откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Илья спал в мягком, тяжёлом, массивном одеяле — из тех, что называют волшебными. Летом оно дарит заветную недвижимость телу, прижимает к матрасу, не даёт улететь душой в потолок. Зимой согревает лучше любого молока с мёдом, укутывает с головой, прячет от всего мира. Он свернулся калачиком на боку. Губы приоткрыты, носик блестит, рыжеватые ресницы едва колышутся от дыхания — собственного или чужого, уже не разобрать. Саша лежал на другом боку, но лицом к Илье. Почему-то этим зимним утром не хотелось ничего делать. Не вставать, не завтракать, не включать телефон. Просто валяться и давать организму настоящую передышку. Прокуренным лёгким — глоток свежего мурманского воздуха, пропитанного сосной и снегом. Языку — насыщенный вкус клюквы и морошки, которую вчера притащил откуда-то Гориллыч. А вечно нервным, вечно дрожащим пальцам — тепло и нежность. Такие же, как от крема «Бархатные ручки». Мама Саши пользовалась таким. А теперь — только Илюшиным «Эксайл Косметикс». Ну, разве что крем «Бархатные ручки» она так и не отпустила. Ведь Илья помогал больше с волосами, с неразберихой в голове, с чувствами, которые никак не могли уложиться. Илья забавно сморщил нос — будто он был пластилиновым человечком, которого слепила маленькая девочка. А, может, и будущая дочурка Саши. А потом сонно, приглушённо чихнул. Выгоревшая чёлка упала на глаза, кончики залезли в уши. — Будь здоров, — прошептал Саша. Хрипло ото сна, почти не разжимая губ. И в какой-то прострации — без мысли, без намерения — дотронулся кончиками пальцев до непослушных кудряшек. Провёл по ним, путаясь в прядях, и подтянул одеяло — за ночь Саша успел оттяпать его почти полностью себе. Илья помолчал. Пытался вернуть тот глубокий, прежний ритм дыхания, которым дышал до Сашиного голоса. А потом задержал его на миллисекунду, с усилием и быстро выдавив из себя мычание. На языке Ильи, который всё ещё крепко спал и хотел только объятий, это означало «спасибо». Сказанное через счастливое «ш». В Японии — через мягкое «щ». Саша тихонько улыбнулся. Одними глазами — в уголках век собрались по три тайные чёрточки, о существовании которых знала только мама, бабуля, Кира и вот этот человек, который сейчас лежал напротив и пытался проснуться. Ну, и иногда на пьянках ещё парни. Но это уже неважно. Саша пригладил одеяло на боку Ильи — коротко, почти машинально, просто чтобы прикоснуться ещё раз. А потом лениво приподнялся. Это было тяжело — свесить на деревянный пол босые ступни, сохранив корпус на краю кровати. Саша замер в этом шатком положении, закрыл глаза и просто начал дышать. Разглядывать свои бледные икры — редкое зрелище. Обычно на ногах красовались синяки-соцветия, похожие на сирень, которую мама ставила в вазу по весне. А сейчас — чистая кожа, ни одного пятна. Снизу доносились чьи-то шаги. Не толпы — одного человека. Может, Лёша спросонья пошёл искать свою футболку «Дальнобойщик». Хотя все и так знали, что она под Парадеевым. Может, Данила решил пожарить яичницу — вчера он обещал, что угостит всех своей фирменной глазуньей с беконом. Всё это было неважным. Слишком далёким. Как будто чужой жизнью по телевизору с выключенным звуком. Телефон доставать не хотелось. Спускаться вниз — тем более. Поэтому Саша принял единственно правильное решение: зайти в ванную и осмотреть своё опухшее от непривычно долгого сна лицо. На удивление — в зеркале над раковиной с холодной подсветкой — Саша не ужаснулся. Даже обрадовался. Кожа приобрела здоровый оттенок, стала гладкой, как у младенца. Морщинка на переносице — та, что появлялась, когда он слишком долго думал или слишком долго молчал — словно разгладилась за этот отпуск. Чёрные точки исчезли, смытые ледниковой водой из-под крана. Саша подумал: сможет ли он когда-нибудь засиять ярче, чем Илья? Сможет ли хотя бы поравняться с его модельной внешностью, с этим лицом, которое хочется рассматривать Бесконечность? Удивительно, как Илью — с его редчайшим характером, буквально одним на миллион, и этой невинной, почти детской внешностью — ещё не нарисовали в фреске калининградских соборов. Не причислили к лику святых. Саша пощупал щетинистый подбородок, повертелся в зеркале, стукнул о стеклянный стакан зубной щёткой. Звук получился хлёстким — но почему-то уютным. Пока он чистил зубы, Илья сильнее прижался к подушке. Наверное, никто — кроме светлого неба и этих бревенчатых стен — не заметил, как он магнитом потянулся на Сашину сторону. Это было приятно до колючек в пальцах: аура близкого человека, оставшаяся запахом и уходящим полем тепла на когда-то чистой, пустой простыне. Подушка, к которой так жался Илья, пахла таёжными лесными ягодами, листьями мяты с каплями росы и бергамотовым «Эрл Греем» — из пакетиков, которые Саша привозил откуда-то и щедро раздаривал всем, кто заходил в гости. Илья распрямил плечи, потянулся — но пальцы всё равно тянулись к постельному белью. Он ни за что и никому не отдал бы его в стирку. Это стало бы самым корыстным преступлением! — и выглядел точь-в-точь как кот, объевшийся сметаны. Довольный. Сытый. Домашний. Саша сплюнул мятную пасту, умылся холодной водой — в их кране она была какой-то слишком мягкой, кристально чистой, не то что в Москве. Вытер лицо полотенцем и поднял глаза. И замер. За зеркалом, аккуратной стопочкой, лежали несколько палеток. Из-за холодной подсветки их не было видно сразу — они сливались с белой плиткой, прятались в тени. Саша нахмурился — не задумчиво, как обычно, — и потрогал узоры кончиками пальцев. На одной мини-палетке были выгравированы шестиконечные снежинки, снеговики с морковками и сани с оленями в красных чунях. На второй — звёздочки всех мыслимых цветов, изящная ветка сакуры с бархатными лепестками, какая-то модная фраза на японском. Саша покрутил их в руке. В память постепенно начали возвращаться размытые образы. Чей-то громкий смех. Восторженные хлопки. Жгучий спирт с привкусом черники. Рука Ильи, тянущая наверх и одновременно держащая эти чёртовы палетки. И одна-единственная фраза, чётко сохранившаяся в сознании, будто скопированная на белый диск с разноцветными разводами: «Завтра обязательно накрасим друг друга!». Саша задумчиво смотрел в никуда. А потом перевёл взгляд на дверной проём — туда, где на расстоянии десяти метров спал один солнечный дурашка. Он так и стоял, сжимая в пальцах палетки. Хотел запомнить — как смята постель. Как Илья уже вроде и не спал — а одевался там, в темноте. Как уходил призраком молча — не здороваясь, не прощаясь. В этом не было ничего плохого. Саша знал Илью достаточно давно, чтобы не обижаться. В такие моменты ему просто надо было проснуться — по-настоящему, а не телом. Выпить жасминовый чай. Поклевать носом в кружку. И только потом взаимодействовать с живым миром. Но иногда, в особенно тихие, одинокие и тоскливые утра, Саша кричал мысленно в спину этому дураку. Кричал беззвучно, зажмурившись, вдавливаясь в подушку: «Ну куда ты уходишь! Посиди со мной! Поговори со мной!». Он никогда не скажет это вслух. Никогда. В такие моменты — тихие и страшные, когда комната кажется слишком большой, а одеяло — слишком холодным — Саша думал, что их роман о любви дописан. И не хватает лишь пары слов, которых никто из них не произнесёт. Подсветка зеркала погасла — так же тихо и молча, как когда-то давно зажглась. Саша задрал голову, посмотрел на потухшие лампочки и глубоко вздохнул. По душе разлилось обманчивое спокойствие — то ли тихое смирение, то ли облегчение. Или и то и другое одновременно. Палетки он оставил за зеркалом — пусть лежат. А сам вернулся в ещё тёплую постель, накрылся одеялом с головой и включил телевизор. В их комнате он был маленьким, шипящим, почти советским. Кнопка «Переключить» вдавливалась в подушечку пальца с мягким, успокаивающим усилием — так гладят кота, который урчит и не хочет уходить. Экран мигал, переливался синим, переключая каналы. Цифровое изображение заторможенно сменялось одно на другое. Но когда в комнату вошёл Илья, многоточия загрузки испарились. — Останови музыку, — посмеялся хрипло Илья, кивая на включённый Муз-ТВ, где под фонограмму отплясывали какие-то девчонки в блёстках и латексе. Саша послушно переключил. Экран моргнул, и безликая попса исчезла. — Ты не видел мою зубную щётку? — Илья вытер лицо краем полотенца, оставшись в одной футболке и домашних штанах. Саша сморгнул. Чистой воды осознание пришло мгновенно — вместе с привкусом мятной пасты на губах. — Видел, — сказал он, виновато улыбаясь. — И, походу, ей и почистил зубы. Щёки порозовели — не от смущения даже, а от того, как легко это вылетело. Как будто не было ничего удивительного в том, чтобы перепутать свои вещи с его. Как будто это происходило каждый день. Илья хмыкнул. Склонил голову набок, рассматривая Сашино лицо — покаянное, но без капли сожаления. — Тогда жди. Я ещё отомщу тебе! — Он сморщил нос, нахмурил брови и погрозил кулаком. Ему не хватало лишь двух чёрточек над глазами — таких, что рисовали в старых комиксах разгневанным персонажам. Саша фыркнул в одеяло. Илья прошлёпал в ванную босиком по бревенчатому полу. Дверь не закрыл до конца. Оставил щель — узкую, в ладонь, — и сквозь неё тянуло теплом и паром. В ванной было лишь одно маленькое окошко, не способное пропустить достаточно кислорода с озоном. Ну, чего таить. Илья доверял Саше всё. Даже свою жизнь. Поиски интересного канала кончились ничем. Саша настолько отчаялся, что остановился на детском канале — что-то вроде «Карусели», но с советским наследием. По экрану плыли старые заставки, тёплые и узнаваемые. Он убрал пульт на тумбочку, устроился поудобнее — так, что голова утонула в подушке, — и прикрыл веки, доверившись слуху. Звуки были приглушёнными и успокаивающими. Хлопали крышки лосьонов для бритья. Шумела вода в ванной — то громче, то тише. Шипел телевизор. За окном — предвечерняя тишь. Где-то далеко лаяла собака. И едва слышно шаркало одеяло — то ли от сквозняка, то ли от дыхания. Всё это разморило Сашу до дрёмы. Не сна — промежуточного состояния, когда тело уже отключилось, а разум ещё блуждает где-то между явью и воспоминаниями. Через какое-то время — минуту, десять, час — шарканье стало громче. А потом он почувствовал чьё-то присутствие рядом. Тёплое. Свое. — О, Сань, — Илья пощекотал кончиком мизинца его нос. Саша фыркнул, дёрнулся и нехотя открыл глаза. — Смотри, это же ты! Илья показал пальцем на телевизор. Саша тихонько подвинул голову — так, что макушка теперь лежала под Ильиной подмышкой, прижатая к боку, как котёнок к матери. Сощурился и уставился на экран. Там, в холодных оттенках — белый, голубой, глубокий синий — плыла заставка «Союзмультфильма». Серые, шипящие мошки танцевали на краях экрана, придавая картинке налёт древности и почти забытой нежности. А потом появился он. Умка. Маленький белый медвежонок. Тот, кто живёт в заполярной берлоге с мамой. Тот, кто не боится снега и вьюги. Тот, кто ждёт. Саша снова фыркнул — на этот раз громче. — Почему я? — буркнул он в одеяло, которое натянул до самого носа. И придвинулся ближе к Илье — так, что теперь они касались бёдрами, плечами, дыханием. Илья опустил глаза на эту лохматую чёрную макушку. Тонкие пряди торчали в разные стороны, путались, падали на лоб. Он приобнял Сашу — осторожно, почти невесомо, — обхватил в полукруг его плечи и оставил ладонь на боку. — Не знаю, — сказал он тихо. — Просто мне так кажется. Его голос стал мягче — все мысли вдруг стянулись в одну маленькую, горячую точку, туда, где пальцы двигались влево-вправо по складкам одеяла. Туда-сюда. Туда-сюда. Этот вечер напомнил Илье те, что он проводил с Каролиной. Они тоже валялись вот так, смотрели что попало и обнимались, пока за окном темнело. Только Каролина была меньше, пахла цветами и чем-то простым, домашним. С ней было хорошо — ровно, спокойно, предсказуемо. И Илья правда хотел прожить с ней всю жизнь. Возвращаться каждый вечер в квартиру, где горит свет и ждёт её ужин. С Сашей было по-другому. Он был сложнее. Тяжелее. Непредсказуемей — как погода в Мурманске. И оттого — многогранней. С ним никогда не было скучно — из-за чего-то вечно нового, переосмысленного, вывернутого наизнанку. С ним Илья чувствовал себя живым. Настоящим. Будто только Саше он мог признаться в чём-то постыдном. Открыться так, как не открывался ни матери, ни Каролине, ни парням. Мама бы всплеснула руками и начала переживать. Каролина бы посерьёзнела и принялась успокаивать. А Саша просто был. Он смотрел на него долго — иногда целый час в машине, за который они обменивались лишь одной фразой. И эта фраза отражалась током, рикошетила по спинному мозгу и заставляла сердце делать лишний оборот вокруг Солнца. На экране всё ещё баловались двое. Полярный медвежонок и улыбчивый мальчишка в шапке. Они играли в снежки, ловили рыбу, смотрели на звёзды и, кажется, не знали, что когда-нибудь им придётся расстаться. Илья продолжал водить пальцами по одеялу — медленно, почти гипнотически, выводя хрустальные узоры, как метель на окне. Он хотел запомнить этот момент. Запомнить, как падает снег. Он слегка обернулся к окну. За стеклом, в сгущающихся сумерках, медленней обычного падал снег. Крупные хлопья кружились в воздухе, не спеша касаться земли. Будто тоже хотели продлить этот вечер. Илья словно и был здесь — в кровати, обнимал близкого человека. Но в то же время его душа по комнате бродила обнажённой, не находя себе места. Сердце подскакивало, как камешки в рогатке, — уже чувствуя эхо нового дня. Того, который начнётся без Ильи. Саша сопел под его подмышкой — ровно, тепло, почти младенчески. Илья хотел было напомнить ему, что вообще-то они должны накрасить друг друга!.. Но в голове зазвучал чужой голос — Сашин, просящий, выдохнутый в подушку много дней назад: «Не буди меня. Освободи меня». Илья улыбнулся своим мыслям и сморгнул странную влагу — просто от сухости глаз, конечно. Потянулся к принесённым палеткам. Пальцы нашли их на тумбочке почти вслепую. С робким щелчком он открыл снежную. Внутри, в маленьких квадратиках, замерли оттенки синего — от почти прозрачного, как лёд на Баренцевом море, до глубокого, как ночное небо над Мурманском. Илья осторожно коснулся гладкой текстуры, набрал немного на подушечку мизинца. И начал красить. Он аккуратно стучал по Сашиным векам — едва касаясь, боясь надавить сильнее, чем нужно. Тени ложились мягко, почти невесомо. Ресницы под ними дрожали. Саша жалобно выгнул брови, будто пугаясь страшного сна. Илья прикрыл его лоб и макушку оставшейся ладонью — широко, по-хозяйски — и принялся успокаивающе поглаживать. Так же, как делал это с напуганной Аричкой, когда та забивалась под кресло от грозы. Сашино дыхание выровнялось. Илья продолжал. Красил глаза — такие красивые, такие родные, сейчас скрытые от всего мира. В этом что-то было. Милое. Интимное. Странное — но красивое. Как если бы ты заштриховывал пустой лист, чтобы потом вдруг увидеть на нём собственный портрет. Чего-то не хватало. В Сашиной палетке были ещё серебристые блёстки. Илья добавил их — и глаза под веками засветились, как диско-шар на новогодней дискотеке, которую они снимали пару лет назад. Он немного подумал, открыл вторую палетку и набрал оттуда ярко-лимонных, крупных, почти дерзких. Они сыпались с безымянного, падали на щёки, на скулы, на переносицу. Но Илья успел их нанести — и в космосе Саши вдруг засияли звёзды. Маленькие, лимонные, безумно красивые. Он замер, рассматривая своё творение. Саша лежал с закрытыми глазами — блёстки мерцали даже в полумраке, даже сквозь приспущенные веки. Он походил на что-то мифическое. На пришельца из другого измерения. На того, кто однажды упадёт на Землю и забудет, зачем прилетел. Потом Илья приступил к себе. Он работал быстро — с Каролиной они иногда баловались такой ерундой, и руки помнили, что делать. Розоватые тени легли на веки мягкой дымкой. Чёрные блёстки из Сашиной палетки рассыпались по скулам, зацепились за ресницы, упали на щёки. Илья мельком подумал, откуда они вообще взялись — может, выиграли в какой-то местной лотерее? Неважно. Он осмотрел себя на фронтальную камеру телефона — повертел головой, сощурился, оценил. Неплохо. Но Саша тут же прижался к нему сильнее — чуть дрожа, привыкший к тёплой руке на боку, потерявшийся без неё. Илья хмыкнул и вернул ладонь на место. На законное. На своё. Он улыбнулся в камеру — по-домашнему тепло, кротко. Экран моргнул чёрным и сохранил этот миг навсегда. «Пусть останется на память», — подумал Илья. Он представил, как распечатает фото и повесит в укромном месте. На их кухне — например, в укромном уголке, под навесным шкафом со сладостями. Чтобы каждый раз, заходя за чаем, видеть это. Видеть их. Блёстки, обнимашки и почти несуществующий катарсис. Он отложил телефон на тумбочку и уставился в экран. Там уже крутили новый мультик — про каких-то зверят, которые искали лето. Саша, по-дурацки накрашенный, всё сопел. А Илья думал: пора бы заканчивать этот спектакль. С непрофессиональными, но такими откровенными актёрами. И ставить Happy End.