быть кем-то кроме Майка». От этой фразы у Майка почти сразу заболела голова. — И, — медленно улыбнулся Уилл, уголки его губ дрогнули, — по-моему, он был прав. — Это не имеет никакого смысла, — пробормотал Майк. Будто внутри него существовала какая-то врождённая… майковость. Господи, что за идиотизм. Особенно сейчас, когда он сам едва понимал, кто он такой от часа к часу. Уилл только пожал плечами. — Вообще-то имеет. — А потом развернулся и открыл один из кухонных шкафчиков. Встал на носки, заглядывая на верхнюю полку, отодвинул какую-то коробку в сторону. — Будешь завтракать? — спросил он так буднично, будто мозг Майка не пытался свернуться в узел, осмысливая концепцию «майковости». Сраный Джонатан.

***

Они завтракали в привычной тишине. Майк то и дело ловил на себе взгляд Уилла, каждые несколько секунд, между откусанными кусками тоста с маслом. Даже после всего этого Уилл всё равно смотрел на него. И, да, от этого хотелось улыбаться. На кухне тихо гудело радио. Медленный, обычный, до смешного спокойный день лениво тянулся вперёд. И поразительно было то, как легко они вообще успели скатиться в этот общий быт. Будто всегда так и жили.

***

«Черепашки-ниндзя» уже закончились, а значит, было чуть больше одиннадцати. Майк с пугающим позором начал слишком хорошо разбираться в дневной сетке телепередач. Если отбросить всё остальное, болеть — это, блять, невыносимо скучно. После завтрака Уилл заперся у себя в комнате-студии — Майк пока так и не понял, как именно у него там всё обустроено, — и с тех пор в квартире стояла тишина. И, что особенно унизительно, Майк начал скучать по нему почти сразу, как только тот ушёл. Может, дело было в утреннем разговоре, а может, он наконец достиг предела терпения к детским мультикам, но скучал он как-то жалко и гнусно, будто снова стал ребёнком. Хотя нет. Наверное, всё-таки виноваты мультики. Где-то глубоко внутри всё ещё сидело мерзкое ощущение неправильности, въевшееся чуть ли не в кости. Он извинился. Уилл его простил. Но в глазах Уилла всё равно оставалось столько всего, чего Майк даже близко не понимал. Руки зудели от желания сделать хоть что-нибудь. Да что угодно. Быть полезным. Доказать, что он не просто никчёмный, выздоравливающий фрик, который часами оккупирует диван, проваливаясь в уже продавленные подушки, вполглаза пялится в детские передачи, пока его лучший друг работает где-то дальше по коридору и появляется только затем, чтобы снова поухаживать за Майком, как медбрат на смене. Майк ненавидел, насколько легко его проглатывали скучные дни. Пару дней назад одна из врачей позвонила им на очередную проверку. Она объясняла Уиллу, как важно давать Майку отдыхать и не перегружать его, а Уилл только серьёзно кивал — весь такой внимательный, заботливый — и потом буквально запретил Майку слезть с дивана весь чёртов день. Да пошло оно всё нахер. Майк чувствовал, будто медленно сходит с ума. Под кожей зудело так, что это было куда хуже чесотки под гипсом. И нихера не помогало то, что Уилл так много ему позволял. За годы дружбы Майк усвоил слишком хорошо: Уилл был щедрым себе же во вред. Всегда отдавал больше, чем получал. Именно он задерживался допоздна, чтобы выслушать. Именно он понимал, прощал и до последнего видел в людях только лучшее, даже когда они этого совершенно не заслуживали. С добротой Уилла было опасно. Очень легко начать потреблять её без меры. Майк всегда это знал. И раньше уже так делал: брал больше, чем отдавал. Он понимал, что Уилл не осуждает его за всё то дерьмо, которое Майк делает… или не делает. Если уж на то пошло, Уилл будто специально старался сделать всё происходящее нормальным. И почему-то от этого становилось только хуже. Майк брал, и брал, и брал… ничего не давая взамен. Чувствовал себя какой-то чёрной дырой. Время от времени Уилл появлялся из своей комнаты в конце коридора. Как по расписанию проверял Майка: поправлял подушку, вручал очередную россыпь таблеток пастельных цветов, устраивал Боуи у него на коленях вместо утяжелённого одеяла. А потом уходил на кухню делать себе чай. Чай. Было много вещей, которые Майк сейчас не мог сделать. И ещё больше тех, которые он уже успел проебать. Но чай-то он приготовить способен. Наверное… Медленно, под крайне осуждающий взгляд Боуи, мирно спавшего у него на коленях, Майк поднялся и поплёлся на кухню. Впервые оказался там один, и на секунду даже мысль о том, чтобы просто сделать чай, показалась ему горой, на которую ещё попробуй взберись. Он остановился, заставил себя спокойно вдохнуть и подошёл к шкафчику. Майк понятия не имел, где тут что лежит, но что-то в дальних закоулках памяти будто само потянуло его к крайней левой полке. И правда — кружки стояли там. Майк наугад вытащил одну: «Лучший кошачий папочка». Он невольно улыбнулся. Было чертовски приятно просто чем-то заняться. Сделать хоть что-то, кроме сна, таблеток и попыток перечитать одну и ту же страницу уже, блять, в шестой раз. Он медленно наполнил чайник у раковины и поставил кипятиться. Чайник. Очень по-европейски. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «интересно, когда мы его покупали, то я тогда сказал Уиллу тоже самое? И засмеялся ли Уилл?» Майку хотелось верить, что да. Когда вода закипела, он осторожно налил её в кружку; пар тут же пополз вверх, затягивая очки мутной дымкой. Сахарница стояла сбоку, и Майк надолго завис над ней. Смотрел пристально, почти ожесточённо, будто она могла выдать ему какой-то ответ. Но что-то внутри подсказало — нет. Поэтому сахар он добавлять не стал. Вместо этого просто размешал чай ложкой, наблюдая, как пакетик кружится по кругу, окрашивая кипяток сначала в янтарный, а потом в густой тёмно-коричневый. И тут в дверях появился Уилл. Его волосы растрёпаны так, будто он уже раз сто запускал в них пальцы. Несколько раз моргнул, смотря на Майка. Майк моргнул в ответ. — Ты чего…? — Чай, — слишком быстро ответил Майк. И приподнял кружку, показывая её Уиллу. Руки дрожали сильнее, чем ему хотелось бы. Уилл посмотрел на кружку, потом на Майка. Вид у него был такой, будто слова внезапно закончились. — Ты не должен… — Я сам хотел, — тут же перебил Майк, опять слишком торопливо. — Надеюсь, тебе понравится. Уилл продолжал смотреть на кружку. И с каждой секундой Майку всё сильнее казалось, что сейчас он откажется. И почему-то именно это могло окончательно добить его. А потом Уилл шагнул вперёд и осторожно взял кружку. Так бережно, будто она могла треснуть прямо в руках. — Спасибо, — тихо сказал он. Уилл пару раз подул на чай, остужая его, а потом сделал медленный глоток. Майк следил за каждым движением: за тем, как вьётся пар, как наклоняется кружка, как губы Уилла мягко касаются её края. Потом Уилл поднял взгляд, и на одно короткое мгновение их глаза встретились поверх кружки. «Сегодня они зелёные», — вдруг понял Майк. — «Вчера были карими с зеленью, ореховыми». Этот взгляд задержался чуть дольше, чем следовало. Внезапный жар резко пополз по шее Майка, совершенно не к месту. Пульс тяжело дёрнулся где-то в горле, и он поспешно отвёл взгляд, уставившись вместо этого в окно, на запотевшее от пара стекло. На кухне и правда иногда становилось чертовски жарко. — Эй, — спустя пару секунд сказал Уилл, и Майк снова поднял на него глаза. — Спасибо, Майк. Чай идеальный. Облегчение накрыло его волной. — Хорошо. — Он сглотнул, а потом добавил раньше, чем успел прикусить язык, с уверенностью, которой этот момент вообще-то не заслуживал: — Ты ведь не любишь сладкий чай, да? По лицу Уилла скользнуло что-то сложное, спутанное. Он замер, всё ещё обхватив кружку руками, и глаза у него распахнулись ровно настолько, чтобы у Майка неприятно сжалось в груди. — Откуда ты… — начал Уилл и осёкся, нахмурившись. Потом мотнул головой, будто отгоняя какую-то мысль. — Спасибо, — вместо этого тихо сказал он. И когда он улыбнулся Майку, улыбка была настоящей и тёплой. Если честно, Майк и сам не понимал, в какой момент успел запомнить, какой именно чай любит Уилл. Но сейчас он был чертовски рад, что всё-таки запомнил. Было приятно знать Уилла из 1994-го. Он нравился Майку. Хотя, если уж на то пошло, Майк начинал подозревать, что ему бы понравился любой Уилл, в любой версии себя. Просто потому что это Уилл. Он нравился ему до невозможности сильно. Его лучший друг. Майк с лёгкой улыбкой смотрел, как Уилл делает ещё один глоток чая.

***