Власть над отражением Другая история A

На следующее утро, едва рассвело, Миги проснулся, но не почувствовал бодрости. Он побрёл на кухню, заварил кофе — сон так и не отпустил его, веки тяжелели, а в теле поселилась липкая усталость. Вдруг на лестнице послышались шаги, и на кухню спустился Эйджи. Он сел за стол. — Доброе утро, — светло улыбнулся брюнет. — Доброе, — тихо отозвался младший близнец. — Ты какой-то сонный сегодня. Плохо спал? — спросил Эйджи, всматриваясь в брата. — Да. Миги сделал глоток кофе, обжигая губы. — Тебе налить? — Нет, спасибо, Миги. Мы дома поедим, — махнул рукой брюнет. — Эйджи, уже пора. Нам нужно домой, пока отец не вернулся, — раздался голос Карэн, когда она вошла в кухню. — Да, иду. Эйджи поднялся со стула, вышел из кухни и столкнулся в коридоре с Дали. — Дали, спасибо, что позволили остаться на ночь, — поблагодарил голубоглазый, глядя на светловолосого хозяина дома. — Да не за что. Если что, заходите ещё. Миги остался сидеть на кухне. Пальцы коснулись губ — там ещё жило воспоминание о вчерашнем поцелуе. Том самом, что случился ночью, когда они с братом слились в объятиях. Это был не братский поцелуй — он нёс в себе совсем другую, запретную теплоту. Такую же, как тогда, когда между ними случилось всё остальное. Чавканье кроссовок Эйдзи и Карэн затихло за порогом, когда дверь захлопнулась, вкусив эхо утренней лени. Солнечный свет просачивался сквозь шторы, оставляя жирные полосы на полу, словно кто-то разлил топлёное масло. Миги сел за стол, чувствуя, как древесина под пальцами дрожит от напряжения, словно живое существо, предчувствующее бурю. Дали опустился напротив, и их завтрак начался в молчании, нарушаемом лишь звяканьем вилок о фарфор — звук был похож на церковные колокола, отпевающие невинные души. — Дали, хотел спросить… зачем ты меня ночью поцеловал, когда мы занимались этим? — голос Миги сочился ядом, словно он выдавливал каждое слово из раненого сердца. Голубые глаза младшего близнеца сверлили старшего, оставляя невидимые зазубрины на его лице. Дали дёрнулся, как ударенный током. Светловолосый застыл, вилка зависла в воздухе, нанизывая невидимую паутину шока. — Ну, я… Просто это как-то само получилось, — выдохнул он, и фраза упала на стол куском свинца. — Само получилось? — Миги вскипел, голос перешёл в шипение змеи, готовой к броску. — Сначала ты трахал меня, использовал как никчёмного, гребанного питомца, а теперь говоришь, что поцелуй — это так получилось? Ты хоть понимаешь, как это звучит? Ты втираешь мне, что я твоя игрушка, а игрушки не заслуживают даже намёка на нежность? — Миги, не нужно драматизировать. Забудь и всё, — Дали выпрямился, его голос обрёл стальную твёрдость, но глаза избегали встречи — они метались по комнате, как испуганные птицы. Вилка выскользнула из пальцев Миги и рухнула на пол с металлическим воплем. Звук был похож на крик чайки, пронзающий туман. — Ты конченный ублюдок! — Миги вскочил, стул отлетел назад, врезавшись в стену с глухим стуком. — Как ты можешь говорить такое? Раньше ты не смел даже подобного произнести! А теперь что? Ты стал другим человеком? Или это всё было маской, и я наконец вижу твоё истинное лицо? — Успокойся. — Даже не думай успокаивать меня! — Миги шагнул вперёд, его кулаки сжались до хруста костяшек. — После того, что ты сделал, это уже перебор! Объясни мне, тупому псу: я теперь твой питомец или брат? Когда ты целуешь меня, это любовь к питомцу или братская нежность? А может, это твоя извращённая форма наказания? Дали молчал. Его лицо превратилось в мраморную маску, но под ней пульсировали вены, напоминая реки магмы под коркой земли. Он сдерживался — это чувствовалось в воздухе, наэлектризованном до предела. — Ну, если ты отказываешься от честного ответа, — голос Дали стал тягучим, почти медовым, но с привкусом полыни, — то ладно. Я не заставляю тебя. Но куда мне девать вещи, которые я купил специально для тебя? Выбросить? Или просто оставить на тумбочке — пусть кто-нибудь увидит. Друзья. Или старики. Угроза повисла в воздухе, словно дым между ними. Миги побледнел. Его ярость схлопнулась, как воздушный шарик, оставив лишь дрожащую оболочку страха. — Как ты можешь? — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась мольба ребёнка, потерявшегося в тёмном лесу. — Видишь, — Дали улыбнулся — не зловеще, а почти нежно, как хирург, уговаривающий пациента перед операцией, — простой поцелуй, который ты не понимаешь. Для меня это всё равно странно. Либо ты — питомец, либо… можно сказать, парень. Или брат. Выбирай сам свою клетку. Он собрал тарелки — фарфор звякнул, словно кости в азартной игре — и повернулся к раковине. Вода зашумела, разбиваясь о металл, и Миги смотрел на его спину, на изгиб позвоночника под футболкой, на то, как мышцы играют под кожей — и чувствовал, что мир перевернулся. Он мог уйти. Но куда? В коридор с фотографиями детства, где они улыбались одинаково? Или в пустоту, где нет ничего, кроме этого дома? — Я остаюсь, — сказал Миги, и слово прозвучало как приговор. Дали замер. Струя воды ударила в тарелку, разбрызгивая мыльные пузыри. — Что? — Я останусь. Буду играть роль питомца. Но насчёт поцелуя… ты говоришь правду, но я не хочу её признавать. И хочу, чтобы ты наконец понял: поцелуй — это не игрушка. Может, ты не знаешь, что такое настоящая любовь? Может, ты никогда не чувствовал её, только подобия, только жалкие заменители? Дали выключил воду. Повернулся. На его лице — удивление, смешанное с чем-то похожим на… сожаление? А затем он улыбнулся. Не той улыбкой, от которой сворачивается кровь, а тёплой, почти человеческой. — Может, ты прав, — тихо сказал он. — Может, я не знаю, что это такое. В этот момент щёлкнул замок входной двери. Голоса стариков ворвались в прихожую, ломая хрупкое напряжение. Шаги, шуршание пакетов, смех — звуки внешнего мира, грубые и неуместные. Продолжение следует...