Триангуляция

Под Землёй коридоры расплетались, как верёвка на волокна. И что-то дремало там — тёмное, плотное, липкое… травами можно перешибить запах гниения, но чем пересилить запах беды? — Чего замер? — понукал его Стаматин, как заартачившегося быка. — Быстрее начнём — быстрее кончим. Ты, вроде, сам в Жильниках живёшь? — …и не жутко тебе? — спросил Бурах, глядя на его упрямый — даже в огнемётчиковом костюме, который съедал в человеке человека, упрямый — разворот плеч. — Смешной человек… сам зазвал — сам и спрашиваешь, — и сапогом ткнул в один из вздувшихся узлов. — Страшно, что кому-то пришло в голову поверх этой дряни жить. Хотел бы Бурах возразить. Сказать что-то в духе: «В Столице вашей тоже, чай, не оздоровительные воды», но не смог. Первый след беды — это лижущийся в уши шёпот на старом степном наречии, из-за которого и сам Бурах оглядывался, как всполошённая псина. Когда они потратили десятка три спичек, до него наконец-то дошло — говорит отец… «Би үхэлһөө айдаггүйб. Тиигээд үхэлһөө айха ёһогүйш. Үхэл — эмшэнэй нүхэр. Эгээл амжалтатай ажалнуудаймнайшье түгэсхэл…» — а ведь при жизни, хоть и мешал речь Уклада с обычной, почти никогда не пользовался только одной крайностью… сшивал языки, как связывал Город. Устал, стало быть. — С ума сходишь? — с ехидцей спросил Стаматин, не отрывавший взгляда от пергамента. — Давно пора. Здравомыслящего человека отсюда вышибло бы, как пробку. — Ты, значит, здравым смыслом не страдаешь, — съязвил Бурах, но по привычке; собственный голос сливался с голосом отца так, что Бураху казалось, будто и слова эти говорит не он сам. — Ты… ты не слышишь ничего? — Тебя да хлюп под ногами, — Стаматин поднял голову — по потолку расползлись поблёскивающие нитки невыросших пока светящихся грибов. — Хотя погоди, есть какой-то говорок степной… хотя мы сейчас между Сырыми застройками и Бойнями. Может, акустика такая. Забей, говорят. Бурах пытался. Правда пытался. Голос отца лизался в уши и говорил о вещах, о которых никогда не говорил в жизни — что-то про предания, в которых всегда умирали и это повод порадоваться, про истекающий кровью савьюр… чем дольше шли, тем сложнее делалась речь. Бурах перестал её понимать. В Городе язык-то по верхам знают. Подлинную степную речь можно найти разве что в далёких степных становищах, жители которых, хоть и сбывали Ольгимскому быков, сами даже издали каменных домов не видали… На карту добавлялись линии этих коридоров. Глядя на неё, Бурах чувствовал, как они сплетаются на шее удавкой. И правда — шею стало давить… — Тихо-тихо-тихо, — раздался над ухом далёкий девичий голосок. — Закрой глаза. Дай я их поцелую… — Үдхөө! — выругался Бурах и отпрянул так резко, что не поскользнулся только чудом. — Ты думай, что творишь! — Бурах, что тебе опять мерещится?.. Стаматин обернулся, стёкла маски протёр запястьем. Бурах тоже протёр. Но Клара, по щиколотку стоящая в гнилье, никуда не делась. Пальцы свои худенькие растопырила. Сетку с шеи распустила, обернув ноги… разве она не с Блоком уехала?.. Стаматин усмехнулся. Ткнул на неё пальцем. — Так и знал, что есть у тебя в братьях черти. К родным местам потянуло? — Что же ты тут делаешь, дурочка… — вздохнул Бурах. — Вымажешься, грязи нанесёшь… — …крадёшь чужие слова, а, гаруспик? — в стёклах очков лицо у неё серое и измятое, как уроненный в гниль кусок пергамента. — После этого надо сказать, что ты не трогал Фархада! А ты не скажешь. Хотя мог бы. Ты-то не соврёшь… — Ну тебя, — махнул рукой Стаматин. — Хочешь гулять? Гуляй. Под ногами не путайся. И пошёл вперёд, карту зажав подмышкой, спички свои разматывая… Бурах так и не двинулся. Всё смотрел на Клару, смотрел… одно хорошо — отцов шёпот рядом с ней стал глуше. Хоть голова не так забивалась. — Жаль мне тебя. Я-то ладно, поболтаю и пропаду, а вот за тебя взялись всерьёз. Заставляют тебя бороться с вещами, которых быть не должно. Как птичье чучелко в воздух запускают, ей богу!.. глупо ведь — продолжать притчу, когда она уже кончена. Притча никогда не про то, что именно будет дальше, — вздохнула Клара — или Самозванка? не зря ведь в Термитнике виделись, не зря ведь ноги замотала… Бурах поглядел вслед Стаматину, но тот скрылся за поворотом. Не потеряться бы здесь… ей богу, хоть привязывайся друг к другу, как, говорят, привязываются альпинисты. — Ты на него не смотри, они-то в любимчиках нынче ходят. Их не понимают, тут никого не понимают… но любят. Уж не знаю, за что! — цыкнула Самозванка; Бураху показалось, что завистливо. — А вот мы с тобой? Мы с тобой не про слова были, про что-то иное. Слова — это к бакалавру… а всё равно нас словами прибили к страничкам, что твоих бабочек. Между твоих мыслишек и вовсе ныкают то, чего никогда не бывало, а ты и не видишь! Не жутко? Не обидно ли? — Что ходят тут всякие, второй… третий раз песчанку принести хотят? — цыкнул Бурах. — Обидно. И жутко. Панацею из чего прикажешь варить, если тут всё погнило? — Глупенький ты у нас, туполобенький… не будет чумы, болеть-то нечему. А что провалится — так не наша вина, что валится! Не мы это выдумали! Не твоё это дело… бежал бы. И от Стаматиных, и от воображаемого бакалавра, который здесь и не бакалавр-то, другая уж фигура — из слона в ферзи выменян… иль в королевы, если по британской системе… не пугает, что под его пальцами бумага горит? — и улыбается так по-скотски кротко; по такой улыбке каждый, у кого в голове капля ума есть, заметит подвох. — «Столичные светила» так называются не потому что греют!.. ни у кого теперь тепла нет. Для меня — точно нет… — Ладно уж, всех сволочами выставлять… хочешь погреться — приходи. Только помойся, как вылезешь отсюда. И пошёл следом за Стаматиным. Передёрнул похолодевшими отчего-то плечами. На загривке волосы дыбом вставали от одного взгляда Самозванки. А она смотрела в спину, смотрела… Стаматин нашёлся на развилке трёх коридоров. Судя по карте — они аккурат под отцовским домом. Бурах почти что слышал, как Мишка, руки коробочкой сложив, разговаривает с бабочками, переложенными сухими цветами. — Слушай, а ты… — Стаматин понизил голос; звучал далеко не так браво, как говорил с Самозванкой только что, — …тоже её видел? — Как не видеть… куда ещё ей деться. Из Земли вышла — с Землёй и погибает. — То есть всё-таки шабнак… — пробормотал он, из-за маски едва слышно. — Была. Теперь нет. Неважно, — отмахнулся Артемий. — Как знаешь, — кивнул Стаматин на удивление покладисто. — Ну его к дьяволу? — Тама руу, — не стал спорить Бурах и заглянул через Стаматиново плечо в карту — судя по ней, нехоженными остались только Кожевенный, Бойни и Склады. — Не будешь копаться — завтра закончим. Вечером, когда Бурах добрался до дома — и наперчил себя не меньше, чем гусака для запекания; ему всё казалось, что от него гнильём несёт, и меньше всего он хотел, чтобы этим дышали дети, — он сидел на одной из «больничных» коек, где отец клал сложных пациентов, и смотрел в бурые доски, которыми облицована стена. Дом у них старый, как почти все в Земле. Строен ещё до Каиных. Похож на остальные не по их воле, а потому что так вышло… Мишка молча шлёпнула ему на голову венок из поздних бархатцев и белой плети. Когда Бурах заглянул ей в личико, та отвела глаза. — Чтобы грустные сны не снились, — сказала. — Спасибо, хонгор, — прошептал с улыбкой Бурах. Новый день, новый спуск… Бураху почти интересно, как скоро Рубин устанет терпеть его отлучку. Почти — но какой у него выбор, в самом-то деле?.. На этот раз Самозванка не показалась. Отец продолжал шептать — про чуму, про дурные связи, державшие Город в пелёнках, и про то, что Артемий должен это всё сшить наново… не важно. Не важно — а голова всё равно кругом шла. И так и оставалось непонятно — неужели Город настолько был плох, что его понадобилось рвать наживую? Неужели не нашлось способа мягче чумы?.. Они обошли Кожевенный — Бурах заметил, что в одном из коридоров Стаматин выдохнул облегчённо с такой силой, что и сквозь маску заметишь; видимо, понял, что братову дому ничто не грозит, — и оказались под Бойнями. От них вёл самый широкий коридор — куда-то под Сырыми застройками, Заводами, Складами… Может, стоило остановить Стаматина. Но Бурах вспомнил бармена со сломанным носом и как его брат во всём себя винил. Да и правильно это было бы — дать увидеть до конца. В Укладе бы осудили, конечно — допускать к святыне, пусть бы и умершей, чужака. Но, если подумать, что в Укладе не осуждали?.. Коридор упёрся в камеру — самую большую, что они находили; почти идеальный круг. По стене камеры распластался пустой, весь воздух выпустивший плотяной мешок, бывший некогда сердцем. Толстыми стенками, выеденными гниением изнутри, он обнимал витую иглу, встрявшую под углом между ним и стеной, в которой упирался тупой конец. В верхней стенке камеры видна теперь дыра, из которой вяло, по каплям сочилась речная вода, смешанная с грязью… — …блять, — тихо выругался Стаматин и, как зачарованный, положил ладони на грани винта. — Это что ещё такое?.. — Это я должен спрашивать, — сказал Бурах, а сам всё за ним следил — обещал же младшему, что с братом ничего не случится. — На кой чёрт надо было в фундамент такую иголку собачить? — А это не фундамент. Это — винт, чтобы настоящий фундамент закреплять в мягком грунте было легче… он был собран из листов. Видимо, от взрывной волны развернулись и выпустили иглу… — бормотал Стаматин, но, скорее, по привычке; мыслями он был не с Бурахом. — А это что за дрянь?.. — Газар Бодхо Зурхэн, — тяжело сказал Бурах. — Сердце Земли. Было здоровым, пока фундамент Башни не пробил его сосуды. Было живым, пока её не снесли. Теперь, видишь, нет. — То есть… то есть Пётр не бредил, выходит?.. — Выходит, что нет, — вздохнул Бурах. — Слушал бы брата почаще — авось, дельную жизнь бы прожили. Смолчал. Стерпел. Только гладил эту иглу свою, будто дитя родное. Да и почему «будто»? Не из его ли кабака невеста говорила, что для таких, как Стаматины, сделанное своим умом и руками роднее, чем живое дитя?.. К колодцу они вышли быстро — умэ; тут всякая линия сплетается в узел. Стаматин вылез, по чистой привычке снял с себя костюм — уже навсегда, ведь больше осматривать нечего, — механически пихнул карту под обивку и вышел. Взгляд у него был такой же нехороший, как у Данковского, когда тот выходил из Омута… Бурах чертыхнулся. Этого ещё не хватало… Когда Бурах разобрался со своей экипировкой, оба Стаматина шли уже по улице у Сгустка. Нагонять он не стал. Держался поодаль, чтобы то ли не вспугнуть, то ли самому не получить… они — ожидаемо — свернули на лестницу в небо, что была на краю Утробы. Эту дуру Бурах хорошо выучил — на неё окна больницы выходят. Забрались на третий от земли пролёт, где арка целая. Встали, смотря сквозь него на место, где должен быть Многогранник, но больше не был. Бурах поднялся на второй, чтобы в случае чего рвануть вверх — никакого доверия к этим двоим. Младший вцепился в братову руку. Склонил голову и щекой в его плечо упёрся. — Видел теперь? — спросил тихонько. Стаматин промолчал. — Вот поэтому и нечего… виноваты мы. Ты — потому что не знал, я… потому что я, — вздохнул так печально, что так и тянуло по голове погладить — хоть и видно, что мылась она в последний раз при царе Горохе. — Ну, будет. Посходили с ума и хватит. Закончим здесь и уедем… тебе полегче станет, я нам дело отыщу… если хочешь, конечно. После такого трудно хотеть… Было в позе старшего — пусть его и сглаживал, прижимал к их творению младший — что-то ломанное, нестойкое, хрупкое. Не от того, что вот-вот расколется — хотя и от этого тоже, — но оттого, что хруст при этом будет оглушительный. Всему Городу уши заложит. Бурах поднялся. Положил Стаматину руку на плечо, ещё сильнее пригибая к полу их лесенки. Даже если захочет вдруг сделать шаг — точно не сможет. — Что, Стаматин? — спросил Бурах то ли с насмешкой, то ли с сочувствием. — Не привык быть неправым? Он увидел краем глаза, как младший напрягся весь, сжался; звенел внутри себя от злости, как перетянутая струна. Были бы силы — вцепился бы в горло. Вцепился бы, но чувствовал, что не время. Слишком боялся отпустить брата, чтобы на Бураха отвлекаться. — Пошёл к чёрту, — бросил старший, в слова облекая разделённое на двоих беспокойство. — Как скажешь, — не стал спорить Бурах; люди вроде Стаматиных споры за свою правоту принимают. — Только в сожалениях нет ничего страшного. Смолчал. Смотрел куда-то на запад, на пустой щит неба, где сама пустота вопила о том, чего не хватало — дурной кучи стекла и металла… надо же было выдумать такое. Надо же было построить. Создать… — Знаешь… а я жалею, — проговорил вдруг Стаматин, не отрывая глаз от места, где был Многогранник. — А я жалею! Бурах угукнул согласно. Уж кому, а Стаматиным и впрямь есть, о чём пожалеть. — Зря Фархаду, разнообразия ради, не поверил. Надо было за ним проверить… спуститься… — слова он выплёвывал, сдабривая ядом по-змеиному щедро, — …и прикончить эту тварь самому, чтобы Башню не пятнать! А глаза блестят, злющие, яркие, как свежие уголья. Жаром от него пышет — и не только потому что под землёй жарко, как в аду. Бешеный, гордый и яростный. Посмотришь раз — уже не забудешь. Не захочешь, а выжжется на другой стороне век. Вовек не отделаться. «Ебанутый», — восхищённо подумал Бурах.

***

Карту копировали, положив первую на расстеленную поверх лесов плотную холстину. Переносил Пётр, переговариваясь с Андреем рубленными фразами, понятными только им двоим. Сам Бурах, взяв в кладовке Сгустка грабли, расчищал пятачок земли от листьев и жухлой травы. Кабацкая невеста, тонувшая в пальто с чужого плеча, сидела на каменной ограде Складов. Хозяин пальто, зябко теперь плечи тёрший, стоял рядом, ящик твирина ногой подпирал… — Ты там смотри, басаган, — бросил Бурах, утерев лицо локтем — жаль, что нельзя просто дом спалить, как Стаматину мечталось; через Бойни-то не пустишь никого… — У меня пацан нос расквасил, когда под ним забор на ровном месте обвалился. Бармен вздрогнул. Поглядел на невесту искоса и локоть ей подставил, но та не шелохнулась. Когда Стаматины кончили, Пётр сунул Бураху в ладонь одну из копий. Две другие, свернув, убрал под тулуп. — Для Управы… или кого там ещё… в общем, на всякий случай. Свою-то Фархад в могилу унёс моей милостью… — вздохнул то ли с грустью, то ли с раздражением. — Не теряй. Оригинал карты — весь, как ни берегли, в тошнотворного вида пятнах — Бурах завернул в хостину и кинул поверх поленьев, проложенных газетами. Складские по дружбе с бывшим атаманом одолжили старьё из Рельска. Потом он вынес костюмы и швырнул поверх костра. Сверху уложил поленья, трут, ещё жерди… может, есть что-то здравое в новомодной столичной любви к крематориям. Там бы всё это в поддон сложили — и в печь, и пускай само выгорает… Стаматин подтащил к костру ящик с бутылками. Достал одну и посмотрел на просвет, повернувшись к Площади Мост и киноварному солнцу. Жидкость вязкая, мутная, изжелта-бурая — будто не твирин вовсе, а тинктура гнилая. — Вы его что, на солнце забыли? — хмуро спросил Бурах. — Да если бы… — Стаматин откупорил бутылку, сделал глоток и поморщился; из неё пахло не одуряюще-пряными травами, а прелой листвой, в которой ещё и собаки валялись. — Айян говорит, что он чудить начал чуть ли не со дня, как Многогранник рухнул. — А. Может быть. Тврирь, знаешь, дар Бодхо… сам видал, что с ней сталось. Тинктуры-то ещё ничего, а тут, может, спирт разложил. Муу шингэн. — И я очень доволен тем, что сталось! — усмехнулся Стаматин, но по глазам видно — что-то в нём царапнуло и перевернуло; он вылил бутыль на костёр. — Знаешь, а ведь меня уже обвиняли в богоборчестве. По-хорошему надо было нас, но лучше уж пусть собак на меня одного спускают. Я-то отобьюсь, а вот брата затравит… — Лей потише, — пробормотал Бурах, глядя, как капли брызжут с поленьев на землю и ему на штанины. — Врали, конечно… — продолжил Стаматин, будто его не слыша. — Чтобы быть богоборцем — надо сначала Бога признать. Но теперь и признал, и убил… всё разом! Чего мелочиться? — Злой у тебя язык. — Привыкай, — фыркнул Стаматин, открывая последнюю бутыль. — В этом захолустье слово «крепь» знаем только мы с братом. Сбегать не к кому. — Да почему ты так уверен? — осадил Бурах. — Я так никого, кроме вас, и не спрашивал… а раз Каины строятся, то у них явно кто-то под рукой есть. — «Под рукой» мы были у Нины. У Марии все «в руке». В Кирки метит. Считает, что свобода мысли ещё не значит свободу личности. Сказал бы, что дурь, но понять можно — у «Сонной группы» была свобода перегрызться насмерть, какой у «значков» её нет… но убийства карандашом бояться — Утопию не чертить. Это я к тому, Бурах, — Стаматин опустил бутылку в ящик и отряхнул ладони, — …что без её благословения никто бы с места не двинулся. Не говоря уж о том, что кишка у её воздыхателей тонка — в такую дрянь лезть. Жги! Стаматин подхватил ящик и развернулся. Бурах поджёг спичку и швырнул её в костёр. Трут вспыхнул, выставил вверх неровные, чадящие языки огня. Потом занялись жерди и поленья. Стали нехотя морщиться рукава костюмов… Бурах отошёл к остальной компании — лицу, обдаваемому до этого жаром, тут же стало прохладно. Пётр, упершись в стену спиной, скатился по ней, сел на корточки и положил ладонь на заднюю сторону шеи. Стаматин довольно цыкнул. Бурах глядел, как отсветы пламени вычерчивают угольные тени на угловатом и очерченном, как нож после свежей заточки, лице. — Хорошо горит, зараза… давно бы так! — сказал он. — Горит-то хорошо, да повод… — Бурах вздохнул. — И что там? Пусто теперь? — спросила вдруг невеста. — Хэтын хэтэдэ хооһон? — Унэнтэ, — ответил Стаматин, не пряча довольства. Невеста усмехнулась — так криво, что не угадаешь, чего в той улыбке больше: радости или горя. Спрыгнула с забора, швырнула пальто обратно на плечи бармена и, потянувшись, ударила землю ногой и пошла танцевать. Танцевала иначе, чем другие. Более… чётко как-то. Будто то, что для остальных невест было непрерывным потоком, для неё раздробилось на отдельные миги. Словно ума в её танце стало больше, чем сердца. — Нэгэн, хоёр, гурба… — слышал Бурах её выдохи за треском огня. — Нэгэн, хоёр, гурба!.. — Басаган, не туда ты хватила, — сказал Бурах, нахмурившись. — Может, ты и не хатангэра, но Бодхо-то уважь… — Энэ үлүү үнэн сэхэ! — прокричали ему от костра. — Так честнее, менху! Если б я её уважала — не сбегала бы… а теперь что? Буду плакать — слицемерю. Нет уж, лучше танцевать, что теперь не для кого будет убивать!.. Невеста подошла, схватила бармена за предплечье и потянула за собой. Тот следовал за ней неловко; щёки раскраснелись так, как в кабаке краснел нос… выглядел он, кстати, здоровым — и не скажешь, что ломали. Стаматин, видать, не только дома строить да людей калечить умеет. — Наивная, — тихо и с нежностью сказал младший, глядя, как невеста, не прекращая танца, упорно пытается сдвинуть барменову ладонь на свою талию, а он так же упорно держал её на спине меж грудью и животом. — Дай девочке помечтать. — Девочка тебя на год старше… — пробормотал так и не поднявшийся Пётр. — И, думаю, ничего это не поменяет… люди ведь упрямы. Если им втемяшилось в голову, что нужен им Бог, то не разубедишь… может, так и продолжат славить Бодхо с Босом Турохом и бояться Суок, не замечая, что нет уж никого. Может, что новое придумают… а кроме конкретных имён ничего не изменится. — Вам двоим, хочешь сказать, не нужен? — хмыкнул Бурах. — Ну… всем нужно объяснять себе, что и почему случается. Боги в этом смысле удобные… много усилий сохраняют, когда можно одной меркой обойтись для всего… — Пётр, крякнув, цепляясь за братову руку, поднялся. — Ага. А можно подумать лишнюю пару минут, — жестоко усмехнулся Андрей, придерживая брата за локоть. — Боги почему-то удобны только тем, кто наверху сидит. Разделять тело — табу, но если это женщина — то можно… в ответ же не ударит, так и чего думать? Что-то в Бурахе вскинулось, зашипело, заворочалось тёмное и тяжёлое. «Би хара. Я — травяная невеста, ты — яргачин. Ты знаешь, что это значит. Всегда знал». Но ведь Нара сама сказала… — …если ты про невест травяных, то напраслину возводишь. Они сами соглашаются, — пробормотал Бурах, а сам не выдержал — опустил лицо, упёрся взглядом в сбитые ботинки. — Все ли? — фыркнул Стаматин. — Айян, вот, не соглашалась. И говорила об этом громко и каждому встречному. Но всё равно пришлось сбегать к… как они меня тогда называли?.. унэгэну. «Соглашаются»! Выдумал тоже… — Знаешь… у древних греков был один обычай… у них тоже верили, что надо получить согласие у жертвенного животного — быка там, или овцы… вот они и сыпали им на головы ячмень. Сам понимаешь, тут любой дёрнется. А у них раз дёрнулся, значит, кивнул… значит, согласен… — вздохнул Пётр. — Не знаю. Не верю я, что человек может сам согласиться помереть, тем более — с кровью и с болью… такое бывает, конечно. Но это… это надо совсем человеком быть перестать, даже в Укладе так разучились. А люди так поступают, когда в жизни чего-то боятся больше, чем боли. Злобы там людской, или разочаровать кого-то… ну, я так думаю. — Петь, ну ты ж вроде не пил! Чего тебя в похоронку-то тянет? Нет бы радоваться, что со всем разобрались, только крепи сделать осталось!.. — Стаматин потрепал близнеца по волосам, окончательно превратив их в воронье гнездо. — Не пойдёшь?.. как знаешь. И, прежде чем Бурах успел отскочить, отстраниться, сбежать, Стаматин схватил его за предплечье. Ещё и ладонь будто в тисках стиснул, чтобы добыча точно не вырвалась. И впрямь — унэгэн. Мягко стелет, да жёстко спать. — Ну что, степняк? — и зубы оголил — то ли улыбнулся, то ли оскалился. — А я всегда говорил — поиграем мы когда-нибудь мускулами!.. Стаматин сжал его кисть в своей и прежде, чем Бурах опомнился, хлопнул ладонью ему по пояснице, да там и оставил. А Артемий, говоря начистоту, и не больно-то против. Надавил ему ладонью на плечи, держал теперь… со стороны, наверное, выглядело смешно — Стаматин ведь ниже на полголовы. Смешно — а какая, к чёрту, разница?.. — Раз-два-три, раз-два-три… как оно у вас… наган, хопёр, гурьба?.. — Ты же наш счёт знаешь, — фыркнул Артемий. — Чего придуриваешься? — Тебя позлить, бооса! Всё это ни к чему. Всё это слёз стоило, а не танцев. Но ноги, словно почувствовав наконец-то опору вместо той, гниение которой лично застал, несли его сами — след в след за Андреевыми. Артемий следовал ему, как менху должен следовать только Линиям… …ну и что с этого? В чуму он следовал за Даниилом, потому что видел — тот, хоть и спотыкается на каждом шагу, и нарывается на острые углы людей почём зря, а всё-таки пытается делать то, что будет лучше для Города. И все эти дни под землёй он следовал за Стаматиным, потому что понимал — если уж сволочной кабатчик и его пропитой брат не придумают, как отсрочить беду, то ничего от Города не останется. Не хотят здесь сами себя беречь, хоть ты тресни. Симон и отец не хотели, и все остальные теперь не хотят… Артемий тряхнул головой, чтобы липкое песчаночное гнильё не гнездилось в его голове. Андрей понял это как-то по-своему. Похлопал его по плечу и отпустил наконец. — А знаешь, недурно, — вынес он вердикт, когда убрал упавшие на лицо волосы. — Сказать не можешь, а понимание всё-таки есть… понятно, что в тебе Данка нашёл. Понятно… — …ты знаешь? — как-то задушено спросил Бурах. — Сложно не знать. Не вчера родился!.. — Стаматин поглядел на него, рассмеялся и хлопнул ему по плечу — как-то слишком уж близко к шее хлопнул. — Ладно, не дрейфь. Он сам сказал. Завидую его прыти, конечно… хотя чем ещё в чуму заниматься, как не пировать и блядовать? Бурах вздохнул тяжело. Спросил себя, как его угораздило вляпаться в этого зубоскала. — Во-первых, говорил бы ты потише, — Бурах оглянулся, но улица пуста; только в дверях аптеки маячил край, кажется, Рубиновой куртки. — А во-вторых, за языком следи. Даня не такой. — Кто про Данковского говорит? Это про действие — переспать и разбежаться, не про акторов. Сам только тем и занимаюсь. — Ну и зря. И Даня всё ещё не такой, — буркнул Бурах, но сам пожалел об этом. А Стаматин уже поднял брови вопрощающе. Смотрел — как за горло держал. Почуял сплетню, стервец… — …он предлагал с ним уехать, — всё-таки сказал Бурах, но глаза отвёл — тяжело говорить кому-то в лицо, что тебя бросили. — И ты отказал? — Да. Если так уж хотел меня при себе удержать, то остался бы здесь. Был бы и почёт, и дело достойное, и свобода… — говорил Бурах и сам ловил себя на том, что уже не верит. Стаматин смотрел на него — долго так, въедливо. По плечу опять хлопнул, будто пытался убедиться, что перед ним живой человек, а не пьяный морок. Усмехнулся — нехорошо так. Жестоко. За одно это стоило бы ему в лицо дать, чтобы не переводились в кабаке сломанные носы — нужна же заведению «изюминка» вместо невест… — Умеете вы, укладские, журавля из рук выбросить, — фыркнул он и развернулся на каблуках, и продолжил говорить, но уже не с Бурахом, а себе под нос: — Хотя мне же лучше. Ещё мы не грызлись из-за степных быков… Бурах смотрел вслед Стаматину. Тот дошёл до калитки на Склады и потрепал задремавшего брата по плечу. Младший щурился, как сонная кошка. Наткнулся взглядом на Бураха, вздохнул как-то обречённо и пошёл тенью за братом.