Моя геройская работа

      После штурма мне приходится лететь с первой машиной арестантов. Нельзя позволить задержанному мной преступнику слишком много болтать — будет обидно провалить миссию из-за того, что меня свои же и прикончат.       Может, не сразу, но я прекрасно понимаю: Комиссия вряд ли вступится. Для них я инструмент, а сломанный инструмент не чинят, его выбрасывают.       Так что я сижу в участке, помогаю с отчётами, подписываю протоколы, веселю полицейских и жду.       Часа через два к нам вваливается адвокат. Холёный, в дорогом костюме, с портфелем из натуральной кожи и таким выражением лица, будто он делает всем огромное одолжение одним своим присутствием.       Он предъявляет какие-то бумаги, сыплет юридическими терминами, и через пятнадцать минут «моего» задержанного выпускают под подписку о невыезде. Волшебство, не иначе.       Полицейские в бешенстве — они знают, что этот тип виновен, но ничего не могут сделать. Я тоже провожаю его хмурым взглядом, играя роль разочарованного героя.       Когда адвокат проходит мимо меня, на стол падает визитка. Простая белая карточка, на ней — только номер телефона. Я быстро накрываю её ладонью и прячу в рукав, пока никто не увидел.       Получилось? Вряд ли же он мне юридические услуги предложить решил.       Номер я запоминаю сразу — с моей тренированной памятью это несложно, — а от карточки избавляюсь при первой возможности. В конце концов, прощаюсь с полицейскими, пожимаю руки и выхожу на свободу.       Встреча с куратором из Комиссии проходит в стандартном режиме: я докладываю о прогрессе, он кивает, делает пометки, задаёт вопросы. Рассказываю о книге, о разговоре со злодеем, о визитке. Куратор хмурится.       — АРИС? — переспрашивает он. — Что-то они активизировались в последнее время. Это не Лига, но могут быть связаны. Продолжай.       — Принято.       Что ж, разруха и непонимание творятся не только в геройском сообществе, но и среди злодеев. Это даёт нам небольшую фору.       Все-за-одного пойман, яркого лидера пока не обозначилось, но чутьё подсказывает, что на поверхности лишь верхушка крайне неприятного айсберга. Лига, АРИС, какие-то новые устройства, заменяющие причуды. Что с чем связано и какие проблемы я ещё найду в этом болоте?       Пока я торчал с куратором, наступил поздний вечер. Я возвращаюсь в пустую и тёмную квартиру и только тут позволяю себе выдохнуть. Выпив стакан воды, достаю телефон и набираю номер с визитки.       Гудок. Второй. Третий. На четвёртом отвечает — мужской голос, спокойный, вежливый, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших говорить с позиции силы:       — Ястреб. Надо же. Не ожидал, что ты позвонишь так скоро.       — У меня было время подумать, — отвечаю я, устраиваясь в кресле у окна. — И прочитать кое-что.       — Книгу? — в голосе проскальзывает интерес.       — «Война за свободу суперсил». Переиздание, правда, но редактура хорошая. Не думал, что кто-то решится дать ей вторую жизнь.       Короткая пауза. Затем он задаёт несколько вопросов о содержании книги, о том, что я думаю о системе. О том, почему герой номер два вообще читает запрещённую литературу.       Отвечаю — осторожно, но достаточно откровенно, чтобы звучать убедительно. Рассказываю, что читал первое издание ещё в юности, и некоторые идеи автора находят во мне отклик. Что я не в восторге от того, как Комиссия обращается с героями.       — И чего же ты хочешь, Ястреб?       — Сам не знаю.       — Но ты же для чего-то позвонил.       Да, хочу пересажать вас всех так, чтобы ни один адвокат не раскопал, но вслух я этого вам не скажу.       Я позволяю себе чуть больше эмоций, чем обычно:       — Комиссия стянула мне крылья, — вздыхаю я с горьким смешком. — Я герой номер два, а на деле — марионетка. Каждый мой шаг контролируют, а решение согласовывают. Я устал и хочу свободы. Настоящей. Той, о которой пишет автор.       — Понимаю, — голос на другом конце звучит с сочувствием. — Это распространённая проблема. Возможно, мы могли бы обсудить её подробнее. Лично.       — Я не против.       — Тогда до встречи. Мы свяжемся с тобой.       Звонок обрывается. Я ещё некоторое время стою в тишине, глядя на тёмный экран телефона.       Как же мерзко я себя сейчас чувствую. Я только что продал душу ещё одним злодеям. Если мне опять придётся кого-то убивать, чтобы влезть глубже, я просто сверну эту грёбаную миссию.       К чёрту. С меня хватит.       Нужно проветриться.       Я разворачиваюсь к балкону, отталкиваюсь от перил и ныряю в ночь.       Ветер ударяет в лицо, забирается под куртку, свистит в перьях. Парю над улицами, набирая скорость, в надежде, что он выбьет из груди давящую тяжесть. Огни ночного Токио расплываются подо мной в золотые реки.       Со стороны Комиссии было крайне подло отправлять меня на это дело.       Я решил стать героем, когда был ещё ребёнком, на глазах которого произошла авария, а единственной мыслью было: «если я этого не сделаю, люди погибнут».       А теперь я должен глушить эти инстинкты, чтобы когда-нибудь спасти куда больше жизней. Парадокс.       Прислушиваюсь к перу, оставшемуся у Эмико. Надо придумать, как сделать так, чтобы одно из них всегда было при ней. Не для слежки — для безопасности. Чтобы я знал, что она в порядке, и успел помочь, если что-то случится.       Полдня я не обращал внимания на сигналы пера, которое дал ей в банке, было не до того, но теперь слышу: она дома. Записала пару голосовых сообщений, собирается в душ.       Чувствую, как её пальцы касаются опахала, как она держит его в руке. И оставляет на столе. Чёрт. А я так надеялся, что она про него забудет и оставит в кармане костюма. Ладно. Сам виноват. Надо было прицепить незаметно, а не устраивать сцену с передачей «шпионского маячка».       Я спускаюсь на телевизионную вышку — одну из тех, что торчат над Токио, — и достаю телефон. Крылья не помогают мне успокоиться. Значит, нужно что-то посильнее. Что-то, что вернёт ощущение, что я всё ещё человек.       Найти её в геройской сети легко. Вдвойне приятно то, что она вряд ли меня проигнорирует — после сегодняшнего интервью и всего. А вот насчёт согласия на мою авантюру… это слишком рискованно.       Но раз уж моя жизнь сейчас состоит из рисков, почему бы нет?       Hawks: Судя по перу, ты дома. Хочешь поужинать?       Приходится немного подождать. Я смотрю на экран, считая секунды. Она печатает. Останавливается. Печатает снова. Останавливается.       Я почти вижу, как она сидит на диване, закутанная в полотенце, с мокрыми волосами, и пытается подобрать правильные слова.       Snowstorm: Хочу, но не хочу собираться и куда-то идти…       Hawks: Идти не надо       Hawks: Скажи, чего хочешь съесть, и оно прилетит к тебе самой быстрой из доставок :)       Эмико оставляет выбор кухни на мой вкус. Доверяет, это неожиданно приятно. Я срываюсь с вышки и лечу к лучшему ресторану, который знаю. Они уже закрываются, но для героя номер два делают исключение. Через пятнадцать минут у меня в руках пакет с лапшой, гёдза, парой онигири и чем-то сладким на десерт. Ничего пафосного — просто вкусная еда, которую приятно есть руками.       Двадцать минут спустя я приземляюсь на её балкон. Штора задёрнута, но дверь приоткрыта. Я стучу костяшками пальцев по стеклу, и через секунду из квартиры слышится:       — Открыто, заходи!       Я толкаю дверь и вхожу в уютный полумрак.       Эмико как раз проходит мимо с кухни, чтобы поставить на журнальный столик вазу с нарезанными фруктами. В домашней одежде выглядит так мило, что мне хочется сгрести её в охапку и где-нибудь спрятать. На ней мягкие свободные штаны и футболка на три размера больше — кажется, с символикой какого-то старого геройского турнира. Влажные после душа волосы распущены и чуть вьются у кончиков.       Без косметики, она не пытается меня впечатлить, и это доверие подкупает куда больше.       Экран проектора спущен. По дивану приглашающе рассыпаны подушки, журнальный столик очищен от всего лишнего, словно она специально готовилась к тому, чтобы расположить на нём еду, которую я как раз притащил.       — Это был очень долгий день, — говорит Эми, кивая на экран проектора. — Так что давай забудем о работе и посмотрим что-нибудь?       Я не придумываю ничего умнее кроме:       — Выходи за меня.       — Куда? В патруль? Ну уж нет, у меня свой график, — смеётся она, не купившись на провокацию. И кивает на диван: — Располагайся, выбирай, что смотрим. Тебе чай или чего-то другого хочешь?       — Чай, — говорю я. — С…       — Сахаром. Я помню.       Внутри разливается тепло. Я не ошибся с человеком, которому стоило написать.       Это один из лучших вечеров в моей жизни. Выбрали какой-то боевик — настолько глупый, что приходится смеяться над каждой сценой. Мы хохотали как ненормальные, комментировали спецэффекты, спорили о том, кто из героев фильма первым сломает ногу при таком падении. Ели лапшу прямо из коробок, запуская палочки в общую тарелку с гёдза. Эмико сидела на другом конце дивана, поджав ноги, и выглядела такой расслабленной, какой я её никогда не видел.       Где-то в середине фильма, когда на экране героиня в очередной раз спасает незадачливого напарника от верной гибели (совершенно неправдоподобным, с точки зрения физики, способом), Эмико фыркает и тянется за онигири.       — Вот скажи мне, — говорит она, кивая на экран, — почему в кино напарники обязательно должны друг друга ненавидеть первые полчаса? Это какой-то закон жанра?       — Конечно, — я откидываюсь на подушки и вытягиваю ноги. — Без взаимной неприязни нет развития персонажей. Сначала они орут друг на друга, потом спасают друг другу жизнь, а в конце — либо женятся, либо героически погибают. Третьего не дано.       — Звучит как описание нашей работы, — она усмехается и откусывает онигири. — Надеюсь, мы не погибнем, потому что с женитьбой и семьёй в принципе у героев всегда туго.       — Ну, — я поворачиваю голову и смотрю на неё, — до конца фильма ещё далеко. Всякое может случиться.       Она бросает на меня короткий взгляд — не сердитый, скорее оценивающий. Как будто пытается понять, шучу я или нет.       — Кстати, о напарниках, — продолжает она, сворачивая с опасной темы. — Сегодня было… легко. Мы даже не обсуждали, кто что делает, а всё сработало.       — Мне тоже, — говорю честно. — Хотя должен признать, спасательная операция сегодня вышла отличная. Ты в вентиляции, я в коридорах, заложники в безопасности… знаешь, что я подумал?       — Что?       — Нам с тобой легко работается. В паре. Даже когда всё идёт не по плану.       Она чуть наклоняет голову набок, и в её серых глазах вспыхивают искорки.       — Ты легко сходишься с людьми. Так что это не удивительно.       — Не. Обычно я держу дистанцию. С коллегами — рабочие отношения, с фанатами — улыбки и автографы, с прессой — шутки и позёрство. Кстати, с твоим отцом я так и не поладил, хотя очень старался!       Она смеётся:       — Ты заставил его нервничать перед всей страной, боги, — она проводит ладонью по лицу. — Я думала, ты метишь в список его врагов.       — Ладно, ты права, я перегнул, — поднимаю ладони. — Но я точно привлёк его внимание, правда?       — Это да, — соглашается она.       — Но вообще вот так, — продолжаю я, делая неопределённый жест, охватывающий диван, подушки, экран и Эми, — у меня впервые.       — Что ж, я рада, что твой первый раз случился именно со мной, — отвечает она, сложив пальцы домиком и похлопав ресницами.       Секунду мы смотрим друг на друга, после чего снова начинаем хохотать. Совершенно неподходящая реакция для драмы на экране.       — Знаешь, — говорит Эмико, когда мы успокаиваемся и оба делаем по большому глотку чая, — я не очень доверяю людям, но с тобой как-то… спокойно. Даже с учётом… всего, о чём мы сегодня не говорим.       — Ты будешь смеяться, но я чувствую то же самое, — поворачиваюсь к ней всем корпусом, поджимая одну ногу под себя. — Обычно я на миссиях как белка в колесе: просчитываю варианты, страхую всех, думаю на три шага вперёд. А с тобой… просто знаю, что ты справишься. Ты просто делаешь то, что нужно, и делаешь это хорошо.       На экране что-то взрывается, но мы оба на него не смотрим.       — Слушай, — я наклоняюсь чуть ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — я давно прикидываю, как бы тебя переманить. У меня в агентстве отличные условия, соцпакет, печеньки на кухне, и никто не орёт на сотрудников. Пошли ко мне?       Она закатывает глаза.       — Ты до сих пор об этом?       — Ну пожалуйста!       Она смеётся.       — Прости, но я не могу бросить агентство Старателя.       — А если он тебя уволит?       — Не уволит.       — А если? — я подаюсь вперёд, и мои глаза, наверное, блестят слишком азартно для шутки. — Представь: ты выходишь из агентства Старателя с коробкой вещей, такая вся расстроенная, не знаешь, куда податься. И тут с неба падаю я. Хватаю тебя и утаскиваю прямо к себе в логово. Я даже отрепетирую злодейский смех, чтобы это выглядело эпичнее. Заголовки будут огненные!       Она хохочет, запрокинув голову. Красные волосы рассыпаются по спинке дивана, футболка сползает с плеча. Эми выглядит такой живой и настоящей, что у меня перехватывает дыхание.       — Какие заголовки? — выдыхает она, отсмеявшись. — «Дочь Старателя похищена героем номер два»?       — «Спасена», — поправляю я. — «От рутины, бюрократии и отцовского гнева». Звучит куда лучше.       — Ага, и отец после этого поджарит тебя живьём.       — Не посмеет, он же сам тебя не ценил, — я пожимаю плечами, и на секунду мой голос становится серьёзнее, чем я планировал. — Но я серьёзно. Если вдруг что — я на твоей стороне.       Она смотрит на меня долго — дольше, чем нужно для ответа на шутку. На экране идут титры, но она их не замечает. Её серые глаза — сейчас, в полумраке, почти чёрные — изучают моё лицо, будто пытаются найти в нём что-то, чего я не говорил вслух.       — Я запомню, — говорит она с мягкой улыбкой.       Фильм продолжается. Эми заваривает нам новый чай, и вторую половину фильма мы смотрим почти не разговаривая.       Я по-настоящему отвлёкся от миссии, от Лиги, от Комиссии, от грязи, в которую окунулся. Вот бы время остановилось. Никто не знает, где я, здесь нет свидетелей и камер. Только я, она и дурацкий фильм про героев, которые стреляют лазерами из глаз.       В конце фильма Эмико засыпает, устроившись среди подушек. Просто закрывает глаза где-то между финальной битвой и эпилогом, как и ожидалось, с женитьбой, и не открывает. Её дыхание становится ровным, глубоким. Я смотрю на её ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на приоткрытые губы, на пальцы, всё ещё сжимающие край пледа, — и чувствую, как внутри что-то тает.       Можно было бы оставить её тут, укрыв пледом, но утром она снова рванёт спасать мир, а значит, должна хорошо отдохнуть, а не мучиться с затёкшей шеей. Поэтому я поднимаю её на руки — осторожно, чтобы не разбудить, — и уношу в спальню. Она не просыпается, только что-то бормочет во сне и трётся щекой о моё плечо. Я укладываю её на кровать и накрываю одеялом.       Секунду я стою в дверях, глядя на неё. Затем возвращаюсь в гостиную и навожу порядок. Убираю коробки из-под еды, вытираю журнальный столик, загружаю грязную посуду в посудомойку. Убедившись, что следов моего пребывания не осталось, я отправляю экран проектора обратно в потолок и выхожу на балкон.       Я вдыхаю прохладный ночной воздух и думаю о том, что сегодня был, возможно, лучший вечер в моей жизни. Теперь, даже если всё пойдёт плохо, перед смертью будет что вспомнить.       Я расправляю крылья и шагаю в ночь. Сегодня я был счастлив.