Моя геройская работа

Внеплановая прода!😯 Потому что вы котики и потому что у меня есть время лишнее ;)       Мне снится странный сон.       Мне лет семь, не больше. Босиком в дурацком платье с подсолнухами, которое обожала Фуюми, а я терпеть не могла, потому что оно «слишком девчачье». Я бегу по длинному, бесконечному коридору — стены белые, пол ледяной, а впереди маячит тёмная фигура. Человек в чёрном плаще, с чёрными волосами, которые торчат во все стороны. Я зову его, прошу подождать. Не могу вспомнить его имя, хотя точно его знаю. Кажется, что если я крикну имя, он обернётся. Вертится на языке, знакомое и родное, но каждый раз ускользает, стоит мне открыть рот.       Хочу, чтобы он остановился и выслушал. Понял, что я очень старалась, но у меня не вышло. Я бегу, а он уходит всё дальше. Пока вдруг резко не оборачивается — и на меня будто голодный зверь не бросается пламя, почему-то синего цвета.              Я просыпаюсь оттого, что мне жарко.       Сердце колотится как бешеное, одеяло с подогревом, которым меня, по всей видимости, пытаются то ли реанимировать, то ли запечь, смахивается в сторону. За окном светит солнце — яркое, послеполуденное.       Сколько я спала?       Оглядываюсь в поисках телефона, но на тумбочке рядом его нет. Зато вижу вещи Фуюми и Нацу.       Пытаюсь сесть, но это пока слишком великий для меня подвиг. Тело не слушается и на любую попытку сменить положение отзывается тупой болью. Но боль — это хорошо. Я могу двигать руками и ногами, а значит, всё чувствую и скоро восстановлюсь. В этот момент в палату входит Фуюми, Нацуо и Шото, которого эти двое, по всей видимости, выходили встречать. Нацу замечает моё пробуждение первым:       — Ты грёбаная дура! — рявкает он.       — И я рада тебя видеть, — улыбаюсь я.       — Эмико, — сестра бросается ко мне, чуть ли не запрыгивая на кровать и хватая за плечи.       — Ты что-о-о-о, с ума сошла? Не смей больше нас так пугать!       — Как так? — не понимаю я. — Я что в коме год лежала или что? Чего вы такие нервные?       Шото подходит и показывает мне экран телефона. Я отмечаю, неестественную бледность его лица. Губы сжаты.       — Мы всё видели. Вся страна видела, что произошло.       — Эм…       — Это была прямая трансляция, — добивает Шото. — Лига злодеев взломала камеры и передавала происходящее по центральному каналу. Поэтому мы видели… бой.       — И как ты, бестолочь, падала! — рявкнул Нацу.       Пу-пу-пу-у-у…       Я сглатываю и опускаю взгляд на экран телефона Шото. Вот теперь мне страшно заходить в интернет.       — И… Чёрт… Я…       Нацу обходит кровать с другой стороны и сгребает нас с Фуюми в объятия. Я даже не думаю пикнуть, что мне больно. Сейчас это не важно.       Паника накатывает ледяной волной, снова начиная морозить внутренности. В нашей работе очень помогает то, что что большая часть скрыта от зрителей и родных. Если бы меня просто вытащили из ТЦ и привезли в больницу, я бы не напугала всю семью подробностями.       Я поднимаю взгляд на Шото и тяну к нему руку. Он смотрит на неё несколько секунд, после чего садится на край кровати и присоединяется к объятиям. Вот теперь мне тепло.       — Отец в порядке? — спрашиваю я.       — Жив, но перенёс сложную операцию. Ному пробил ему лёгкое и чуть не снёс половину головы, — отвечает Шото. — Мне сказали, что врачам удалось сохранить ему зрение, так что всё обошлось.       — Полагаю, этот момент тоже смаковали со всех ракурсов? — уточняю я.       — Да.       Нужно будет посмотреть эту трансляцию. Как только найду чёртов телефон. Хотя, он может быть похоронен где-то в руинах «Shibuya Sky Mall».       Мы осторожно расцепляемся. Похоже, моё пробуждения сняло часть груза с плеч ребят.       — Что ещё говорят? Сколько погибших? Кого-нибудь из злодеев поймали?       — Ты должна немедленно уволиться, — рычит Нацуо. — Мы думали, ты мертва. Трансляция прервалась за миг до удара.       — Вся страна на ушах, только о тебе и говорят. В основном о том, что Лига не смогла сбить с ног Старателя и ударила по тебе, чтобы задеть его.       Мне хватает ума не шутить про то, что теперь мой рейтинг одобрения взлетит. Чёрт, мне нужен телефон. Нужно связаться с нашими, выяснить новости, которые не знают ребята. Ту информацию, что доступна только героям с лицензией.       — Много погибших? — повторяю самый скользкий вопрос.       — Их нет, — тихо отвечает Шото.       Не верю своим ушам.       — Можешь повторить?       — Никто не погиб, — он легко выполняет просьбу. — Раненых много, но все живы. И, боюсь, Нацуо, она не уволится. Потому что, если бы её там не было, погибшие бы были.       С моих плеч будто снимают тяжеленный камень.       Погибших нет. Ни одного. Я закрываю глаза и позволяю себе выдохнуть — долго, медленно, до самого дна лёгких. Значит, всё было не зря. Всё сработало. Мы справились. Боги, неужели это не красивый сон?       — Каким же чудовищем нужно быть, чтобы сделать всё это? — голос Фуюми дрожит от слёз. — Натравить ному на всех этих людей. И только ты с отцом... вы же чуть не погибли. Оба. — Эти ублюдки сделали шоу, — рычит Нацуо. — Хотели показать, что герои после ухода Всемогущего не смогут всех защитить. Отец...       Он осекается. Я понимаю без слов, наверное, впервые за долгие годы Нацуо испугался за него.       — Но всё же нормально, да? Эмико жива, операция папы прошла хорошо, — говорит Фуюми, вытирая глаза. — Врачи говорят, он восстановится. Но... — она запинается. — У него теперь будет шрам. Даже более жуткий, чем у Шото.       Я хмыкаю. Шрамы — это не то, что волнует Старателя, он никогда не был красавцем и не стремился им быть.       — Старатель победил, — говорю я, пытаясь придать голосу бодрости. — Их план провалился. Ному обезврежены. Люди живы. Это победа. Тяжёлая, но очень важная, особенно после ухода Всемогущего.       Все молчат. Я вижу по их лицам, что они не готовы принять это. Для них это кошмар, который они пережили, сидя перед экранами. Беспомощно наблюдая и не зная, увидят ли меня и отца живыми через минуту.       — Кстати, Ямада-сенсей передавал тебе привет, — меняет тему Шото.       Я моргаю. Мой классный руководитель? От неожиданности я чуть не смеюсь — слишком резкий переход от трагедии к обычной жизни. Впрочем, если транслировали на центральном, значит и академия видела, что там творилось.       — Он очень гордится, — продолжает Шото. — Сказал, что ты была «чертовски крута», и что он всегда знал, что ты далеко пойдёшь. Всемогущий тоже смотрел. Сказал, что это одна из лучших, если не лучшая операция по спасению, которую он видел.       Я чувствую, как краска приливает к щекам. Вот это действительно высокая оценка. Символ мира хвалит мою импровизацию. Круто!       — А Аизава-сенсей, — Шото чуть морщится, — пообещал заставить каждого из нас придумать, как использовать свою причуду и в боевых условиях, и для спасения людей. Как делала ты. Сказал, что это будет наш следующий проект. Ты не против, если я тоже попробую использовать горки?       — Да на здоровье, — усмехаюсь я. — Попробуй сделать их туннельными, чтобы он не придрался за списывание. Я боюсь, что могла ранить кого-то осколками, когда выбивала стёкла на верхних этажах.       Шото задумывается, а меня колет совесть. Бедные одноклассники Шото. Из-за меня у них теперь дополнительное домашнее задание.       — Это и правда выглядело красиво, — признаёт Нацуо. — В новостях многие говорили о том, как было круто. Будто у них за спиной не творилось чёрт знает что.       — И пусть, — улыбаюсь я. — Это всё назло Лиге. Они хотели запугать нас, не вышло.       — Эми, не говори так легкомысленно! — тянет Фуюми.       — Я не легкомысленна, — возражаю я. — Но никому не станет лучше, если я начну страдать. Да, я перепугалась так, что нужно будет проверить, не появилось ли у меня на голове седых волос, но, к счастью, никто не умер. Я хочу сосредоточиться на этом.       Мы ещё немного болтаем — о пустяках, о том, что Фуюми вчера уронила телефон в суп, пока смотрела трансляцию (это разряжает обстановку).       О том, что Нацуо чуть не подрался с журналистом, который попытался взять у него интервью.       Шото рассказывает, что его одноклассники — Мидория, Бакуго и остальные — рвались помочь, но их не пустили, студентам запрещено участвовать в операциях такого уровня.       Я слушаю, киваю, смеюсь. Во время разговора в палату заглядывает один из стажёров агентства с посылкой. Внутри сменная одежда и коробка с новым телефоном. Не показывая содержимого, я начинаю выгонять семью из больницы.       — Идите домой и отдохните. Приведите себя в порядок, поешьте, поспите. Вы выглядите хуже меня, а я, вообще-то, пациент.       — Но... — начинает Фуюми.       — Со мной всё в порядке, врачи рядом. Если что-то понадобится — я позвоню.       — Как ты позвонишь? Твой телефон разбит, — прищуривается Нацу и стреляет взглядом в пакет от стажёра. Я закатываю глаза.       — Да, ты угадал, у меня уже есть телефон. Сейчас буду возвращаться в социальную жизнь и писать успокаивающие всех посты. Идите, на вас лица нет. Наверняка сидели тут с момента, как нас привезли.       Отпираются, но я вижу, что так и было. Разве что Шото был в общаге и приехал только сегодня. Они уходят — неохотно, с оглядкой, но уходят, и я остаюсь одна.       Первым делом вскрываю новый телефон, кусаю ноготь, пока жду загрузки и восстановления всех моих профилей и данных из облака, затем лезу в рабочие мессенджеры.       Аналитики агентства не спали. Пока я валялась в отключке, они продолжали работу, так что меня уже ждала краткая сводка.       Заголовки, тональность, реакция публики.       «Старатель и Вьюга — герои дня».       «Теракт в Сибуе: как дочь Старателя спасла сотни жизней».       «Ледяные горки Вьюги — новый стандарт эвакуации».       Общественная реакция очень позитивная, мне скинули десятки постов, и почти везде люди пишут слова благодарности. Люди волнуются за меня, потому что трансляция оборвалась за миг до момента, когда я смягчила себе падение, так что многие боялись, что меня будут соскребать с пола шпателями.       Конечно, есть и негативные комментарии: кто-то обвиняет героев в том, что теракт вообще произошёл, кто-то требует найти виновных, — но в целом картина лучше, чем я ожидаю.       Я делаю селфи «как есть». Без фильтров, без косметики, без попытки выглядеть героически. Ссадины на лице, поплывший макияж, гнездо на голове и больничная рубашка. Подпись рождается сама: «Жива. Скоро вернусь в строй. Спасибо всем за поддержку — вы лучшие».       Я заношу палец над кнопкой «отправить» — и замираю.       На заднем плане, на спинке стула рядом с кроватью, висит куртка Ястреба.       Чёрт.       Я опускаю телефон и оборачиваюсь на неё. Она вся в саже и копоти. Вспоминаю, как он укрывает меня ей, когда сдавал медикам. Видимо, она так и приехала со мной в больницу, а потом врачи не знали, куда её деть.       Так. Вот с этим компроматом отправлять селфи нельзя. Я Ястреба подставлю, да и себя тоже. Если кто-то заметит куртку героя номер два в моей больничной палате, завтра заголовки будут не о спасении, а о «тайном романе». Нет уж, спасибо.       Я снимаю куртку со спинки стула и расправляю на коленях. Ткань плотная, но лёгкая. Я провожу пальцами по воротнику, стряхивая сажу. На спине специальные карманы, для крыльев. Интересно, как он её снимает и надевает? Перья стряхивает?       Прежде чем вернуть, её стоит почистить. Ястреб мне жизнь спас, так что меньшее, что я могу сделать, это вернуть ему куртку в идеальном состоянии.       Я оглядываюсь по сторонам. Дверь закрыта. Шагов в коридоре не слышно. Свидетелей нет.       Подношу куртку к лицу и вдыхаю. Сандал. Ветер. Что-то тёплое, древесное, с лёгкой горчинкой. Напоминает лес после дождя, или... Скорее небо перед грозой.       Зажмуриваюсь и утыкаюсь носом в воротник.       Когда-то давно Фуюми вычитала в каком-то дурацком женском журнале, что в мужчине в первую очередь должен нравиться запах.       «Это феромоны, — читала она с умным видом, — они намекают на генетическую совместимость. Если запах не нравится — ничего не выйдет».       Я тогда посмеялась, но сейчас, сидя на больничной койке с чужой курткой в руках, я вспоминаю всех парней, с которыми пытаюсь строить отношения.       Такуми пах... обычно. Ничего особенного. А Ястреб...       Нет, вот об этом лучше не думать. Вообще.       Я откладываю куртку и переделываю селфи — на этот раз тщательно проверив, что никакого компромата в кадре нет. Отправляю пост. Через секунду появляются первые реакции и комментарии: сердечки, слова поддержки, стикеры с объятиями. Я пролистываю их краем глаза и уже собираюсь отложить телефон, когда в дверь стучат.       — Тодороки-сан, — в палату заглядывает медсестра. — Вам передали.       Она протягивает мне сложенный листок бумаги. Я беру его, чувствуя, как сердце зачем-то ускоряет ритм.       Медсестра выходит. Я разворачиваю записку.       «Ты была великолепна. Поправляйся. — Я»       Читаю её трижды. Четырежды. Пять раз.       Догадываюсь, кто её написал, и ловлю себя на мысли, что мне нравится не только его запах, но и почерк.       Чёрт. С этим надо что-то делать. Определённо.       Потому что мне совершенно неуместно хочется схватить его куртку, прижать к лицу и упасть вместе с ней на подушку, чтобы как следует провизжаться.       Глухо, сдавленно, по-идиотски — как девочка-подросток, которая только что получила записку от школьного краша. Как будто мне снова пятнадцать, и я впервые в жизни влюбилась.       Я заставляю себя остановиться. Наверняка всё это следствие работы лекарств, которыми меня накачали. Обезболивающие, успокоительные, кто знает, что ещё. В таком состоянии любой может вести себя как дура.       Это ничего не значит. Абсолютно ничего.