Триангуляция

Младший Влад долго смотрел на карту. Кончик отпущенных усов жевал. То ключ на шее теребил, то по столу пальцами барабанил, то в окно глазами стрелял. Кирпичная стена дома напротив Управы тоже как будто расходилась… или это тени облетевших деревьев так падают? Бурах хотел верить, что тени так падают. Но когда он получал, что хотел, в самом-то деле… — Вы… уже с кем-то консультировались? По этому поводу? — спросил Влад, постучав ногтем по краю карты — будто сожрёт она его. — Стаматины, — цыкнул Бурах, нахмурившись. — Правда, толку от них, как от быков молока… младший сказал, что Земля с Бойнями провалятся первыми. Влад поднял брови. Посмотрел карту ещё раз. — Вижу, что в Седле, Ребре и Сердечнике мало… инцидентов. Это правда так, или ваши… информаторы там редко бывают? — Ну нет, — Бурах покачал головой. — В Седле Форелька… Лара Равель держит кухню, где поесть можно. Там они каждый день бывают. А Ребро и Сердечник рядом, чай забегают… — Вот как… вот как, — Влад подпёр висок кулаком. — То есть можно использовать жилищный фонд там… выдавать квартиры тем, чьё жильё придёт в аварийное состояние первым… — Да уж используйте, — проворчал Бурах, скрестив руки на груди. — Только нельзя ли просто… не доводить дома до аварийки? Строить летающие дуры научились, а укреплять обычные дома — нет… не верю. Влад вздохнул. Упёрся лбом в рёбра ладоней. В глаза тычет тем, как ему тяжко? Бураху тоже тяжко. Сегодня особенно. Не успел в больницу зайти, как прилетел взмыленный мальчишка в пёсьей маске, вопил неразборчиво… пришлось аж до опустевшего Термитника бечь. А там — провал в полстены, рухнувшая лестница и подросток, переломанный так, что мать родная не узнает. Всё, что Бураху оставалось — выволочь всех, кто это дело разглядывал, раздать успокаивающие тинктуры и отправить к Форельке. Пусть хоть под присмотром будут… После такого в больнице не высидишь. Так что Бурах бросил всё на Рубина, достал несчастную карту и пошёл порог Управы оббивать. Стах-то ладно, за день не развалится. А вот о Городе этого не скажешь… — Вы правы. Способы действительно должны быть… и бедствие будет стоить дороже, чем все из них… проблема вот в чём, — Влад сплёл руки в замок. — Нужна оценка рисков точнее, чем можно сделать руками волонтёров. Конкретные и применимые инженерные решения. Таких контактов у меня в Городе нет. Естественно, я напишу в Рельск и в Нижний, но, сами понимаете, с нашими поездами… — Каины полгорода архитекторов зазвали, — перебил его оправдания Бурах. — Не могли все помереть. — Удачи, Бурах, — выдохнул Влад и протянул ему карту обратно. — Просто удачи. И… если вдруг случится чудо… можете мне записку оставить. Остальное устрою сам. Бурах только передёрнул плечами. Знал он уже, как меньшой Влад разок «устроил сам»… с другой стороны, откуда ему было знать, что отец вернулся больным и заразил старейшин?.. Он тряхнул головой. Нет уж. Не сыну судить отца, не менху — другого менху. Как сказал бы — да не скажет; он-то любил перемывать кости тем, кто был до него — Данковский: «Де мортус эт абстинентибус нигил нис бэнэ». Или как оно там, забыл уже всё… Славный — последняя в году теплынь, листья кружатся, прелой травой пахнет приятно — октябрьский день с каждым шагом делался хуже и хуже. С каждым шагом приближалась Площадь Мост, на которой всегда чувствуешь, будто смотришь в упор в чью-то пустую глазницу. Только вместо мяса и гнили — неубранные с того берега осколки. Нечего тут делать этому Многограннику. Об него только глаза режешь и голову ломаешь, не говоря уж обо всём, что за ним потянулось… но даже Бурах — видевший-то его полторы недели — теперь не мог отделаться от чувства пустоты. От того, что эта проклятущая Башня, пусть и проткнув иголкой, держала здесь всё. Без неё расползлось, развалилось: Горны в одной стороне, Собор в другой, Горхон в третьей, и как будто и не в одном месте торчат… Бурах поднялся на крыльцо и толкнул дверь в мастерскую Судьи. Шелестело дерево — он что-то строгал из крепкой ветки платана, которую обрубил один из осколков. Руки, на удивление крепкие для его лет, ходили по деревяшке. Бурах засмотрелся на чужую работу. Потом вспомнил о своей и достал карту. — Бурах, — Судья поднял глаза и быстро отряхнул стружки с фартука. — Судья, — Бурах подошёл и протянул ему карту. — Красное — это дома, где дети заметили трещины. Три дня назад под одной старушкой обвалилась лестница, открытый перелом. Сегодня в Термитнике насмерть задавило подростка… — Прискорбно, — Судья пробежался глазами по карте и стал снова строгать так, будто его вовсе не слышал. — Но такие события и испытывают вернее всего. — В смысле «испытывают»? Не до философии сейчас, — Бурах нахмурился. — Стаматины ваши говорят, что Город уходит под землю. Это, что ли, испытание? — «Испытание» — это способ смотреть на вещи. Видеть в катастрофах и бедствиях не черту на надгробном памятнике, а вектор развития… наш вектор ведёт на тот берег. Я повторюсь: миссия Каиных на этом берегу закончена. Дальнейшие действия зависят только от вас. Бурах выдохнул сквозь стиснутые зубы. Если бы он мог поговорить с отцом ещё хоть раз, он бы много ему вопросов задал. Вопрос: «Как ты выносил Каиных?» — в числе первых. — Я и не прошу вас делать. Скажите, к кому пойти, чтобы… не знаю… кто-то же у вас фундаментами занимался? — Выяснения, к кому можно обратиться — тоже действие, которое вы должны предпринять сами, — Судья безразлично пожал плечами. — Я дам вам только один совет — не держитесь за отжившее. Смотрите на знаки судьбы трезвым, непредвзятым взглядом. Вы уже один раз переломили её ход. Странно с вашей стороны ожидать, что от этого не было бы последствий. — …ни слова в простоте, — в сердцах сказал Бурах и вышел из мастерской. Несло кровью с островка, где раньше был Многогранник, а теперь — вечно сырой деревянный настил да поставленная наспех колонка. Почему-то захотелось покурить. Или грохнуть в дверь кулаком и спросить с Судьи, не поехал ли он головой… поехал, конечно. Всем, кто пытался добиться от Судьи чего-то внятного, а не очередной философской выкладки, это очевидно. Чего его вообще к Судье понесло? Оставалось надеяться, что Виктор у себя, а не на Мысу. Бурах зашёл в противоположный Горн. Судя по скрипу и стуку книжных корешков, в кабинете кто-то есть — впрочем, это мог быть и Хан… но тогда бы тут патруль из пёсьих масок по комодам расселся. Стало быть, хозяин дома. Уже хорошо. Дверь в кабинет открыта, но Бурах всё равно постучал по косяку, прежде чем заглянуть. На столе высилась стопка книг, все на незнакомых ему языках. Сам Виктор был на антресоли. — Две с половиной минуты, — сказал он. Бурах привалился к косяку. За это время Виктор достал три книги, две из них забраковал, а с третьей спустился, зажав её подмышкой, и положил наверх стопки. Сел в кресло у камина и кивнул Бураху. Тот опустился, протянул ноги… в спине что-то разжалось. Он с самого утра на ногах, и даже в Управе сесть не подумал… — Вы уже были у Георгия? — спросил Виктор, и Бурах кивнул. — Тогда вы зря тратите время. Всё, что я смогу, лишь прояснить его отказ. Бурах молча передал ему карту. Виктор бегло просмотрел её. Вздохнул будто бы с узнаванием. — Что же, раз вы вышли от Георгия сами, то вам повезло большей, чем прошлой Кассандре… — Виктор передал её обратно. — То есть… вы уже знаете, что это такое? — Обратный отсчёт. Приговор. Судьбой этого поселения всегда было отойти земле. Это предсказала ещё Нина и с тех пор подтверждала каждая Хозяйка, — Виктор бросил быстрый взгляд на портрет. — Ваш отец хотел верить, что это означало восстановление Уклада в его исконных владениях. Видимо, буквальная трактовка оказалась точнее… не знаю, чем вам помочь, Бурах. Кроме обещания, что каждый живой житель в наших планах учтён и не останется без крова. — На том берегу? — Виктор кивнул. — Это будет чёрте когда… а дома валятся на людей уже сейчас. — Прискорбно, — повторил Виктор с такой же пустой вежливостью, что и Судья. — Но, судя по вашим наблюдениям, Седло, Ребро и Сердечник почти не тронуты. В Створках, не считая главной улицы, тоже будет безопасно. Мы отдадим приказ о расселении. — А лучше отдайте приказ кому-то из ваших архитекторов, чтобы они придумали, что с этим делать, — цыкнул Бурах. — Я поговорил с меньшим Ольгимским, он всё оплатит. Не может же это быть так сложно — подпереть несколько пещер. Иначе б люди ни катакомбы, ни эти… метрополитены не строили. — Всё это — временные меры. Поселение должно быть покинуто не только по геологическим, но и по эпидемиологическим причинам. Или вы можете гарантировать, что у нас всегда будет источник панацеи? — На наш век её хватит, — Бурах отвёл взгляд. Не нравилось ему, куда Каин клонил… и не нравилось, что слова его вызывали в памяти чужие, которые Бураху стоило столько трудов не пустить себя в Омуте. Ладно Данковский, его этот Город потрепал и озлобил… но Каины тут дольше многих живут. Им-то что мешает побороться за свой нютаг? — Но не наших детей. И, тем более, не внуков, — Виктор протяжно выдохнул и сцепил руки в замок. — Послушайте, Бурах… я не забыл, что вы спасли моего сына. И вижу, что Город вы пытаетесь сохранить из любви. Но иногда… иногда любимых приходится отпускать. Если я в обход брата выдам вам архитекторов, то сделаю хуже и будущему Городу, и жителям этого. Чем быстрее мы создадим место для жизни вдали от провалов и могильников — тем лучше всем. Так-то оно так, но… скребло это Бураха. Это что же выходило — всё равно Город не спасти? Не для того он панацею делал, чтобы вот так сдаться… да и отец хотел, чтобы связи выстроились заново здесь. Не где-то там, не на другом берегу — Горхона ли, Стикса ли, — а здесь. Пошёл ради этого на страшное. Что теперь — предавать всех, кто погиб ради того, чтобы порвать дурные связи, только потому что бросить проще?.. — А Стаматины? — вот кого глаза б не видели, но на безрыбье… — Они-то явно ничего не делают. Только спиваются почём зря… их-то вы можете озадачить? — Они — частные лица. С ними мы дел не ведём. — Интересно получается, — хмыкнул Бурах. — Что же тогда брат ваш за ними приглядывать велел? — Видимо, ещё на что-то надеялся. Но в текущих условиях с ними лучше не связываться. Они всегда претендовали на роль «первой скрипки», но теперь стало ясно — исполнять её они неспособны, а на меньшее не согласятся из-за гордыни. Мы не договоримся. — …как скажете, — вздохнул Бурах и поднялся. — Всего хорошего. Вот так-то. Впору завидовать, конечно — быстро Каины похоронили здесь всё и отряхнулись. Один он за что-то цепляется… Бурах по террасе подошёл к третьему Горну, положил руку на стену. Ладони стало горячо, хотя сторона не солнечная. Обитель Хозяйки, как же… у камня, поди, такой же скверный характер, как у владелицы. А только… что, собственно, терять? Марии-то кто запретит воротить, что вздумается? Захочется ей Город сохранить — хотя бы попробует. Уже больше, чем отец и дядя… Какой-то «знак» попытался его не пустить, но Бурах напомнил, кто ему панацею принёс, и у того не осталось выбора. Каина, вопреки ожиданиям, сидела на кушетке одна и молчала, а не болтала с воображаемой матерью… Бурах кашлянул. Та скосила взгляд — тёмный, жгучий, ну прямо угли вместо глаз! — и протяжно выдохнула. — Как ты сюда вошёл? Бетельгейзе совсем страх потерял? — Знаешь, есть такое чувство… «благодарность» называется. И в приличных людях оно страха сильнее, — Бурах криво улыбнулся. — Добавь в свой арсенал, Хозяйка. Вдруг пригодится. Бурах остановился у верхушки лестницы. Посмотрел на Марию — всё больше зверевшую — и сделал шаг в сторону. Не хватало под конец и без того паршивого денька шею сломать. Достал — в который раз за день — карту. Правда, ей давать опасался. Жаром от неё так шпарит, что сожжёт, чего доброго, одним касанием, и все усилия ноткинских насмарку… — Думаешь, мне нужно туда смотреть? — Мария выгнула бровь, глядя не на карту, а на него. — Тогда чего ты тут сидишь? Ты, вроде, дома слушаешь. А когда у тебя вдруг кожа разрывается — это, поверь, очень больно… как хирург ручаюсь. — Они испытывают лишь призрак той боли, которую ты причинил Башне. И как меня поражает твоя глупость!.. — она прикрыла рот рукой, будто смеялась над ним. — Чего ты теперь хочешь, Бурах? Упустил его и теперь принимаешь чужую мантию? Или специально выдавил его из Города, чтобы вершить судьбы в одиночку?! — …ты что несёшь-то? — хмуро спросил Бурах. — Думаешь, я рад, что Дани… Данковский уехал, и у нас опять полтора врача? Думаешь, я этого хотел? — А не важно, чего ты хотел! Не важно… ты хоть задумывался, что надо сделать со стремящимся вверх человеком, чтобы он возвратился к своим мелким забытым корнишкам? Что ты, любящий менху, своими руками обезглазил Город окончательно? — «Обезглавил», — поправил Бурах. — Ты, верно, ещё и читал в жизни две книги — букварь и красную!.. — цыкнула Марию. — Будущее преломлялось в Многограннике, а зрел его Симон. После ухода дяди должен был зреть эн-Даниил, но один степной бык!.. проваливай, Бурах, пока я не разозлилась! Дай Городу сгнить, как ему и назначено. В нём ты помощи не найдёшь, обещаю тебе! Теперь Бурах понимал, почему старший Стаматин так зубоскалил над тем, что Собор и Омут пока целы. Самого так и тянуло врезать хорошенько по стене, чтобы на своей шкуре почувствовала!.. но нет. Нет. Во-первых — подло. Во-вторых — Каины; чёрт знают, что они там себе надумают… всё равно не донесёшь. Плевать. Он сделал, что мог. А дальше… ну, что дальше? Только и надежды, что у Влада отыщутся-таки рукастые знакомые… не в Городе же он свои водопроводы изучал, в самом-то деле. По дороге, проходя через Хребтовку, зашёл в бакалею — на столе хлеба нет, да и детям сухофрукты не повредят. Когда расплачивался, заметил новую, ещё месяц назад не бывшую трещину на побелённом потолке. Чертыхнулся вполголоса. Во дворе негромко поскрипывало. Бурах остановился в калитке. На качеле сидел, завернувшись в свой тулуп, меньшой Стаматин, а перед ним сгрудились Спичка с Мишкой, Белка и ещё пара каких-то псоглавцев — как бы не тех, которых Бурах утром выводил из Термитника… Стаматин опирался одной ногой о землю, ладонями прижимал полы тулупа к коленям, закрыл глаза и читал что-то по памяти: — Над речкой ива свесила серую листву в поток. Сюда она пришла плести гирлянды из лютика, крапивы, кувшинок и цветочка с красным хохолком, который пастухи зовут так грубо, а девушки — ногтями мертвецов… ей травами увить хотелось иву. Взялась за сук, а он и подломись… — сделал паузу, чтобы дыхание перевести; даже со своего поста у калитки Бурах увидел, как Мишка скуксилась. — И с горой цветных трофеев, как была, она обрушилась в поток… — Ну дожили, — Бурах подошёл и взял Мишку на руки. — Я думал, поэтические вечера в Столице остались. — Знал бы, что ты привратников завёл, откупался бы орехами… — Стаматин поднялся с качели. — Хватит с вас, пострелы. Голова болит. — Да у тебя она всегда болит, — завредничала девочка в пёсьей маске. — Нашёл, на что жаловаться!.. — А как не жаловаться, если она болит… это, знаете, наглядное пособие по вреду твирина. Будете пить — тоже будет всегда голова болеть и слова спутаются в крысиного короля, не растащишь… — Стаматин, крякнув, поднялся с качели. — Ну всё… всё. Хватит на сегодня. И так семь потов согнали… — Потом расскажешь, — велела Мишка, глядя на Стаматина из-за его плеча. — А дальше тебе не интересно будет, — вздохнул Стаматин. — Никаких цветов. Только бутафорские трупы, важные позы и драка в могиле… — Ты им ужасы не рассказывай, — осадил его Бурах. Стаматин только усмехнулся — слабой, бледной усмешкой; мутным отражением братовой. Будто говорил, что эти дети видали такое, что высоколобые трагедии для них — что страшилки у костра. Спичке пришлось держать дверь — рядом с посторонними Мишку спускать с рук Бурах опасался; может перепугаться и убежать. Потом он послал парнишку ставить чайник, а Мишку поставил наземь в её комнатке. На вопрос про жёлтый флажок с синей полоской — на флоте он, вроде, значил «не приближайтесь», и ровно так же использовался здесь — она вдруг помотала головой. Странно. Обычно она его вешала всякий раз, когда дома были чужие. Терпела только Бураха, Спичку, Ласку и Капеллу… — Ну, как хочешь, — Бурах потрепал её по волосам и вышел, не закрывая дверь полностью. Стаматин сидел на лавке в коридоре, всё так же сгорбившись и обхватив голову руками. Когда увидел, что Бурах подходит — поднялся, но глаз на него не поднял. — Чего пришёл-то? — спросил Бурах. — Есть у меня в запасе кое-что от головы. Но если не прекратишь квасить, она до самой могилы не пройдёт. — Да знаю я, знаю… — вздохнул Стаматин. — И нет, нормально у меня с головой, без врача как с врачом… соврал. Иначе не отстанут. — Тогда зачем пришёл? — Видал я трещины твои, — Стаматин посмотрел на него в упор. — И понял, что не хочу брать ещё грехов на душу… глупо, конечно. От прошлых всё равно не отделаюсь. Но… конец всегда запоминается лучше середины, да? Не хочу, чтобы за братом дурная слава тянулась. Да и слишком это жестоко… в общем, показывай свою карту. Буду думать. Лучше меня ты всё равно никого в этом захолустье не найдёшь. — Много ты о себе мнишь, брат, — хмыкнул Бурах. — …а вот фамильярничать не надо, — ответил Стаматин с неожиданной злобой. — Брат у меня один, и ты его чуть в могилу не свёл. Не ты виноват, конечно… но просто не лезь, а? Бурах цыкнул. Ткнул ладонью в сторону кухни. Стаматин кивнул, всё смотря на него искоса и с вялой злобой, и пошёл туда. Доедали со Спичкой вчерашнее овощное рагу. Стаматин от предложения отказался — ну конечно; последнее, что хочется с бодуна, так это есть — и хлебал пустой чай. — Карту свою давай, — потребовал Стаматин. Бурах передал. Стаматин стал вертеть её под разными углами. Попросил — гораздо мягче, надо сказать — Спичку принести карандаш и, когда парнишка вернулся, стал черкать поверх красных линий жилы-магистрали. В отличие от него, Бурах там был, видел их изнутри. Но, если бы его попросили указать, где все эти «коридоры» находятся — не смог бы, хоть убей… — Так… — Стаматин полулёг на стол над картой и подпёр руками голову. — Ты этим один занимаешься, или уже говорил с кем-то?.. — Ольгимский сказал, что денег не пожалеет, — ответил Бурах. — Правда, не знает он нихрена. Пока в Нижний напишет — мы все уж провалимся. — Может, и не все… — пробормотал Стаматин и придвинул карту к нему. — Тогда смотри, Бурах. Самым надёжным было бы залить там всё цементом или бетоном, но раз у вас нет нормальных выходов, то просто не проведёшь туда столько массы… что можно сделать, в вашем-то захолустье, так это собрать там деревянные крепи. Навсегда их не хватит, дерево быстро приходит в негодность… но вы и жить тут не станете, как Каины построятся. Правда, чтобы эти подпорки сделать — надо знать, где эти тоннели, какого размера и сколько над ними породы… на мои порисульки не смотри, это просто предположения… к тому же, они грунт не учитывают, а это можно только руками пощупать… — Там не грунт, — тихо поправил Бурах. — Тем более, — согласился Стаматин со странным смирением. — В общем… в общем, пока так. Точнее скажу, как карту увижу и отчёт послушаю. — Только это… — Бурах с усилием сглотнул; страшно представить, что осталось от «живой Земли» теперь, когда он лично устроил всё так, чтобы она жить перестала… — Никто не полезет туда тебе карту делать. Землю изнутри позволено только мне видеть, а картограф из меня… да и ты сам не боец. Помрёшь от натуги, пока в колодец спустишься. Стаматин только пожал плечами. Поглядел куда-то в окно и, будто вообще не здесь был, сказал: — Слушай… у Исидора тут что-то вроде больничной палаты было. Там кто лежит? — Нет. — Пусти переночевать, а? — вдруг попросил Стаматин. — Не хочу возвращаться, только опять поругаемся… и есть у меня одна идея. Если выйдет — будет тебе счастье. Если нет — не серчай… да и нет у тебя права серчать, после Башни. — Вот вцепились в неё… — устало выдохнул Бурах. — Оставайся. И если надо с братом поговорить… — Брата не трогай, — отрезал Стаматин. — Он тут не при чём. — Да-да, тебя послушать — так он чуть ли не святой, — Бурах закатил глаза. — Только что ж он своему бармену нос сломал? Стаматин потупился, будто виноватым себя почувствовал, но поднял на него глаза — злые, но так, вяло; будто злость была, а сил на неё — нет. Спичку, ушедшего было, Бурах приметил в дверной щели. Махнул ему ладонью — мол, нечего уши греть. А то расскажет Ноткину, тот — своим… и вся детская треть нынешнего Города будет знать, а через неё — и все взрослые. В Городе секреты хранить невозможно. Хорошо, что письмо от себя не отрывал. Впору пришить новый карман для одних только писем Данковского. — Кто тебе рассказал? — спросил Стаматин с каким-то шипящим присвистом. — Глаза мои. Если их не заливать — многое можно увидеть, — хмыкнул Бурах. — …из-за меня это вышло, — Стаматин уставился в пустую чайную чашку. — Он чуть на последнем поезде не уехал. — Без тебя? — Без меня, — отозвался Стаматин, уже будто говоря не с Бурахом, а с самим собой. — Я, знаешь, месяц ему втолковать пытаюсь, что не мог Многогранник не рухнуть, и за него мстить — как море сечь… а он всё упрямится. Тебя-то он ещё уважает, а вот Блока… Блока нет. Про Блока думает, что убить мало. Вот и сбежал, хоть я и слежу за ним… надо было снять его самому, меня он и в угаре тронуть бы не посмел. А я почему-то запаниковал. Володю попросил… он ведь не сразу. Предупреждал, знаешь… самому потом неловко было. Андрей звереть может… с его крестом кто угодно озвереет… но он не бессердечный. Сам вправил потом. Может, лучше, чем ты… — Это ж какой у него крест? — криво усмехнулся Бурах. — Да с меня начать, хотя бы, — Стаматин уставился ему прямо в душу колючим взглядом, который Бурах не выдержал. — Бурах, Туроха ради… или в кого у вас верят… не надо про всё это. Не знаешь? Вот и не знай. Живи спокойно, без грызущих затылок вопросов… и вообще, устал я. Пойду лягу. Спасибо, что пустил. — Да пожалуйста, — бросил Бурах, а сам думал: что ж между этими архитехтурами творится?.. Спал Бурах беспокойно и поверхностно. Всё казалось: то под полом, то в соседней комнате кто-то ходит. Так и тянуло встать и намылить Стаматину голову, но, во-первых, лень, а, во-вторых, шаги не его — он, вроде, ногами шаркает… когда встал затемно — толку лежать, если всё равно заснуть не выйдет? — увидел, что на отгороженной ширмою койке, где сгрудился Стаматин, сидит в ногах Мишка. Вот дожили-то. А ведь даже Лара ей по сердцу не пришлась… — Мишка, а чего это ты тут делаешь?.. — Бурах подхватил девочку на руки — та насупилась, но так, тихонько. — Ты спала вообще? Мишка не ответила. Только смотрела в тёмный угол, на книжную стопку, под которой сушилась трава для мёртвых бабочек. — Дай им ещё неделю, торопыга, — попросил Бурах, заметив её взгляд. — Тогда они точно будут долго храниться и бабочек не попортят… пойдём вниз. Мишка не возражала. Бурах отнёс её в её комнатку — до чего же в ней прохладно. — и уложил. Подумав, поверх пары одеял, под которой она и так спала, накрыл её снятым с себя свитером. Та лежала молча, на что-то насупившись. Бурах вздохнул, коротко клюнул её в лобик и вышел, повесив на всякий случай «запрещающий» флажок. Поднялся наверх. Стаматин так и смотрел в потолок. Судя по красным глазам — тоже не особенно-то спал. — Странно, — сказал Бурах, садясь у него в ногах — сам погонит, коль захочет. — Обычно она чужих не любит. — А она не из любви, — Стаматин закрыл глаза ладонью. — Это мне наказание, что ваших обычаев не чтил… — Это ж каких обычаев? — Здешние дети не понимают слова «нет». Все, до последнего оборванца… остальные-то ладно, ещё можно откупиться орехами, если повезёт, или начать нудеть, чтобы сами ушли… а с этой не выходит. Если Мишка тут, то всё, брат, спета твоя песенка… сиди теперь, вспоминай всё, что в «Метаморфозах» про растения сказано. Только если Андрея услышит сбегает. — Молодец девчонка, — усмехнулся Бурах. — Настойчивая… — Да не настойчивость это, — вздохнул. — Она… она как в людях людей не видит, знаешь?.. не по злу, но по… не может иначе, что ли. Голова так устроена. Я бы не бросался такими словами, но у самого сестра двоюродная такая же. Тоже застрянет на одной теме и не сдвинешь, и побоку ей, что у тебя самого в голове… — Не нам Мишку судить, — мрачно напомнил Бурах. — Городу тоже побоку было, когда она в своём вагончике мёрзла… — Так-то да, но… а, к чёрту, — Стаматин отвернулся к стенке, подложив ладонь под щёку. Бурах посмотрел на ноги — носок на большом пальце разошёлся, обнажая обломанный ноготь. Стаматин, судя по прерывистому дыханию, не спал. — И… что с сестрой твоей? — спросил зачем-то. — Прошло? — Как тебе сказать… с ней сложно, но гувернантка у неё была — золото, а не педагог, сумела её выучить окольными путями. Муж нашёлся, который её уважает и причуды переменить не пытается… она сидит теперь на его квартире, пишет статьи про нерест корюшек. Бед у неё куда меньше, чем у нас с братом, это уж точно… Спичка дрых без задних ног. Бурах не стал его будить, так что зажёг керосинку у себя и, пользуясь затишьем, всё пытался составить Данковскому ответ. Писать про всю эту ерунду с трещинами не хотелось. Про остальное… можно попробовать, конечно. Только что в сухом остатке? Едва прикрытый строчками крик «Возвращайся!» — а это уж свинство. Данька-то признал, что его не зазвать… так на что Бураху рассчитывать?.. Так и пошло, пока в окно не прыснуло бледным октябрьским солнцем, а на первом этаже не послышался стук — такой настойчивый, что даже второй этаж затрясся… Бурах поморщился. Встал, упрятав бумаги под одеяло, и вышел. Краем глаза заметил, что Стаматин тоже засобирался и безмолвной тенью спустился за ним. Бурах дёрнул дверь. На крыльце — мятый и злой, как чёрт, старший Стаматин. — Ямар бэрхэ эрдэм бай! — усмехнулся Бурах, невольно выдвинувшись так, чтобы этот зодчий не сумел брата увидать. — Чего спозаранку встал, Стаматин? — Амаа тат, олгой, — пролаял ему в ответ Стаматин. — Я за братом. Ты мне нахер не сдался. — Андрей, ну… — устало вздохнул младший. — Я же говорил… не могу я так. Не могу… Андрей закатил глаза. Уставился в глаза Бураху так злобно, будто прожечь насквозь пытался. — Ты на что его подписать успел, Бурах? Жить надоело? — Никто меня не подписывал, — буркнул откуда-то сзади Стаматин. — Мы и сами, знаешь, такого наворотили, что Бураху и не снилось… я же не виноват, что ты этого в упор не видишь! Не видишь… если бы ты только видел… Андрей ущипнул себя за переносицу. Посмотрел на Бураха так, будто его с убийцей ребёнка заставили торговаться… а, ну да. Он что-то про такое и орал, помнится, как сразу после мора виделись. Выдохнул, будто в гниль собирался наступить. Намылить бы за всё это шею, но… держись Бурах только за первое впечатление — так никогда бы Даниила и не разглядел по-настоящему. — Он собрался в эти тоннели сам лезть, да? — спросил Андрей тоном, не требовавшим ответа. — Так вот забудь. Ему там делать нечего. Я полезу. — Ну, вперёд, — махнул рукой Бурах — не отказывать же теперь.