Моя геройская работа

Извиняюсь за задержку 🙈 Глава вышла большой, не хотела её дробить на две, а дописать второй кусок не успела Приятного чтения💋       Я перебираюсь в палату к отцу сразу после того, как просматриваю все рабочие чаты. Что мне нравится в построенном отцом агентстве — даже если он будет в коме полгода, ничего не развалится. Задачи выполняются, патрули проводятся, потому что есть чёткий график и каждый знает задачи, которые должен выполнять.       Пока мы были в больнице, агентство просто перешло в автономный режим, не принимая никаких серьёзных решений. В профиле соцсетей помимо обычных постов выходили краткие сводки о нашем со Старателем состоянии, чтобы фанаты не волновались и понимали, что мы живы и скоро вернёмся в строй. К моему удивлению, эти посты растаскивали по всему интернету, что подкидывало нам охваты.       Запахи лекарств меня нервируют. Наверное, все герои ненавидят больницы и ищут способ поскорее из них сбежать сразу как просыпаются. Вот и я поглядываю на дверь, невольно считая, сколько раз мимо проходит медсестра. Чувствую себя нормально, голова гудит, потому что переохлаждение почти всегда заканчивается для меня простудой, но пить чай с мёдом и лимоном и чихать в салфетки я могу и дома.       Но сперва проведаю отца. Что-то мне подсказывает, семья его проигнорировала, хотя я прекрасно видела, что они перепугались и за него тоже. Даже Нацу, но его предел проявления беспокойства — постоять в коридоре и посмотреть на дверь его палаты мрачным взглядом.              Старатель уже пришёл в себя после наркоза, когда я тихо приоткрываю дверь и просачиваюсь внутрь, кутаясь в одеяло. Выглядит он неважно: половина лица забинтована, как и большая часть тела. На руке гипс. Единственный видящий меня глаз смотрит пронзительно, как всегда.       — Эми, ты цела.       — Да, всё хорошо. Меня подлатали, так что я думаю сбежать сегодня домой.       — Тебя полностью обследовали? Уверена, что не станет хуже?       — Да. Не хочу сидеть тут с обычным насморком. Там хотя бы с документами ребятам помогу.       Он кивает коротко и скупо, как всегда, но я замечаю, как чуть расслабляются его плечи. Отец волновался за меня, потому что видел, как я падала своими глазами. Снова.       И снова ничего не успел сделать.       — Что случилось во время эвакуации? — спрашивает он. — Это… от переохлаждения?       — Нет, — я прикусываю губу. — Там был человек. Судя по всему, из Лиги.       — Как он выглядел?       — Тёмные лохматые волосы. Не короткие, — я показываю примерную длину. — У него ожоги по всему телу. Под глазами, на руках, от рта вниз по шее. Кожа почти чёрная, скреплена со здоровой скобами. У него глаза… ну… наверно очень близко к твоим по цвету.       Старатель задумывается.       — Знаешь кого-нибудь такого? Его причуда — синий огонь, — продолжаю я. — Я сперва решила, что это один из посетителей, а потом он атаковал и сбил меня с балкона.       Отец качает головой, его кулаки сжимаются. Я тоже успела покопаться в геройской сети, проверяя всех известных нам членов Лиги.       — Не думаю, что этот тип планировал, но своей атакой он оказал мне услугу, — пытаюсь разрядить обстановку. — Я же падала с седьмого… это примерно… сколько? — поднимаю голову, считая. — Корень из двух высот делить на ускорение свободного падения. Если прикинуть, что потолки там метра по три, то выходит… две с чем-то там секунд?       — Да.       — Его огонь горячее, чем обычное пламя, с которым тренировались мы. Мне хватило примерно секунды, чтобы снова воспользоваться причудой.       — Насколько сильно ты замёрзла.       — Этот показатель за пределами цензурного описания.       — Почему? Расскажи, что делала.       Мы обсуждаем всё от начала до конца. Я объясняю, что изучила карты и прикинула, что если нужно будет выводить людей, следует разграничить толпу. Потом поняла, что лестниц не хватает, и решила сделать ледяные горки. Мы разбираем каждое решение — что сработало, что нет, где можно было поступить иначе.       — В схожей ситуации ты должна начинать создавать горки с последнего этажа, — говорит Старатель. — Так проведёшь самую длинную до переохлаждения. К тому же не осыпешь людей стеклом.       — Эта идея пришла ко мне позже. Я думала, что хватит стенок, поэтому начала снизу вверх, потому что на первых этажах больше людей.       Отец кивает.       — Я понимаю. Тебе пришла хорошая идея, но ты должна менять и условия, если меняешь план. Начни ты сверху, то в процессе спуска не переохладилась бы, внизу было теплее.       Я киваю, признавая его правоту. Это похоже на наши тренировки: холодный, методичный разбор полётов без сантиментов и поблажек. Только ставки теперь не теоретические, а реальные жизни.       — Ты слишком долго работала на верхних этажах, — говорит он, возвращаясь к моменту моего падения. — Нужно было вернуться раньше. Переохлаждение снизило твою реакцию, поэтому ты не заметила атаку.       — Я не могла оставить людей на верхних этажах бы без эвакуации.       — Люди на верхних этажах могли бы подождать подкрепления. А ты могла погибнуть. Эми, героев не спасают. Всегда держи это в голове.       — Поняла, — вздыхаю я. — Извини. Я переоценила свои силы и слишком расслабилась, решив, что все боевые задачи лежат на тебе, поэтому не была готова к стычке. К счастью, никто не погиб. В следующий раз я буду осторожнее.       Он кивает.       — В любом случае ты действовала как профессиональный герой.       — Спасибо. А ты отстоял титул, — я улыбаюсь. — Аналитики прислали сводку, пока я была в отключке. Лицом в грязь мы не ударили. Это пошатнёт злодеев на некоторое время. Плюс достали ному для учёных. Надеюсь, они вытянут из них что-то полезное. Так что бой хоть и тяжёлый, но важный. Жаль, что отмечаем мы его в больнице.       — Думаешь? — кривится он. — Всемогущий всегда выходил на своих двоих.       — Не-не, давай не сравнивать. Ному поопаснее любого злодея, те хотя бы боль чувствуют. В любом случае я тобой горжусь. Спасибо, что победил.       Из-за бинтов мне не видно, но чувствую, что он пытается улыбнуться.       — Кстати, Шото, Нацу и Фуюми сегодня заходили, но ты ещё был под препаратами. Они переживали. За тебя тоже.       Отец молчит, лицо остаётся непроницаемым. Сложно сказать, что творится в голове у Старателя в такие моменты.       Думает ли о том, что его дети, которых он годами держал на расстоянии, ждали под дверью операционной? Чувствует ли что-то? Вину, благодарность, сожаление? Или просто принимает это как данность, как ещё один пункт в длинном списке того, что пошло не так в нашей семье?       — Нацу не признается, но он был напуган, — добавляю я. — Очень.       Отец переводит взгляд на меня — единственный бирюзовый глаз блестит в полумраке палаты. Он собирается что-то сказать, но в этот момент в дверь стучат.       — Войдите, — говорит Старатель.       Дверь открывается, и я невольно вздрагиваю. Надеюсь, благодаря кокону из одеяла, в котором я сижу, этого не видно.       На пороге стоит Ястреб.       Он в гражданском — тёмная водолазка, лёгкая куртка, — и без геройского костюма выглядит... обычно. Ну, насколько человек с его причудой вообще может выглядеть обычно.       Крылья аккуратно сложены, но всё равно занимают половину дверного проёма. В руках небольшой пакет, кажется, с фруктами.       — О, и ты тут, Вьюга? — он ослепительно улыбается, переводя взгляд с меня на отца и обратно. — Супер, а я как раз зашёл спросить, как дела. Два героя по цене одного визита. Эффективно.       — Ястреб, — отец чуть приподнимается на подушках. — Зачем пришёл?       — Яблоки принёс, — он проходит в палату и ставит пакет на тумбочку. — Говорят, полезно для выздоровления. Сам я в это не верю — по-моему, лучшая терапия для героя — это хорошая драка, но врачи запрещают драться в больнице. Так что будут яблоки.       Я молча смотрю на героя номер два. Только что я считала, анализировала и строила планы, а теперь в голове будто вырубило свет, и мысли стали обесточенными приборами.       Вчера — или когда это было? — он вытащил меня на руках, а теперь стоит тут как ни в чём не бывало, шутит про яблоки и улыбается. Он выглядит уставшим или мне кажется? Хотя кому сейчас легко, пока мы в больнице к нему наверняка тоже много вопросов.       Как мне себя вести-то? Надо про куртку сказать. Или лучше не говорить? Я же хотела её сперва в химчистку отдать.       — Как твои ожоги? — спрашивает Ястреб отца.       — Заживают. Врачи говорят, через пару дней смогу вернуться на улицы.       — Отлично. Потому что Комиссия уже начала шевелиться.       Ястреб обходит больничную койку и приваливается спиной к стене между окнами. Моё присутствие его, к счастью, не смущает, поэтому я с большим удовольствием грею уши, потому как обсуждаемая ими информация предназначается в лучшем случае первой десятке, а я пока даже не в двадцатке. Но всё, что говорит Ястреб, важно. Политика, расстановка сил, скрытые угрозы — вещи, которые напрямую влияют на наше агентство и на нашу работу. Я впитываю каждое слово.       Он рассказывает о том, что Комиссия, разумеется, начинает прикрывать свой зад. Теракт в прямом эфире — это удар по репутации не только героев, но и правительства, и кто-то должен быть крайним.       Как обычно, крайними назначают тех, кто был на передовой. Героев обвиняют в недостаточной подготовке, в том, что они не предотвратили теракт заранее, в том, что эвакуация заняла слишком много времени.       — А она заняла слишком много времени? — не выдерживаю я.       — Нет, — Ястреб смотрит на меня серьёзно, без тени улыбки. — Вы справились за десять минут. Это рекорд. Но им нужно кого-то обвинить, чтобы самим выглядеть хорошо. А Старатель ещё и выжег практически всё здание, последней атакой. Так что готовьтесь, возможно, будут неприятные официальные статьи.       — Возможно? — осторожно уточняю я.       Всё же это мой профиль. Связь с общественностью.       Ястреб улыбается, показывая, что я правильно рассуждаю.       — Напиши пару милых постов, дай интервью. Вся Япония грызла ногти и молилась, чтобы ты была жива. Воспользуйся этой волной, и пусть все говорят о тебе и нём, — он кивает на Старателя. — Тогда все фырканья комиссии воспримут как пустой трёп. Вы герои, были в самом пекле и вытаскивали людей, а они бюрократы, которые не видят дальше собственных столов. Кому поверят?       — Да пожалуй. Хорошо, я подумаю, что можно сделать.       — Я помогу. Есть пара идей, давай обсудим, как реализовать.       Отец слушает молча, но я вижу, как напрягается его челюсть. Когда поток новостей иссякает, Старатель заявляет, что собирается выписываться уже завтра.       — Некогда лежать, — говорит он в ответ на мой удивлённый взгляд. — Я не хочу занимать койку. Поеду домой, отдохну там. К тому же тебе будут нужно снимать, так?       Киваю.       — Ты тоже выписываешься, Вьюга? — Ястреб поворачивается ко мне.       — Собиралась. Прямо сейчас, — вздыхаю я и смотрю на отца. — Я подготовлю агентство и разберу документы, что скопились там, пока мы отсыпались.       — Нет, ты выпьешь лекарства и ляжешь спать, — хмурится он. — Тебе тоже нужен отдых.       — Я выспалась, — вру я, но это неважно. — И всё равно планировала работать лёжа. Так что если вдруг переоценю свои силы — никто не пострадает.       Отец кивает. Потом добавляет:       — Не переоцени.       Наверное, самое близкое к «будь осторожна», что я могу от него услышать.       — Обещаю. Я пришлю кого-то из стажёров утром, помочь с вещами.       — Справлюсь сам, — огрызается он.       — Конечно, справишься. Стажёр всё равно придёт. Для моральной поддержки.       Он что-то бурчит — я не разбираю, кажется, ругательство?       Мы с Ястребом выходим из палаты. Дверь мягко закрывается за нами, отрезая отца от внешнего мира. В коридоре тихо — ночной полумрак, приглушённый свет ламп, далёкий писк какого-то прибора.       — Лети, наверно, — говорю я, направляясь к своей палате. — Спасибо, что зашёл.       — Давай я довезу тебя? — предлагает он, и я замираю на полпути.       — Что?       — Довезу. До дома. Прослежу, чтобы ты ни во что больше не вляпалась, — он улыбается всё той же невыносимо обаятельной улыбкой. — После твоего падения у меня психотравма. Вдруг ты опять споткнёшься?       Так, Тодороки, спокойно. Ему просто нужно убедиться, что с тобой всё в порядке. Это ничего не значит.       — Твоя репутация пострадает, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И так меня таскал после теракта. Если кто-то увидит, как ты провожаешь меня домой...       — И что? — он поднимает палец вверх. — Пусть думают, что я чувствую за тебя ответственность и хочу убедиться, что после моего геройства ты не пострадаешь.       — Я тоже горой, — усмехаюсь я. — Эта работа предполагает страдать время от времени.       — Но не сегодня. Я же герой номер два. Должен подавать пример.       Я усмехаюсь. Соблазн согласиться велик. Слишком велик. И я слишком устала, чтобы притворяться, что мне не нужна компания.       — Ладно, — сдаюсь я. — Но в такси мы сразу спалимся. К тому же ты в него не влезешь.       Ястреб ухмыляется.       — С этими крыльями тебе не нужно такси.       — Собираешься меня тащить?       — Да. Ты же лёгкая. Как пёрышко.       Щёки вспыхивают.       Так!       Тебе давно не пятнадцать. Ты герой. Ты эвакуировала торговый центр. Ты не имеешь права краснеть от такой ерунды.       Но у предательского жара свои планы, и я ничего не могу с этим поделать.       — У меня рюкзак есть, — спорю просто из чувства противоречия.       Ястреб запрокидывает голову и хохочет. Искренне и громко — смех разносится по пустому коридору, и я пугаюсь, что сейчас прибегут медсёстры.       — Рюкзак мне тоже по плечу, — заявляет он, когда немного успокаивается. — Собирайся. Я жду здесь.       Он остаётся в коридоре — прислоняется плечом к стене, скрещивает руки на груди. Я же закрываю дверь и оглядываю свои временные владения.       Мне принесли сменную одежду — простые джинсы, свитер, кроссовки, никакой косметики.       Я стягиваю больничную рубашку и мельком смотрю на себя в зеркало.       Боже. Ссадины на лице, синяк на скуле, волосы после душа собраны в косу. Здесь не было моих баночек, так что выглядят они не такими ухоженными как обычно.       От меня всё ещё пахнет гарью — больничный душ позволил смыть только верхний слой грязи, чтобы избавиться от въевшегося под кожу дыма нужно что-то посолиднее.       Как он вообще собрался меня нести? Ему же придётся...       Чёрт.       Эмико, тебе нельзя было соглашаться. О чём ты только думала?!       Тебя будет нести на руках герой номер два, прижимая к себе, — а от тебя разит как от кострища! Это же катастрофа! Это...       Стоп.       Стоп, стоп, стоп. А какой я ещё могу быть после такой заварушки? Я провела в отключке почти сутки. Если Ястреб ожидает, что я буду благоухать розами и сверкать идеальной укладкой, — это его проблемы. Я не дама его сердца, чтобы беспокоиться за идеальность картинки.       Вот именно.       Я не дама его сердца.       Я просто коллега. Герой, которому нужна помощь, которую он сам же предложил. Это ничего не значит.       Натягиваю свитер, закидываю в рюкзак немногочисленные вещи и замираю, глядя на куртку Ястреба, которая всё ещё висит на спинке стула. Надо отдать в чистку, вернуть при первой возможности.       Глубоко вдыхаю, закидываю рюкзак на плечо и выхожу в коридор.       — О, ты быстро, — Ястреб отлепляется от стены.       — Привычка, — отшучиваюсь я.       Мы доходим до общего балкона в конце коридора — больничного, для пациентов, которым разрешено дышать свежим воздухом. Ястреб толкает стеклянную дверь, и нас обдаёт ночной прохладой. Город внизу мерцает огнями — бесконечная россыпь золотых и белых точек, убегающая к горизонту. Ветер треплет волосы, забирается под свитер, холодит кожу.       — Готова? — спрашивает Ястреб.       — К такому нельзя быть готовой.       Он усмехается, подхватывает меня на руки, легко, как будто я действительно ничего не вешу, и бьёт крыльями.       Земля стремительно уходит вниз. Больничный балкон превращается в крошечный светлый прямоугольник, потом в точку и исчезает. Ветер бьёт в лицо, свистит в ушах, выбивает из лёгких воздух. Инстинктивно прижимаюсь к Ястребу крепче и обхватываю руками за шею. Он тёплый. Даже на высоте, в ночном небе от него исходит ровное, успокаивающее тепло.       — Не бойся, пёрышко, — его голос звучит над самым ухом, перекрывая шум ветра. — Я не дам тебе упасть.       Я хочу возразить, что ничего я не боюсь, что я герой, что я падала с седьмого этажа и как-то выжила, но слова застревают в горле. Потому что сейчас — в его руках, в небе, над спящим городом — я действительно ничего не боюсь.       Поворачиваю голову и смотрю вниз.       Под нами проплывает Токио. Огни небоскрёбов, цепочки фар на магистралях, тёмные пятна парков, серебристая лента реки. Всё это похоже на карту — живую, дышащую, мерцающую. Ветер свистит в перьях Ястреба, играет с моими волосами, заставляет щуриться. Я никогда не видела город с такого ракурса. Это... красиво. Ошеломляюще красиво.       На секунду я забываю обо всём: о Лиге, о ному, о Комиссии, о документах, которые ждут меня дома.       Путь до агентства занимает всего ничего. В небе нет пробок, светофоров и перекрёстков — только ветер и крылья. Я почти разочаровываюсь, когда впереди показывается знакомое здание.       — Вон туда. Предпредпоследний этаж.       Ястреб пикирует вниз — у меня дух захватывает от резкого снижения, — и мягко, почти беззвучно приземляется на узкий балкон моей квартиры.       Он ставит меня на ноги, и я чуть покачиваюсь, то ли от усталости, то ли от того, что земля после полёта кажется слишком твёрдой.       — Осторожно, — он придерживает меня за локоть. Всего на секунду — но моя кожа под его пальцами вспыхивает.       Я подхожу к балконной двери и прикладываю ладонь к замку. Причуда отзывается легко. Тонкая струйка воды проникает в механизм, нащупывает штифты, поворачивает их. Замок щёлкает. Я оборачиваюсь — Ястреб стоит у перил и смотрит на город. Ветер треплет его волосы, лунный свет серебрит перья. На секунду он кажется мне... не знаю. Не героем номер два. Не нахальным балагуром. Просто парнем, который любит высоту.       — Красиво у тебя тут, — говорит он, не оборачиваясь.       — Ага, — рассеянно отзываюсь я.       Повисает пауза, и я оглядываюсь. Ястреб смотрит на город. Я должна сказать «спасибо и пока». Открыть дверь, войти и закрыть её за собой. Оставить его на балконе, чтобы он улетел.       Так было бы правильно. Так было бы разумно. Так было бы безопасно — для него, для меня, для всех.       Но вместо этого я говорю:       — Зайдёшь? У меня чай есть. И что-нибудь сладкое найду.       Ястреб оборачивается. Золотые глаза встречаются с моими. И в них мелькает что-то, отчего сердце снова делает кульбит.       — С удовольствием, — говорит он. — Если ты не против.       Я не против. Я совсем не против. И это пугает меня больше, чем ному.