откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Их провожало чистое, бледно-голубое небо. Оно было свободным — птицы в нём летали треугольником, стаей, семьёй. Илья смотрел на них через тонированное стекло такси и думал: вот умеют же. Умеют держаться вместе, когда надо лететь. Тяжело было отпускать это место. Деревянный дом с берёзовыми вениками и банными маслами, где полы скрипели под каждым шагом, а по утрам пахло ягодным пуншем и эвкалиптом. Балкон, на котором они курили и молчали, и самая страшная ночь в их жизни, когда лёд треснул под ногами. Всё это оставалось здесь. В снегах. В памяти. В тех редких, пока ещё ярких и живых фотографиях. Небольшие, разноцветные чемоданчики парни помещали в разные такси. Через три часа должны были встретиться в аэропорту. Закладывали время специально — как обычно Лёша засядет в какой-нибудь кафешке или магазине одежды, а Парадеев будет терпеливо ждать. Илья помнил этот ритуал — и почему-то сегодня он казался особенно тяжёлым. Будто каждый шаг от дома к машине отнимал что-то важное. Дорога была недлинной, но неудобной от слова «совсем»: ямы, полное отсутствие асфальта, пушистый снег, который хрустел под колёсами и залетал в открытые окна. Илья и Саша, конечно же, совсем случайно оказались вдвоём в чёрном «Мерседес-Бенц». Водитель, пожилой мужчина с седыми висками и молчаливым лицом, только хмыкнул, когда они загрузили вещи, и больше не проронил ни слова. На душе не скребли мелкие котята — скорее, взрослые кошки смиренно, но на самом деле разочарованно оставляли Мурманск позади. Они были разочарованы в самих себе. Что не остались чуть подольше. Что выбрали такую работу, которая не ждёт. Что снова промолчали. Дверца со стороны Саши тихо хлопнула — мягко, почти ласково. Машина робко тронулась, будто не хотела уезжать. Илья тут же закрыл шторку, разделявшую водителя и пассажиров, и откинулся на сиденье. Кожа под головой была холодной, пахло чем-то искусственным, неживым — не то что в доме, где пахло деревом и дымом. Он начал медленно выдыхать. Размеренно. С усилием. Саша, почти не поворачивая головы, смотрел в окошко. На улице едва заметно начинало вечереть — небо темнело с краёв, как старая фотография. Ультрамариновый лёд с шифоновыми звёздчатыми трещинами вдали казался зловещим. Ермолаев рефлекторно сглотнул комок паники, сморгнул, прогоняя плохое. Лёгкие сжались, словно вот-вот губы должны были приоткрыться, и с них сорвалось бы что-то важное. Но тут же разжались, давая нормально вздохнуть. Саша почувствовал, как язык прилипает к нёбу. Илья прикрыл веки, оставив ладони на груди — поверх кофты, поверх места, где сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвёт. Саша аккуратно посмотрел на него — боялся, что заметит. Он казался вполне спокойным. Расслабленным почти. Но Саша видел, как он неосознанно сжимает ткань в кулак, снова разжимает, снова сжимает. — Спасибо, — изо рта вышло невидимое облачко пара и неслышный хрип. Саша тихо прокашлялся, чувствуя, как горло саднит от напряжения. — Спасибо, что спас меня. Илья полежал ещё минуту, пытаясь понять, на самом ли деле Саша сказал это. Подумал, может, это ветер за окном, может, сон, который снится наяву. Потом задумался, а ему ли он это адресовал — может, тому водителю с седыми висками, может, самому себе. Но потом перестал мяться и трусить. Он открыл глаза. Шея совершила микродвижение — совсем маленькое, почти незаметное, — и теперь Илья видел Сашу: его вечно подрагивающие кончики пальцев, лезущую в глаза обсидиановую чёлку, глаза, которых Илья никогда больше ни у кого не встретит. Кому-то Саша казался далёкой, отстранённой, странной загадкой — неприступной скалой, к которой не подобраться. Илья, наверное, так тоже когда-то думал. Сейчас Саша был открытой книгой — с пугливыми глазами, которые бегали по резиновым коврикам снизу, которые стыдились таких болезненно-искренних слов. Он был таким родным, что рёбра распирало от нежных, добрых чувств, которые невольно испытывало сердце Ильи. Уголки губ дрогнули. Сначала у Саши — растерянно, почти испуганно. Потом у Ильи — теплее, увереннее. Лёд между ними треснул — не тот, под которым они тонули, а тот, что вырос за месяцы молчания и невысказанных слов. — Спасибо, что дождался, — сказал Илья. Тихо, по-доброму, почти невинно. Они мило улыбнулись друг другу — и почти сразу отвернулись. Так долго быть откровенным не получалось. Илья снова закрыл глаза, а Саша уставился в окно, на убегающий снег. Но теперь между ними было тепло — такое, что не спутаешь ни с чем.

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Илья помнит, что потом были самолёты. Очень много: кто-то только начинал свой путь, кто-то, наоборот, вот-вот возвращался на твёрдую, ровную землю; а кто-то был в промежуточном состоянии — между небом и землёй. Аэропорт встретил их запахом кофе и чужого парфюма, эскалаторами, которые вечно спешили куда-то, и голосами из громкоговорителей — чужими, безликими, равнодушными. Было много стаканчиков кофе — эспрессо, американо, капучино с корицей, которую Саша вечно стряхивал с пены. Были шутки и разговоры — ни о чём и обо всём сразу. Даже не вспомнишь, о чём они были, просто Илья помнит, как их губы изгибались в улыбках, а собственный рот болел уже от слов и активной мимики. Были пересадки, бесконечные очереди на регистрацию, вечно убегающие табло, на которые Саша смотрел с таким ужасом, будто там горело не время вылета, а приговор. Да, ещё были переживания. Когда выдали посадочные талоны, и Саша заметил, чьи руки их держат. Увидел свою бледность — вампирскую, выделяющуюся здесь, в этом людном месте, в неком лобби игры под названием «Жизнь». Илья заметил, как задрожали его пальцы. Он не планировал этого — но рука сама потянулась на спину Саши. Легла между лопаток. Вверх-вниз. Медленно. Уверенно. А в животе всё переворачивалось, и Илья не знал, от страха перед полётом или от того, как Саша подался назад, доверяя этому касанию. Был ветер. Холодный, приморский, приятный — им невозможно было надышаться. Смесь чистого озона, кислорода и азота будоражила душу, заставляла вдыхать глубже, чем нужно. Илья стоял на трапе и смотрел на окрестности такого любимого и уже до слёз далёкого Мурманска. Город, где они были — не «они», а просто двое парней с чемоданами. Город, где снег не таял даже в мыслях. Он ровно повернул голову, твёрдо шагнул наверх — лишь бы не остановиться, лишь бы не передумать. Своё место нашли у иллюминатора. Данила сказал, что они через три ряда сзади, и Илья кивнул, не оборачиваясь. Саша думал о том, как не уронить рюкзак — внутри были палетки с блёстками, которые так с ними и остались. — Давай ты к окну, — предложил он, принимая у Саши рюкзак и закидывая наверх. — Ты уверен? — Саша округлил свои большие, голубые глаза. В них было что-то детское, беззащитное, от чего у Ильи заныло в груди. Илья даже не посмотрел на его лицо — боялся, что не выдержит. Просто пробормотал «Да-да, садись уже» и мягко подтолкнул к сиденью. Его ладонь задержалась на талии Саши на секунду дольше, чем нужно. Илья убрал её, сжал в кулак и спрятал в карман. Оставались считанные секунды. Илья написал Каролине: вылетают, Саша так и не поборол боязнь турбулентности, надо будет помочь. Девушка прислала грустных котов и согласилась. Написала, что у них холодно, и если увидит парня без шапки — домой не пустит. Илья дежурно отписался ещё парочкой фраз, напомнил, что любит её, и включил авиарежим. — Ты хоть Кире написал, что жив-здоров? — повернул к нему голову Илья. Саша моргнул заторможенно — медленно, как после долгого сна. Илья грустно улыбнулся. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, который забыл о мире за пределами их двоих. — Каролина напишет ей, — сказал Илья. И положил руку на общий подлокотник. Не на плечо, не на колено — на подлокотник. Там, где их пальцы могли встретиться, если бы захотели. И начал свои волшебные поглаживания — большим пальцем по тыльной стороне Сашиной ладони, едва касаясь. Наверное, ничего волшебного в них не было. Но отвлекали они Сашу всегда. Ермолаев выдохнул — медленно, протяжно, как выдыхают, когда перестаёшь тонуть. Колёсики покатились, весь длинный самолёт начал движение. Всё происходило затянуто, как в замедленной съёмке — но вспоминались отдельные секунды: как закладывает уши, как пространство под ногами проносится молниеносно, как что-то внутри набухает, не находя выхода. Илья вдавливал большой палец в Сашино запястье, остальными пальцами массируя кожу по бокам. Он чувствовал, как Саша весь сжимается — плечи поднимаются к ушам, пальцы впиваются в подлокотник. И было истинным облегчением чувствовать, как тот выдыхает по-уставшему, как напряжение уходит, как он расслабляется под его рукой. Саша положил голову ему на плечо. Тяжело. Доверчиво. Илья почувствовал тепло даже через две кофты. — Ты молодец, Сань, — сказал Илья так, чтобы никто, кроме них, этого не услышал. Почти губами в макушку. Сашин запах — шампунь, дым, что-то своё, родное — ударил в нос, и Илья закрыл глаза. Саша прикрыл веки, слегка зажмурился и пытался вернуть ровное дыхание. Сверху послышалось глубокое, размеренное дыхание — и Саша понял, что Илья задремал. Так быстро. Словно никогда не мучился от бессонницы и бесконечных мыслей. Саша улыбнулся сам себе, радуясь, что зафиксировал хотя бы один случай, когда у Ильи получилось. Он верил, что у Ильи получится. Получится всё — выспаться, забыть, начать заново, быть счастливым. Они вальсировали по небу — в последний раз в этом сезоне. А дальше была весна. Страстная, обычно возвращающая к жизни, но и неизвестная, непонятная. Та, которую боялись оба — просто не говорили вслух. Саша заглядывал в окошко — всё было в снегу и облачной, полупрозрачной вате. Илья спал, его дыхание щекотало макушку. Саша вновь притёрся к его плечу щекой — и почувствовал лишь ускользающее тепло. Будто чем дальше они улетали от Мурманска, тем слабее оно становилось. Будто самолёт разрезал не только воздух, но и нить, которая держала их вместе эти дни. Саша уже мысленно ушёл. Он задумывался ненароком: а не напрасно ли его нашёл тогда Илья? Не зря ли он успел? Может, лучше было бы остаться подо льдом — не видеть этого тепла, не знать, как пахнут чужие волосы, не привыкать? Становилось холодно. Может, окно было недостаточно хорошо прибито гвоздями и пропускало воздух — ветер с ледников и айсбергов Баренцева моря? А может, это внутри него самого разрасталась пустота, которую ничем не заполнить. Но постепенно привыкаешь к небу. К пустоте. К тому, что его нет рядом. К тому, что вы снова просто друзья. Саша смотрел в окно — там, за иллюминатором, снег уже не сверкал, а таял, превращался в грязную кашу на подмосковных полях. Илья спал, уткнувшись носом в Сашины волосы — что вечно торчали дыбом после душа. Тяжёлый, расслабленный, совсем близко — так, что можно было дышать его запахом. Саша смотрел на его отражение — уставшее, беззащитное, почти чужое в этом искусственном свете салона. «Мы только что пережили нечто, — думал он, и пальцы на подлокотнике сами сжимались в кулак. — Лёд. Страх. Твои руки на моём теле. А теперь вернёмся домой и будем делать вид, что ничего не было?». Он не знал, плакать или просто закрыть глаза. Вязко, очень вязко было в болоте собственных мыслей. Невозможно было жить так, если был сам с собой не в ладу. Саше казалось, что он ушёл уже навсегда — туда, в то утро, в тот лёд, в те блёстки на щеках. Хоть и не знал, может ли этот сон быть вечным. Наверное, всё-таки нет. Сердце выстукивало образцово-показательный ритм. Кардиологи разводили руками, говоря: психология. А Саша чувствовал, что нет, не она это. А привыкание. К небу. К его плечу. К тому, что когда-нибудь это закончится.