Жених приехал

Секунды казались целой вечностью. Панталоне на мгновение забывал как дышать и смотрел то на хищные улыбки сегментов, то на тело его бывшего жениха. Лоне хотел сказать этим монстрам слишком много, но слова застряли в горле. Сегменты тоже молчали и пожирали Панталоне голодным взглядом. Они стояли напротив него ещё несколько секунд и после медленно направились к кровати. Панталоне сжался в комок и не мог пошевелиться. Он лишь смотрел, как они приближаются. Панталоне не мог пошевелиться. Тело словно одеревенело, пока он смотрел в мёртвое лицо Зандика. А трое уже двигались — плавно, как по команде, окружая кровать с трёх сторон. Дельта подошёл первым. Склонился над Панталоне, поймал его подбородок пальцами, заставляя поднять голову. Тот не сопротивлялся — не мог. Или не хотел. — Ты дрожишь, — прошептал Дельта. — Не бойся. И поцеловал. Медленно, почти нежно, проводя языком по нижней губе. Панталоне выдохнул в этот поцелуй — растерянно, полусонно, ещё не понимая до конца, где реальность, а где кошмар. Когда Дельта отстранился, Бета уже стоял за плечом. Он откинул волосы Панталоне с шеи, наклонился и прижался губами к бьющейся жилке. Провёл носом по коже, вдохнул запах — испуганный, тёплый, живой. — Ты пахнешь страхом, — прошептал Бета прямо в шею. — Это возбуждает. Панталоне судорожно сглотнул. Альфа опустился перед кроватью на колени. Взял руки Панталоне — одна замерла в простыне, другая бессильно лежала на подушке. Поднёс кисть к губам. Поцеловал каждую фалангу, каждый палец, неторопливо, изучающе. Потом перевернул руку и коснулся губами запястья, чувствуя пульс. — Бьётся, как птица в клетке, — сказал Альфа, не отрываясь от кожи. Его свободная рука скользнула по рубашке Панталоне — тонкая ткань ночной сорочки легко поддалась, пуговицы расстегнулись почти сами. Альфа стянул её с плеча, оголяя ключицу и грудь. — Какая нежная кожа, — выдохнул он и прижался губами к груди, прямо над сердцем. Панталоне всхлипнул. Трое подняли головы одновременно. Три пары одинаковых глаз смотрели на него с голодом, который маскировался под нежность. — Теперь ты понимаешь? — спросил Дельта, поглаживая его щеку. — Мы любим тебя сильнее, чем он когда-либо мог. — Сильнее, чем он вообще был способен, — добавил Бета, оставляя на шее след от поцелуя. — И мы никому тебя не отдадим, — закончил Альфа, поднимаясь с колен. — Даже друг другу. Они стояли вокруг кровати — трое, одинаковые, как копии, но каждый смотрел по-своему. А на каталке всё ещё лежал Зандик, и его мёртвые глаза будто следили за тем, как его жениха целуют те, кого он сам создал. Панталоне закрыл глаза. По щеке скатилась слеза. — Вы его убили, — повторил он, но голос уже не дрожал. — Убили, — спокойно подтвердил Дельта. — А теперь будем любить тебя вместо него. Втроём. И поцеловал снова, глубоко, не спрашивая разрешения. Панталоне почувствовал, как сильные пальцы Дельты сомкнулись на его талии. Рывок — и его притянули к чужому телу, лишив последней возможности отстраниться. Сердце забилось где-то в горле. — Не дёргайся, — тихо сказал Дельта, и в этом голосе не было угрозы. Только уверенность. Хуже угрозы. Тёплая ладонь скользнула под край рубашки, легла на живот. Панталоне вздрогнул всем телом — не от холода, а от чужого прикосновения. Слишком уверенного. Слишком хозяйского. Дельта медленно повёл рукой вверх, оглаживая рёбра, сжимая кожу, изучая изгибы тела, словно карту чужой территории. — Как ты дрожишь, — заметил Дельта, почти с интересом. Он провёл большим пальцем по соску, и Панталоне непроизвольно выгнулся, закусив губу, чтобы не издать ни звука. — Тебе страшно? Панталоне не ответил. Только смотрел в пол, молясь, чтобы это оказалось сном. Его взяли за волосы — резко, без предупреждения. Пальцы Дельты вцепились в корни, потянули вниз, и Панталоне не успел даже охнуть, как его лицо оказалось там, где воздух стал чужим, горячим, тяжёлым. Дельта не спрашивал. Он просто взял. Одной рукой — за волосы, другой — за подбородок, чтобы Панталоне не закрыл рот раньше времени. — Открой рот, — услышал он сверху. Не просьба. Приказ. Панталоне дернулся. Один раз. Чисто рефлекторно. Но Дельта уже был внутри него — не в том смысле, в котором просят. В том смысле, в котором берут силой. И движения его руки, сжимающей голову, были точными: вниз — до предела, вверх — на секунду глотнуть воздуха, вниз — снова. Он попытался зажмуриться, сжаться, исчезнуть, но затылок уже прижимали вниз, и осталось только одно — подчиниться. Губы разомкнулись сами — от страха, от инстинкта, от того, что сопротивляться было страшнее, чем делать, что велят. И сразу — вкус. Солёный, резкий, чужой. Он заполнил рот прежде, чем Панталоне успел к нему привыкнуть. Горло сжалось в спазме, но рука на затылке не ослабла. Наоборот — прижала ещё сильнее, глубже, заставив давиться и сглатывать одновременно. Дышать было нечем. Только носом, и то — сквозь слёзы. Глаза уже слезились, и он ненавидел себя за это, ненавидел их, ненавидел каждое движение, которое делал не он, а чужая рука в его волосах. Дельта двигал его головой в своём ритме — медленно, глубоко, с наслаждением. В паузах Панталоне слышал его дыхание — тяжёлое, с хрипотцой, удовлетворённое. И ещё шепот: — Так хорошо. Давись. Я знаю, тебе нравится. Панталоне замычал — беспомощно, глухо, и этот звук вырвался прямо из груди, но только сильнее завёлся тот, кто держал его за волосы. — Красиво, — сказал Дельта откуда-то сверху, и в его голосе слышалась улыбка. Альфа и Бета не вмешивались. Стояли рядом — наблюдали. На их лицах не было пошлости. Было холодное, спокойное любопытство. Как за экспериментом. — Не переусердствуй, — бросил Бета, когда Панталоне захрипел особенно громко. — Не учи, — ответил Дельта, не оборачиваясь. Когда он кончил, он не отпустил сразу. Задержал на несколько секунд — просто чтобы Панталоне почувствовал каждую каплю, каждый толчок, каждое мгновение своей полной никчёмности. Потом откинул его голову в сторону. Панталоне рухнул на кровать, как мешок с костями. Дельта вытер руку о халат и повернулся к другим. — Ваша очередь. Панталоне даже не успел прийти в себя после Дельты, как его перевернули на живот. Грубо, без паузы, будто он был не человеком, а вещью, которую просто передают из рук в руки. Бета не говорил. Он вообще был самым молчаливым из троих. Но его молчание пугало сильнее, чем шёпот Альфы или приказы Дельты. Потому что в тишине слышно было всё: как тяжело дышит Панталоне, как простыни шуршат под его пальцами, как тело предательски поддаётся, когда его сгибают и раскрывают. Бета вошёл сзади — резко, одним движением, не спрашивая, готов ли. Панталоне вскрикнул, уткнувшись лицом в подушку, и замер. Внутри всё горело, болело, пульсировало — и он ненавидел себя за то, что тело уже не сжималось от страха, а принимало, впускало, подстраивалось. Бета двигался тяжело, глубоко, без спешки. Каждый толчок заставлял Панталоне сползать вверх по кровати, и каждый раз его возвращали назад — рукой на пояснице, жестко, собственнически. Панталоне слышал его дыхание — ровное, почти спокойное. Только иногда срывалось на короткий выдох, когда Панталоне непроизвольно сжимался внутри. — Не надо, — прошептал Панталоне в подушку. Тихо, умоляюще. Бета наклонился, губы коснулись уха — сухие, горячие. — Молчи, — сказал он так же тихо. — Ты не в том положении, чтобы просить. И ускорился. Панталоне закусил губу до крови, только чтобы не закричать снова. Когда Бета кончил, он не вышел сразу. Замер внутри, тяжело дыша, и провёл рукой по спине Панталоне — медленно, от шеи до копчика. Почти ласково. Но Панталоне от этого прикосновения затрясло ещё сильнее. — Хороший мальчик, — равнодушно сказал Бета и вышел, оставив пустоту, которая жгла сильнее, чем боль. Альфа ждал дольше всех. И его терпение было самым пугающим. Он не торопился. Пока Бета и Дельта брали своё, он сидел на краю кровати и гладил бедро Панталоне — лениво, рассеянно, как гладят кошку. Иногда проводил пальцами по внутренней стороне, иногда щипал — больно, неожиданно, заставляя дёргаться. — Терпи, — шептал он каждый раз. — Всё тебе будет. И вот теперь его очередь. Панталоне уже не мог сопротивляться. Тело было чужим, подрагивало от каждого прикосновения, мышцы болели, кожа горела. Он просто лежал на боку, закрыв глаза, и позволял делать с собой всё, что захотят. Альфа лёг рядом, прижался вплотную. Очень близко. Пах его дыханием — чужим, сладковатым, навязчивым. Рука скользнула под бедро, приподняла, раскрыла. — Смотри на меня, — сказал Альфа. И когда Панталоне не открыл глаза, Альфа взял его за подбородок и сжал до хруста. — Я сказал — смотри. Панталоне открыл. В мутных от слёз глазах отражалась улыбка Альфы— мягкая, почти нежная, и от этого хотелось выть. Альфа вошёл медленно. Так медленно, что Панталоне ощущал каждое движение, каждое сантиметр, каждую секунду растяжения. Это было хуже, чем резкость. Потому что резкость можно перетерпеть. А эта медленная жестокость заставляла чувствовать всё. — Как ты дрожишь, — прошептал Альфа ему в шею. — Как сладко ты дрожишь. Ты даже не представляешь, как мы тебя хотели. Все трое. Каждую ночь. Он двигался плавно, глубоко, и каждое движение сопровождалось шёпотом: — Теперь ты не уйдёшь. Теперь ты всегда с нами. — Ты наш. — Навсегда. Панталоне плакал молча. Слёзы катились по щекам, стекали на подушку. Он не мог их остановить — как не мог остановить ни одного их движения, ни одного слова, ни одного прикосновения. Когда Альфа кончил, он не вышел. Остался внутри, обнял Панталоне со спины и прижал к себе, как плюшевую игрушку. — Спи, — сказал он в затылок. — Теперь мы тебя охраняем. Панталоне закрыл глаза. В комнате пахло кровью, потом и чем-то сладким — духами, которые он нанёс вчера для Зандика. Он так и не спросил, куда унесли тело. Потому что боялся ответа.