Триангуляция

— Воняет и воняет. Мы это… не ходим туда, — одна из ноткинских девчонок почесала в затылке. — Может, на Складах что-то сгнило, кто ж теперь следит… а если внутрь не лезть, то хорошо даже. Орехами пахнет. Приятненько. Бурах внутренне содрогнулся. Но делать было нечего — назвался груздем… отдал девчонке нормальных орехов и, сделав глубокий вдох, пошёл к дому с заложенными кирпичом окнами. Надо было сперва сходить одному, без насмешника-Стаматина и его тени в довесок. Но задним умом Бурах всегда крепче, чем передним. С другой стороны, сразу поймёт, стоит ли Стаха доводить, прося его обойтись как-нибудь одному, только со Спичкой на подхвате… есть у Бураха подозрение, что Стаматины сбегут. Как сбежал бы на их месте любой нормальный человек… На леса, ведущие к единственному в доме проёму, Бурах взобрался первым. Когда открыл дверь — пахнуло тепловатой и плотной вонью, сладкой и сернистой. Даже не так плохо. Наверное. До того, как он сжёг «братскую могилу», на кладбище воняло хуже… — Тут что, порешили кого-то? — леса скрипнули под шагами Стаматина; Бурах вошёл внутрь, чтобы не проверять их на прочность. — Ага. Землю-матушку, — бросил Бурах и сошёл вниз по лестнице. Колодец, благо, не завален, а то Влад намыливался… второй известный ему вход — в Бойнях, а туда он сам чужака не потащит. Стаматины тоже забрались в дом и спустились по лестнице. Теперь они втроём сгрудились у колодца, в который не больно-то хотелось смотреть. И сказать бы, что Линия туда вела и Бураху остаётся только следовать, но нет. Хозяйка права: это дело Данковского — разнимать целое, чтобы понять; смотреть куда не просят; перекраивать Землю без уважения, но и без страха… да где теперь Данковский? Не здесь. Не с Городом. Не с ним. Бурах, надвинув на лицо ворот свитера, глянул в колодец. Одно хорошо: пеньковая лестница, которую рабочие Влада свешивали, осталась на месте. Кирпичные стены и слои почвы впивались в набрякшую массу, которая поблёскивала смутно буро-красным, как брюшко напившейся крови блохи. А на самом дне что-то зеленилось под желтушным светом… — Это… — Стаматин поднял на него взгляд резко, всю спесь растеряв, — …это и есть могильники ваши, что ли? — Думай так, если так легче, — цыкнул Бурах. Надо ж было слово подобрать — могильники!.. — Многовато там мяса, рабочие ленятся… — пробормотал Стаматин. — А что за свет? — Грибы. На губки похожи. Стаматин поглядел на него пристально, будто пытался понять, шутит Бурах или нет — нашёл тут актёра Бессмертника, шутки ему шутить. Брат его не мог никак подступиться к колодцу. Лицо кривил, как в спазме, и цеплялся за братово предплечье. — Знаешь… знаешь, а ты прав. Ты прав, Андрей… пускай проваливается, скатертью дорога!.. — ещё и сгорбился весь, чтобы на своего же близнеца глядеть снизу вверх. — Брат, ты… ты ведь не собираешься туда лезть?.. — Точно не сегодня, — усмехнулся Стаматин, но слабо — даже он не настолько страх потерял, чтобы такое принять спокойно. — Но самому интересно, на какой дряни строиться пришлось… Младший поглядел на Бураха печально, будто ждал, ждал чего-то… тот только плечами пожал. Противно, конечно. Но не противнее, чем выискивать чумные тела по заколоченным кварталам, где только боль и смерть, и ты уже знаешь, что бесполезно, но держишься за дурную надежду… там, внизу, хотя бы никто не умирал. Что могло — уже отболело. — Да вы с ума сошли!.. — младший явно хотел закричать, но голос сорвался, и он закашлялся; когда пришёл в себя — снова поглядел на брата, отвернувшись от Бураха. — Вы совсем… Андрей, ну… провинился я, дальше-то что… неужто ты ничего другого выдумать не мог? Это… это ведь хуже шрапнели и горчичного газа!.. — А ты смешной. Сам мне доказывал, что это наше дело, и сам же даёшь заднюю, — Стаматин похлопал брата по плечу. — Ей богу, Петь. Валерьянки выпей, что ли, она-то сгнить не успела… не тебе же туда лезть, в самом деле. — Разбалованные вы в Столице, — хмыкнул Бурах. — Боитесь, чего бояться не надо. Этим всякая жизнь кончается. — Вот-вот. Дед хуже вонял… а, пошли отсюда, всё равно делать тут нечего, — и потянул брата по лестнице. Бурах зачем-то остался. Всё смотрел на этот колодец, смотрел… повезло ему, что Оюн так и не пришёл в себя, а никто другой тронуть его не осмелится. Хуже, чем увидеть и узнать — только записать это так, чтобы на знание могли покуситься… попытайся он сделать так раньше — Стаматина бы убили. А рядом Бураха положили бы. Чтобы точно никому больше не выдал… Потом он вышел. Пока внутри — кажется, что привык, всё-таки не впервой иметь дело с такой вонью… а на улице всё равно глотаешь воздух ртом, как карась, и Бодхо благодаришь, что сберегла. Между Складами и Утробой таял неясным силуэтом младший Стаматин. Старший, подняв ворот пальто, стоял внизу, опершись спиной на подпорку. — Вот что, Бурах, — он оттолкнулся от жерди и пошёл рядом, без труда поспевая за его широким шагом. — Не верю, что солдатня всё своё забрала. Посмотри в Управе, или где они там квартировали… нужны два костюма огнемётчиков, с масками. Если не будет — разживись исполнительскими и штанами рыбацкими. Пергамент… пергамент брат раздобудет, обычную бумагу там разъест. Компас, положим, найдётся… — Могу у Хана обменять, — предложил Бурах зачем-то. — Это у младшего Каина, что ли?.. пускай. Лишним не будет, — махнул рукой Стаматин. — Ты там уже был? Бурах кивнул. — Долго там бродить? — Чёрт его знает. Мне как-то повезло быстро выскочить от Боен к этому колодцу. Не думаю, что больших тоннелей там много… или как это работает… не из-за любой же трещины обваливается, да?.. — Трещины… ну, чего я ждал, — фыркнул Стаматин. — Трещины — меньшая из ваших бед. Если земля не выносит нагрузку, которую даёт фундамент, он начинает шалить. Проседать, или вбок смещаться… а вслед за этим едут и стены. Мне интересно только… если эта дрянь всегда там была, то почему только сейчас плыть начало? Слишком здоровая структура, чтобы проглядеть. Не только же Фархад разнюхивал… Бурах посмотрел на Стаматина. Брови свёл, лицо… когда не козлил — неплохое у него лицо; вдумчивое, настороженное. Видно, что человек с умом и характером. Когда не выставлял норов напоказ — за одно лицо можно уважать. А в остальном… нет. Сейчас ему объяснять бесполезно — не поверит. Такому нужно всё своими руками щупать, прежде чем дойдёт. — Если поймёшь, мне расскажешь, — отмахнулся Бурах. — Где тебя искать-то, как костюмы раздобуду? — У брата, где ж ещё… — а сам усмехнулся так невесело, что Бурах только укрепился в мысли — да, что-то эти двое не поделили. — Мало ли. Ты, вроде, кабак держал. — Как держал, так и отпустил, — цыкнул Стаматин. — Всё. Давай. Сначала костюмы, потом — всё остальное. Стаматин оказался прав: кое-какое снаряжение ребята Блока забрать не успели, и среди них — несколько огнемётчиковых костюмов. Кирасы Бурах забирать не стал — только вощёную ткань, перчатки и маски. Пока был в Управе — отправил Даниилу своё неказистое письмецо. На следующий день честно отработал смену в больнице. Потом, собрав себя в кулак, стукнулся к Рубину — тот намывал руки после очередного осмотра. Зеркало рукомойника отражало лицо, сморщенное и вечно недовольное. А уж каким оно станет после просьбы Бураха… — Слушай, Стах… я это, — Бурах всё-таки запнулся и почесал шею. — …на неделю пропаду, наверное. Может, меньше. Может, больше. Спичка рукастый, если не совсем светопреставление — вы вдвоём справитесь. А если всё плохо — ищите в отцовом доме. — …интересно ты придумал, Бурах, — Стах стряхнул влагу с узловатых крепких рук. — Зачем? — Город проседает. Каиным плевать, пока Влад до Нижнего допишется — перемрём все. Стаматины говорят, что можно попробовать подпереть слабые места, но для этого нужна карта. — Карта чего? — Пещер. Тех, что под землёй, да, — не удержался от шпильки Бурах. — Старший, конечно, давно по лезвию ходит… но если узнают, что он влез под Землю без моего пригляда — его сожрут. И не будет ни карты, ни крепей, ни Города. Стах отёр руки, повернулся к нему. Глаза утоплены в глазницах, ничего в них не разглядишь, а брови нахмурены у него всегда… скрестил руки на груди. — Один вопрос, Бурах. Если Каины решили, что нечего тут делать — то, может, и не надо лезть? — проговорил Рубин сквозь стиснутые зубы. — Твой долг — людей лечить. Может быть, быков резать. И всё. — Думаешь, мне самому охота лезть в этот ад? — спросил в ответ Бурах. — Сплю и вижу!.. Стах, да раскрой ты глаза! Если б кто другой сумел — я бы не лез. Но могу только я. И я не хочу, чтобы люди себе шеи сворачивали, пока я прикрываюсь «долгом»!.. — Ну да, — и хмыкнул так снисходительно, что в зубы дать захотелось. — Ты и сыновний-то не уважал. С чего я взял, что для тебя что-то значит врачебный. — Стах, ну ёб твою мать, только не снова… — Бурах ущипнул себя за переносицу, чувствуя, как нехорошо стучит в ушах. — Я сказал. Ты услышал. Нужен буду — знаешь, где искать. И вышел, хлопнув дверью. И сам вздрогнул, глянул на потолок — вдруг по побелке трещина пошла?.. Бурах спустился на крыльцо. Подумал, что терять уже нечего, и сел на ступени. Хотелось курить. Весь мор как-то не думал, но тут опять накатило. Стах и в лучшие годы мог кого угодно до ручки довести, а уж теперь… не дай Бог Лара за него выйдет. Даже её терпения не хватит. — Погрызлись? — Спичка — опять через окно вылез, наверное; дверь за Бурахом не открывалась — опустился на корточки перед ним. — Ну, дядь Бурах, ты это… себе-то день не порть. Его просто на голову в детстве роняли. Вышибли и волоса, и ум. — Про волосы загнул. Раньше у Стаха была такая копна — травяные невесты завидовали!.. — усмехнулся Бурах. — Ладно я, привык давно… а ты с ним один здесь останешься, пока я там красоты показываю. Подложил тебе свинью, нечего сказать. — Разберёмся, — сказал Спичка совсем по-взрослому. — Бакалавр говорил, что мало уметь лечить — надо ещё и всяких козлов учиться выносить. И среди пациентов, и не только… вот и попрактикуюсь. — Да, будь бакалавр здесь… что уж теперь. — Да… — Спичка почесал веснушчатый нос, голову опустив; тоже скучал. — Что уж теперь.

***

Между кожухом масок и марлей Бурах напихал сушёных ягод твири, мяты и прокалённых соцветий савьюра. В записях отца говорится, что они подавляют тошноту и выводят из обмороков не хуже нашатыря, при этом слизистую не выжигая. К запаху, правда, надо привыкать, но не Стаматину жаловаться. Травяного дурмана бояться — твирин не гнать. Костюмы натягивали под лесами. Младший тёрся у проёма в заборе, ведущего на Склады. Надеялся, видно, что передумают. Зря — нет у Бураха обычая передумывать. Стаматин, вроде, тоже не собирался. — Петь, иди домой, — в пятый раз просил его брат, но тот так и не шевельнулся. — Или воды принеси, раз делать нечего, — предложил Бурах. — Не растаскивать же гнильё по Городу. А вот ему младший кивнул. Потом Бурах, проверив, плотно ли сидит костюм, взял их скарб: несколько листов пергамента, на два из которых перенесена карта Города, стаматинский компас, грошовый портсигар, где вместо папирос напиханы заточенные карандаши, и кошель с кучей спичек, на которые намотаны плотные нитки. — Бурах… — голос у младшего хрустел, как палая листва. — Если… — Да не будет ничего с твоим братом, — оборвал его Бурах. — Нашёл, чего бояться. Стаматин усмехнулся сквозь маску. Ещё раз подтянул штанины и проверил, плотно ли они воткнуты в сапоги. Костюм оказался велик и Бураху, а уж со стаматинским средненьким ростом… потом они поднялись по лесам — те скрипнули, но выдержали. Впрочем, как-то Бурах видел у Влада двух одонгов, а те сбиты гораздо плотнее, чем люди. Раз леса выдержали червей, то выдержат и их. А вот лестница… Первым спускался Бурах. Толстые глазные стёкла милосердно размывали картинку, делали окружающее гниение чуть более выносимым. Глядя на буровато-зелёную слизь, жадно лизавшую сапоги, он был рад, что подмешал к смеси мяту. От неё хоть не вывернет… …какая же это глупость, конечно. Он даже запаха не чувствовал, кожей не касался. Только видел. А мясу в голове этого было достаточно, чтобы подозревать отравление, и начать сходить с ума… вот и верь после этого в «великолепие мозга», как верил Данковский. Стаматин спустился. Выругался. Потыкал сапогом во вздувшийся и набрякший плотяной мешок… — …твою мать, это что, мясо? — спросил он хрипло и заозирался по сторонам всполошённой псиной. — Ну… да? — Бурах рад бы знать наверняка. — Мы, считай, в огромной артерии стоим. Чем же ей быть, как не мясом. — …блять, — выдохнул. — Погоди… дай минуту… И отвернулся к лестнице, сгорбился, голову опустил… двумя руками он держался за одну из перекладин. Бурах не торопил. Понимал, что такое надо уложить в голове — он-то после Боен ко всему готов… главное, чтобы лестницу не оборвал. — Живой? — спросил Бурах, немного погодя. — …ты моих похорон не дождёшься, — бросил Стаматин и выпрямился, но повернулся лицом строго в тоннель, чтобы стены взглядом не мазать. — Что я, в самом деле… трупов не видел? Видел, видел!.. видел и делал, и грязнее бывало… компас и кошель давай, чего встал-то… Насколько Бурах понял — Стаматин не больно-то хорошо объяснял, — задумка вот в чём: на каждую спичку намотаны нитки равной длины, и по ушедшему на коридор количеству можно примерно посчитать, сколько в нём метров. Когда Стаматин делал свои пометы, нитки бросали. Брать рулетку или пытаться их собирать бесполезно: она тут же вымокала в гнилом соке, и выносить их на поверхность попросту глупо. Кто знает, не плавает ли в этой жиже дрянь похлеще песчаной язвы… — …по-хорошему, чтобы крепи проектировать, надо ещё понимать тип породы… но я, блять, просто не могу! — выругался Стаматин, через пару занесённых на карту коридоров совсем отживевший, и пнул один из разросшихся жёлтеньких грибов — тот обмяк и выплюнул облако искрящихся спор. — Счищать эту дрянь ты меня не подпишешь… — Да и хер с ней, — проговорил Бурах с усилием — маски глушили голос, так что приходилось говорить громко. Но громко говорить не хотелось: ты ведь ждёшь эха, а мягкая склизкая плоть его сжирала. — Брат твой говорил, что долго они в любом случае не продержатся. — В таком-то гнилом мясе? Нет, конечно, тут даже лиственница и дуб сгниют… хотя можно здесь выжечь всё к чертям собачьим. — А если без этого слоя совсем держаться перестанет? — отозвался Бурах. — Что тогда, умник? — Смешно. Сам связался с человеком-тараном, и сам удивляешься, что мне надо что-то разрушить… — фыркнул Стаматин и чиркнул что-то в карте. — Нет. Прав был Петя, когда заставил за Холодный холл зубами схватиться. Всё-таки за кремацией будущее. После неё такой дряни не остаётся. — Такова жизнь, — Бурах пожал плечами. — Круговорот, нравится нам это или нет. — Такова твоя жизнь, — зло усмехнулся Стаматин. — А конец своей я сам решу. Сколько они пробыли там в первый раз, никто не знал. Вряд ли долго. Долго выносить эти хлюпающие звуки, этот жидкий блеск стен не вышло. Бурах, как хирург и как яргачин (степ. Мясник), просто не имел права на отвращение при виде тел, живых и не только. Но это… это сильнее него. Возле колодца, когда они вылезли, Бурах заметил четыре ведра с водой. Судя по плавающим чешуйкам ряски, их набирали прямо в Жилке. «Водонос» сидел на оставшемся от Влада диване. Плечи, запустив ладони под тулуп, растирал. Даже к запаху притерпелся… — …только не говори, что ты всё сам тащил, — Стаматин потянулся было к маске, но вовремя остановился. — На всей улице людей не осталось… — выдохнул младший. — Некого донимать было. Да и… не разом же… и вообще, тебе… — взгляд зацепился за Бураха, и ему хватило совести поправиться: — …вам двоим тяжелее было. Костюмы облили на скорую руку, просто чтобы гниль не растаскивать, и бросили сушиться поверх дивана. Вещи тоже кинули рядом. Только карту с тремя извилистыми коридорами Стаматин убрал под прореху в обивке, чтобы никто стянуть не додумался. — Когда закончим — сожгу всё к чёртовой матери… — пообещал он то ли себе, то ли брату. — Помяни моё слово — сожгу… и дом этот спалю… — Кирпичный? — всё-таки усмехнулся Бурах. — Айян говорит, что у нас половина запасов твирина попортилась, а вторая не вскрыта… залью и подожгу. Не спалю — так хоть жаром обдам, — усмехнулся Стаматин, а у самого глаза потерянные… страшно ему, как бы не храбрился. — Так растрескается, что местным конурам и не снилось!.. брат, не отговаривай. Всё равно не послушаю. — И в мыслях не было, — младший покачал головой и мягко, как сам Бурах обнимал разбушевавшуюся Мишку, обхватил его плечи ладонями. — Я только спички подавать буду. Когда Бурах свернул на склады — ей богу, после такого не Берлоги бояться, — краем глаза заметил, как один мальчишка с оберегом на шее нырнул в кусты. Дома Бурах впервые, кажется, понял Мишку — что ему бы только сидеть в углу и в стенку смотреть, что ей… но зашла Лара, такая строгая в отцовской тужурке поверх серого платья в синюю полоску. Не женщина, а одна из столичных статуй, которые дома подпирают — надо спросить у Стаматина, как они называются. Пришлось выползать из угла и улыбаться сквозь силу. Бурах подумал предложить ей чаю, но от мыслей о том, что придётся в себя что-то лить, его чуть не вывернуло. Форель смотрела на него в упор, прямо как Рубин. — Ты какой-то бледный весь, — заметила без обиняков; обиняки в Городе вообще не любили. — Я нормально, — Бурах поднял ладонь. — Случай сложный, скажем так… с нервов мутит, но это ничего. Пройдёт сейчас. — Может, я чай поставлю?.. — Не надо, — Бураха передёрнуло, но, чтобы не быть совсем уж свиньёй поправил: — То есть… себе — пожалуйста. Я не буду. — Как скажешь, — Лара села напротив, руки сложила на столе — левая поверх правой. Капитан Равель так сидел, потому что левшой был, а Форелька вроде всегда правой писала… Сидели молча. Бурах смотрел в окно, куда скреблась ветка чахлого деревца, почти облетевшего. В остальной стране листья держались подольше. В Столице, наверное, всё в багровом. Прямо под цвет жилетки Данковского — не придётся смахивать, если лист на плечо ляжет. Лара глядела на него. Бурах вздохнул. Рубин, должно быть, ей уже в красках описал, какой он козёл и что больницу бросил… она, конечно, не поверила. Но всё равно приятного мало. — Ты просто посидеть пришла, или случилось чего? — Всё хорошо… если у нас такое вообще бывает, — Лара покачала головой. — Ольгимские делают заказ в Нижний. Капелла предложила узнать, что лучше для детей привозить. — А что, самой прийти вера не позволяет?.. — цыкнул Бурах, но глупо: не ему Хозяйке волю навязывать. — Со свежьём у нас всегда беды, так что… из консервов лучше овощи и рыбу, без специй и сахара. Картошка, корнеплоды. Мясо своё… — Поняла, — кивнула Лара. — Влад приходил выспрашивать, в каких домах не осталось жильцов… твоя идея — людей расселять? — Положим, что моя… — Бурах с усилием потёр лоб. — Под большей частью Города пустоты, и фундаменты в них ухают. Может, их получится подпереть. Но пока нельзя — лучше, чтобы люди хотя бы по полу ходили, не боясь, что он под ними проломится. Хотя надо было проверить, правда ли под Седлом чисто… завтра не забыть бы… — То есть этим занимаешься ты? — Кто ж ещё, — Бурах криво усмехнулся. — Меньше верь Стаху, когда он говорит, что я тут урмэ ем и в потолок плюю. — Я не про то, — ну, хоть Лара его не стыдила, уже хорошо… — Просто… только с карантином покончили, и ты снова пытаешься оторвать людей от домов. Я верю, что если ты так думаешь, то так нужно… но мне не кажется, что это правильно — действовать так скоро. Сейчас от этого выйдет больше печали, чем блага. Бурах поглядел на Лару исподлобья. Мог бы сказать ей много чего, но… но как-то не получалось. То ли ему слов не хватало, то ли за Данковского стало обидно — не он же виноват, что карантины лучше всего работают и меньше всего людям нравятся… хорошо хоть объясняться не пришлось — на кухню вошёл, нос в землю опустив, Спичка. Деловито достал из шкафа хлеб и колбасу и стал резать. — Бушь… то есть, будете? — и сразу поправился, каков джентльмен. — Не откажусь, — Лара улыбнулась, но улыбка — как и за всё время с приезда Бураха — не задела глаз. — Что, заездили тебя? — когда Спичка сел рядом, Бурах не удержался и потрепал его по волосам — тот не стал выворачиваться, чтобы не ронять бутерброд. — Да нормально всё, что ты начинаешь… — пробурчал он. — Когда дело делаем — не нудит. А когда не делаем — чего с ним сидеть? Нечего. Вот я и не сижу. Со Стаматиными встретились на следующий день на том же месте. Судя по красным глазам у обоих, ночь не спали. Спрашивать об этом Бурах не стал — чай не дети; явились, значит, понимают, на что подписываются. Теперь-то точно. Старший снова влез в костюм, и они оба, со скарбом наперевес, спустились в колодец. — …только это. Надо на север двинуть, — заговорил Бурах — снова приходилось делать усилие, чтобы кожа маски голос не съела, но лучше свой голос, чем давящая на уши вязкая тишина. — Посмотреть, есть ли пустоты под Седлом, Ребром и Сердечником. — На север так на север, — Стаматин сверился по карте и компасу. — Везде одна погань… Они вышли на развилку, где прервались вчера: Бурах узнал россыпь грибов-губок, один из которых — тот, что пнул Стаматин — распластался по мясу грустной горчичной плотью… горло опять сдавило. Пришлось закрыть глаза и носом ткнуться в марлю. Надо будет свежих трав впихнуть, пока головой не поехали… Новый коридор. Новые нитки. Бурах доставал их из кошеля, как автомат, а сам думал, что не так уж далеко от правды стариковское: «Понять вещь — значит, убить её». Пришло бы кому-то в голову скрестись тут, когда Бодхо — а лучшего имени для того, что он видел, когда шёл из Боен, Бурах не знал — была жива? Нет. Изгнала бы вторженцев, как тело выжигает из себя всё чужое. А теперь они шли, два могильных червя, и некому наказать их святотатство. — Эй, Бурах, — позвал Стаматин, когда надоело молча разматывать нити. — Думаешь, тут раньше кто-то бывал? — …мэдэнэ угые, хараа угыб. — Воображение у тебя есть, Бурах? — зубоскалил, но вяло; слишком давилт гнилой воздух и бурая слизь над головой, чтобы зубоскалить всерьёз. — Или Инквизиторша его выпила, как вампирша? — Вот про Аглаю дурно не надо, — Бурах покачал головой — по щеке мазнул кожух маски. — Как у вас говорят… де мортус ау бэнэ, ау нигил?.. вот выдумали язык… — А, пардонь. Раз Данька латынью заразил, тут и Инквизиция бессильна… и не о том разговор… не важно. О таком бы не рассказывали… так, десятка… — карандаш черкнул по пергаменту; Стаматину приходилось его держать на ладони под местом, по которому он чертил. — Но в жизни не поверю, что только Фархад дорвался. — Жили здесь до всяких Фархадов и Каиных. Может, все менху, когда через Бойни проходили, рано или поздно здесь оказывались, — Бурах передёрнул плечами. — И вот поэтому землю не надо копать… а думаешь, этот ваш зодчий был тут? — Божился, что был. С ума сходил, вопил про какие-то тоннели с кровью, которые якобы основанием Многогранника прошибёт… я думал, головой поехал от зависти и своего кальяна. А оказалось, что нет… — закончил Стаматин как-то потерянно. — Ну… скажи мне такое — я бы тоже не поверил, — сказал Бурах чёрт знает, зачем. Может, просто чтобы перед собой скотиной не выглядеть. — Знаешь, что самое смешное? А ведь брат-то поверил, — Стаматин замер на очередной развилке. — Я всё голову ломал, это ж как надо было сломать человека… а ему просто правду сказали. — Только вывод не тот, раз тот зодчий в могиле. — Нет, вывод-то правильный. Посылка другая… знал девчонку по имени Лель? — Бурах, немного погодя, согласно угукнул — жуткая вышла история, даже отца проняло, а ведь он всякое видел… — Вот и не удивляйся. — А по тебе не скажешь, что герой-мститель. — Не того масштаба человек был, чтобы мстить… если кому я бы и мстил — то тебе да Блоку. Сырыми сожрал бы… нитки давай, чего замер, — Бурах не сдержал усмешки, когда передавал эти нити. — Фархад меня не смог бы укусить, даже если бы пытался. Но вот когда судят не по тебе, а по головотяпам с тем же званием, нельзя не озвереть… как он теперь над нами ржёт!.. — Сука ты, Стаматин, — незлобиво бросил Бурах. — Стараюсь, — отозвались. — И двигай назад. Тупик здесь. Судя по карте, они за два дня обошли почти всё под Узлами и Площадью Мост. Осталось только Землю хватить. Бурах подозревал, что там коридоров больше всего — сердце ведь мышца требовательная, ей самой куча сосудов нужна… только бы не застрять здесь. Только бы быстрее кончить. Как кончат — хуже уж ничего не станет… Бурах даже Стаха обнимет, как кончат. Всё-таки прав он: не бурахово это дело. Только блажь со страхом его сюда и тащат… Найти выход к колодцу не в пример легче, чем когда он плутал тут после Боен. Вроде миф был такой, про запутанный дворец и путеводную нить… правда, там её красивая царевна давала. А тут вместо неё мятый Стаматин, и сама нить — гнильём пропитанная полоска свёрнутых волокон, на которую глядеть едва ли не хуже, чем на то, что её окружает. Может, потому что нитку сделали люди. Страшно подумать, что всё это может сделать с человеком… Бурах лез из колодца первым. Когда перевалился через кладку — встретился с серыми, мутноватыми глазами червя. Тот сидел, опершись на все четыре конечности, но даже так видно — здоровая детина, как бы не один из бойницких привратников. На лестничных перилах, опираясь узкими стопами на ступени, сидела травяная невеста, заколовшая волосы костями. — Сайн байна, успнэ, — сказал Бурах. — Что ты тут делаешь? — Харалдаа. Бурах цыкнул. Стащил маску и, заглянув в колодец, закричал: — Стаматин, не лезь пока! — Что у тебя там? — донеслось из колодца глухо и слабо. — Меня хоронить пришли?! — Вроде того! Подожди, говорю!.. — Бурах чертыхнулся, заметив, что лестница стала шататься. — Вот упрямец… — Хоузоhон унэнтэ, — червь прикрыл глаза почти довольно. — Уяануудые таһалжа болохош. Тиигээд энээнэй түлөө газар дэлхэйе һандаргаха хэрэггүй. — А вот Земля всех нас рвёт… вот что, червь, — Бурах нахмурился, как никогда жалея, что не изменил привычке к городской одежде — как сейчас не хватало внушительности бычьей маски Оюна!.. — Я — менху, и теперь я говорю с миром от лица Уклада. Этому человеку я сказал, что не держу на него зла. Он полезен. Он поможет сохранить дома, где и вы решили остаться, раз не в степи… — Мэдэнгэши. Теэд энэшни шинии хэрэг бэшэ, менху. Энэ хүн минии һамгые дээрэмдэбэ. Та хүлисэл захижа шадахагүйт. — Да вашу ж… Стаматин перевалился через борт колодца. Червь тут же поднялся, сделавшись, наверное, не ниже Оюна… Бурах тяжело выдохнул. Хотел бы хлопнуть себя по лицу, да ещё из костюма не вылез… — Зогсо, үгы һаа би шамайе шатаахаб! — выплюнул Бурах, глядя в глаза одонга. — Стаматин, ты во что влезть успел? Тот знай себе снимал костюм и карту прятал под обивку — надо будет спросить потом, правда про север Города или нет… посмотрел на невесту с какой-то ленцой, словно знал, но не больно-то хотел узнавать. — Стаматин! — Бурах тоже швырнул костюм на диван. — Ты эту женщину знаешь? — Плясать приходила. Но у меня за пять лет половина невест плясала, я всех не вспомню… хотя погоди, — цыкнул Стаматин, и глянул на неё, и зло улыбнулся, — …а, так это Сартак. Я её год назад поймал на краже сечи и выгнал к чертям. Ты за это чудище пошла, чтобы со мной счёты свести? Дальновидно, нечего сказать!.. Бурах не выдержал — ущипнул себя рукой, липкой от пота, за переносицу. Понятно. В Укладе невеста может взять любую траву, и никто не посмеет спорить — разве что другие невесты; кто знает, как они выясняют, по чьему танцу трава прорезалась. А Стаматин… вот вроде живёт тут пять лет, а мозги столичные не пропьёшь. Хотя они с братом пытались… Бурах взял компас, быстро обмакнул его в стоящее рядом с колодцем ведро — всего одно; видать, спугнула младшего эта парочка — и, встряхнув, сунул невесте. Его вроде не роняли, ни к чему не прислоняли… сойдёт. Да и вообще — этих-то Земля любит, этим хоть песчанка, хоть что хуже, не страшна… — Держи. Откупное. И не спорь, — припечатал Бурах раньше, чем невеста его перебила. — Как менху велю. Невеста, глядя волчицей, молча кивнула. Бурах выдохнул. Бросил косой взгляд на одонга — тот с каждым мигом зверел только больше, — и, подойдя к Стаматину, увесисто хлопнул его по плечу. — И за «чудище» я тебя, как менху, прощаю. Младший Стаматин отыскался под лесами с ещё одним одонгом. Тот, в отличие от собрата из Боен, сидел тихонько. Обхватил толстые, как спилы деревьев, ноги лапами в цветастых обмотках. Обмотки вышиты, как их вышивают старухи для безнадёжно больных. Смотрел, устало прикрыв глаза, на закат. Младший Стаматин, сидевший на перевёрнутом ведре, смотрел в землю. — У вас сегодня поветрие? — Стаматин вздохнул и присел на корточки между братом и одонгом. — Ты-то что не поделил? — Төмөр байшингууд… железные дома смотрю, — ответил одонг тихим, свистящим на вдохе голосом. — Солнце смотрю. Петра-дуу смотрю. Унтарна… скоро уж не смогу смотреть. Ахай крепкий. Абьhаалин крепкая. Би биш. Я — нет. Все помрут без Бодхо. Я — быстрее всех. — Смотреть-то смотри, да руками не трогай, — Стаматин, наклонив голову, почесал шею сзади, блестящую от пота. — Или что у вас вместо рук… — Прости меня, Гууга, — со вздохом сказал младший, искоси глядя на одонга. — Несправедливо всё это. Столько зла из одной вещи вышло… — Уур сухал бэе махабадта хоро хүргэдэг, ба нохойн дуун ойртоо, — одонг миролюбиво прикрыл глаза. — Ты гоё юумэ бүтээхэ… красивое умеешь делать. Суок тебя обошла, чтобы ты бүтээхэ. Вот и делай, что менху просит, что тэхе просит. Мы-то мартаха. А если себя урбаха, то уже не забудешь…