откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

На выходе из клуба их встретила зияющая пустота в проломе мироздания. Она отдавала холодом, дрожащим на потных ключицах. Асфальт под ногами был сухим и раскалённым за день — но сейчас, в сумеречные часы, он отдавал накопленный жар обратно в небо, и от этого воздух казался спрессованным в вакуумные плиты. Илья чувствовал, как его, словно плюшевого медвежонка, набили ватой и синтепоном. Мягким изнутри, мягким снаружи. Ноги стали пружинами, из которых делают игрушечных монстров в дешёвых фильмах ужасов. Они гнулись не туда, куда надо. Он споткнулся о порожек — высокий, железный, с облупившейся краской — и уже полетел носом в сухой асфальт, но в последний момент Саша крепко перехватил его. Пальцы впились в предплечье чуть выше локтя, где кожа тоньше и пульс бьётся ближе к поверхности. — Осторожно, — сказал он зло на автомате, а сердце в этот момент замерло. Илья тяжело и медленно выпрямился, как робот с севшими батарейками. Смотрел на Сашу с улыбкой, пытаясь ободрить. Эта улыбка была приклеена двусторонним скотчем, суперклеем для обуви, сосновой смолой. Саша боялся, что он будет улыбаться даже когда мир рухнет и погребёт их обоих под своими обломками. Поняв, что тот в глубокой прострации — взгляд отсутствующий, зрачки расширены до размера монет, — Саша, не переставая придерживать, залез проворно в карман его джинс. Надо купить воды. Ближайший алкомаркет светился неоном в трёх шагах — через парковку, мимо бензиновой лужи, застывшей как зеркало с бликами от радуги. Обшарил два передних — пусто. Только ключи от номера в отеле да скомканная бумажка с чьим-то номером. Илья улыбался, быстро-быстро дыша — грудная клетка ходила ходуном, как кузнечные мехи. Залез в задние. И нашёл. Кошелёк. Кожаный, потёртый на сгибах, с выцветшей монограммой. Со всеми кредитками, с водительским удостоверением, с их фотографией, с тысячей дирхам и долларов, с... Фотография? Тело парализовалось, замерло в одном положении и разучилось функционировать. Под холодным, бирюзовым, неоновым указателем соседнего отеля глаза Саши приобрели топазный оттенок — капельный, минеральный, природный. Он смотрел на себя. С бритым виском и чёрными очками. С карамельными прядями, что выгорели у Ильи на солнце почти до медового. С бургером, который они зажали с двух сторон, с их дурацкими счастливыми лицами. Он подумал: как всё-таки похожи их носы. А, может, Лёша когда-то записал песню про них? Не про Акулич, не про Парадеева — а именно про их глаза, которые почему-то никогда не врали? Он пригладил загнутый уголок взмокшей подушечкой большого пальца. Край фотографии был острым — мог бы разрезать кожу. Мог бы выпросить скупую мужскую слезу, которую он не плакал уже много лет. А потом Ермолаев почувствовал движение слева. С боку, который он придерживал, но, видимо, недостаточно хорошо. Рука ослабла. Внимание рассеялось. Кошелёк выскользнул из пальцев, упал на землю с глухим шлепком. И следом — тяжело, всем телом — рухнул Илья. Глаза страшно закатилисьс обнажая безжизненные белки. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. Саша забыл всё, что было между ними до этого момента. Всё, что могло быть после. Забыл среди странных, тошнотворно откровенных снов, в которых он иногда позволял себе тонуть. — Блять, Илья! — вырвалось фальцетом, ломающим голос на полуслове. Он поймал парня за плечи — руками, которые вдруг перестали дрожать, обрели сталь и уверенность — и с трудом посадил на бордюр. На шершавый бетонный блок, отделяющий парковку от дороги. Реальность бурлила неоном. По синеватым венам, по бирюзовой глади в висках, по беспокойному морю в груди. Вокруг разжигались костры отчаяния один за другим — Саша не успевал их сосчитать. Город жил своей жизнью, абсолютно равнодушный к ним двоим. Илья сжался в комок. В позу эмбриона — колени подтянуты к груди, руки обхватывают голени. Саша пытался мягко, безболезненно положить его на асфальт — распрямить, освободить дыхание. Голова поддалась не сразу — затылок был тяжёлым и горячим. «Если потерял сознание, надо обеспечить нормальный кровоток к мозгу», — пронеслось где-то на периферии из старой памятки по первой помощи. В кармане шуршала пачка сигарет — Саша мечтал скурить её до последней прямо сейчас. Но пальцы не слушались. Он не мог оторвать руки от Ильи. — Илюх, — хлопал его по щекам. Аккуратно, боясь сделать больно, но настойчиво, чтобы привести в чувства. — Илюш, давай, просыпайся. Пожалуйста. Жалко. Как писк бездомного котёнка в подворотне. Как единственный звук, на который способен человек, у которого отняли всё. Саша сидел перед ним на коленях. Прямо на асфальте, не стыдясь людей, которые могли пройти мимо. Не стыдясь себя. Не стыдясь того, что чувствует к нему. Впервые в жизни он осознал, как страшно терять крупицы жизни самого родного человека. Самого близкого. Того, ради которого готов разбиться в лепёшку. Грудь Ильи шла ходуном — рывками и судорожно. Ямка между ключицами вдавливалась и поднималась, вдавливалась и поднималась. Саша не знал, было ли ему больно физически. Но боль от страха потери была сильнее. Илья впервые не выглядел как Илья. Всегда — весёлый, улыбчивый, бесконечно добрый, как бывает только в детских сказках, которые читают на ночь. Сейчас — пустой, разбитый, абсолютно беспомощный. Как игрушки, которые дети отрывают от сердца и выбрасывают, потому что они сломаны и их нельзя починить. Саша боялся осознавать свою ответственность за этого уязвимого человека. Слишком тяжело. Слишком страшно. По краюшке крыш небоскрёбов он слышал силуэты, видел голоса. Органы чувств разом отказали — выстроили иллюзии, пустой и жестокий театр, где главный актёр лежит на бетоне и не дышит. Илья замычал. Раскрыл рот в попытке глотнуть чистого воздуха — не того, прокуренного и спрессованного, а настоящего, с озоном и прохладой пустыни. Брови жалко выгнулись, как у побитого щенка. Из-под ресниц потекла горячая влага. Слёзы смешивались с потом, стекали по вискам, падали на асфальт. — Илюш, покажи, где болит, — Саша не замечал, как касается его мочки уха. Пальцы дрожали крупно, противно, как в лихорадке. Он был на взводе. Илья протестующе мотал головой. Не болит там, где можно показать пальцем. Болит везде. Саша понял. Потому что они наверное, всё-таки были родственными душами. Или кем-то ещё, для кого не придумали названия. Он не знал, в какой момент сменил себя на Илью. Когда перестал принадлежать себе и начал принадлежать ему. Но сейчас, глядя на бледное, безжизненное лицо, хотел рыдать от того, что Илья умирает на его руках. — Дыши, — шептал он загнанно. Ермолаев впервые в жизни позволял себе быть настолько голым душой. — Просто дыши. Слушай меня. Он набрал воздух в лёгкие — шумно, так, чтобы слышал весь этот проклятый мир. И громко выдохнул ему в ухо, как счётчик Гейгера, зашкаливающий от радиации. — Повторяй за мной. Это просто. Он дышал ему в лицо. В раскрытые, ничего не видящие глаза. В приоткрытые, синеющие губы. Мышцы живота Ильи перекатывались под тонкой тканью футболки — дёргались, сокращались, не слушались. Грудная клетка вздымалась и тряслась, как при пневмонии. Созвездия из наркотических пилюль горели на кострах отчаяния. Саша не позволял себе думать, что именно спровоцировало организм — жара, обезвоживание, этот чёртов дым, который он сам курил и не замечал. Руки дрожали в запястьях. Изнутри, где ломили кости. Но Саша не мог показывать слабину — это была слишком непозволительная роскошь для них обоих. Илья пытался сконцентрироваться на голосе, который звал его из темноты. А потом резко раскрыл глаза — как после долгого, мучительного кошмара, который не хочет отпускать. Рваный вздох хрипло разорвал тишину. Неоновые излучения прожгли роговицу насквозь — как джедайские мечи, как острые лезвия, как уголок фотографии, который чуть не разрезал палец. Он хотел закричать от боли, но не смог. Дыхания не хватало. — Смотри на меня, — Саша поймал его лицо в ладони почти до боли, не давая провалиться обратно в эту чёрную пустоту, из которой только что вытащил. — Вот мои глаза. А вот и ты. Зрительный контакт установился. Шаткий, неуверенный, как последний мост между двумя берегами, когда под ногами уже нет опоры, а только ледяная вода и крики чаек в пустоте. Глаза были чужими. Не его. Чья-то чужая душа заглянула по страшной ошибке в Илюшино тело и не знала, как выбраться. — Вот так, давай, — успокаивал Саша его и себя заодно. Мир рябил по краям. Как газеты, которые Саша любил кидать в мангал — края обугливались, скукоживались по-чёрному, сворачивались в трубочки, а через секунду переставали существовать, оставляя после себя только пепел, который ветер разносит по всему участку. Ермолаев с силой смаргивал очарованные звёздочки — они плясали перед глазами, мешая сосредоточиться. Но он не закрывал их. Потому что если закрыть — Илья исчезнет. — Держись за меня, — Саша дёргано взял мокрую ладонь Ильи — та была холодной, как зимняя рыба на прилавке — и прижал к своей груди. — Почувствуй. Сквозь хлопковую чёрную ткань майки — влажной насквозь, прилипшей к телу, — нервные окончания Ильи ощущали чужое сердцебиение. Тяжёлое. Почти спокойное. Не такое, как у него сейчас — рваное, паническое, готовое выскочить из грудной клетки. Он чувствовал температуру тела Саши — горячий, почти плавящийся на этом дубайском солнце, которое даже ночью не давало покоя. Текстуру — нетонкое, шершавое, влажное. И одновременно с этим что-то непонятно успокаивающее. Может, запах. Может, ритм. Может, просто знание того, что он здесь, не ушёл и не бросил. С каждым вздохом грудь Саши поднималась — шла на Илью, почти касалась его лица — а после поражённо отступала, возвращаясь на место. Илья сам не заметил, как зациклился на этом механизме, как лёгкие перестроились, подхватили чужой ритм, начали дышать так же — глубже, ровнее, спокойнее. Ермолаев прикрыл веки на секунду и снова распахнул. В голове шумело, но уже не так оглушительно. Он напряг мышцы плеч и шеи — тело слушалось плохо, как резиновое, но он заставил. Ветер дул в спину — тёплый, сухой, с запахом выхлопов и жареного мяса из соседнего кафе. Нужно развернуть Илью. Чтобы воздух шёл в лицо. Хотя бы такой, какой есть. Саша аккуратно, боясь сделать резкое движение, развернул его на бордюре — за плечи, за бёдра, как разворачивают хрупкую статуэтку, которая вот-вот рассыплется. — Кошелёк, — промямлил Илья. Еле слышно, будто из-под толщи воды. Губы не слушались, язык заплетался. Саша бегал глазами по его лицу — по посиневшим губам, по запавшим щекам, по расширенным зрачкам, — а потом мозг наконец осознал смысловую нагрузку предложения. Он тут же нагнулся, подхватил кошелёк с асфальта, сунул в задний карман джинс. — Дурак, — выдохнул он с облегчением, которое ещё не осознал. — Дыши давай. Просто дыши. Он вознёс глаза к небу — бесконечному, чёрному, с редкими серыми облаками, которые подсвечивались снизу неоном и казались призраками. Силясь найти решение. Простое, не затратное для его нервной системы. Но небо молчало. Саша положил пальцы на шею Илье — туда, где бьётся сонная артерия, — и начал считать про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пульс был. Слабый, но был. Он потрогал лоб — мокрый, липкий, покрытый испариной, которая не высыхала даже на ветру. Прохладный, но уже не ледяной. Щупал запястье — там пульс ощущался чуть лучше, бился где-то глубоко, под тонкой кожей, испещрённой голубыми венами. Саша надеялся, что хотя бы эта иллюзия контроля его успокоит. Мимо проходили десятки людей. В пёстрых рубашках, в шортах, в панамах и бейсболках. Кто-то смеялся, кто-то спорил по телефону, кто-то просто шёл, уставившись в экран. Всем было плевать. Рядом прошла девушка в мини-юбке и с почти полной бутылкой воды в руке — оеа собиралась выкинуть остатки в ближайшую урну. Саша закрыл уши Илье — ладонями, крепко, как закрывают ребёнку перед грозой — и крикнул на английском. Громко, чтобы перекрыть шум улицы. Она даже не дёрнулась. Только медленно повернула голову — волосы качнулись, открывая плечо с загорелой кожей — высокомерно смерила их взглядом. Она кинула бутылку, как подачку бездомному псу. Почти не глядя, почти с брезгливостью. Остатки воды расплескались в воздухе, сверкнули в неоне. Саша кое-как поймал её — пальцы скользили по мокрому пластику, но он удержал и протянул Илье. Тот пил маленькими глотками — губы дрожали, вода стекала по подбородку, капала на футболку. Саша забрал бутылку, вылил немного на пальцы — и начал смачивать его губы, щёки, лоб. Водил влажными кончиками по сухой, обветренной коже. Водил и шептал что-то бессвязное. Найдя ключи от машины — в заднем кармане, под кошельком — Саша сунул их в зубы, набрал больше воздуха в лёгкие и подхватил Илью под мышки. Тяжело. Ноги парня волочились по асфальту, кроссовки оставляли пыльные следы на сухой, раскалённой поверхности. Саша начал идти медленно. Короткими шажками, чтобы не споткнуться самому, не уронить его, не потерять равновесие. Илья повис на нём и замычал что-то нечленораздельно. Потом попытался слабо оттолкнуть. Саша не обращал внимания. Сейчас было главное — донести и откинуть сиденье почти горизонтально, чтобы кровь отливала от головы не так резко. Он пристегнул ремень — аккуратно, не задевая шею, не сдавливая грудь. Саша сел за руль. Илья всегда водил агрессивно. С вызовом, с довольным смехом, с рукой на бедре пассажира, которая то сжималась, то расслаблялась в такт скорости. Он вжимал педаль в пол, переключал передачи резко, красиво, с хрустом. Он чувствовал машину как продолжение своего тела — и Саша завидовал этому, глядя на него из пассажирского кресла. Саша был другим. Его стиль — плавный газ, мягкое торможение, никаких резких движений. Он вёл машину так, будто вёз самого хрупкого человека в своей жизни. Что, в общем-то, было правдой. Он знал: одно резкое движение, и Илью вывернет. Он ударится головой о панель, или зайдётся в новом приступе паники, или просто выключится — и не проснётся. Саша не хотел проверять. Руки на десять и два. Взгляд в зеркала каждые три секунды. Педаль газа — едва нажата, как будто под ней яйцо, которое нельзя раздавить. Он вёл медленнее, чем обычно, и это было странно — чувствовать себя черепахой среди спорткаров, которые обгоняли его на каждой полосе. Боковым зрением он видел Илью. Тот лежал на пассажирском, откинувшись, с закрытыми глазами. Грудь поднималась и опускалась едва заметно, но ровно. Цвет лица возвращался — уже не тот восковой, трупный, а просто уставший. Саша положил правую руку ему на колено. Не для того, чтобы возбудить — как делал Илья на эстакаде. А просто для того, чтобы чувствовать чужое родное спокойствие рядом. Большим пальцем Саша водил по колену — круговыми движениями, успокаивающими, монотонными. Дубай провожал их равнодушными небоскрёбами и пустыми улицами, где даже ночные таксисты спали в своих машинах. Саша не плакал. Но челюсть была сведена так, что через пару минут начнёт болеть голова. Илья под его рукой чуть шевельнулся. Не открыл глаза — просто положил свою ладонь поверх Сашиной. Пальцы были холодными, всё ещё слабыми — но они сжались. Чуть-чуть. Почти незаметно. Саша выдохнул. Впервые за последние полчаса.