Триангуляция

Больница встретила его сбитым ковриком у кабинета и свежевощёными полами. За столом, черкая в карточках — столичная примета; Бурах их вёл по привитой Даниилом привычке, и только Спичка их листал, — сгрудился Рубин. Сгорбился, лицо чуть не в бумажки упёр… — Что, Бурах? — бросил он, подняв сморщенное лицо; начинавшая темнеть щетина делала его совсем неприглядным. — Кончил хернёй страдать? Даже голова после вечерка со Стаматиным не болит? — Как видишь, — Бурах, скрипнув ножками по столу, подтащил к столу табуретку. — А тебе крупно повезло, когда квартиру брал. Чуть ли не на единственное место нормальное переехал. Соседний дом уже над коридором этак в два моих роста высотой… — Зубы мне не заговаривай, — процедил Стах, пряча глаза. — Своё дело знаю, а чужого не надо. — Ямар бэрхэ эмшэн бай… — Бурах ущипнул себя за переносицу. — Ну, значит, давай про своё. Раз ко мне никто не бегал — ничего серьёзного не было? — А могло, — бросил Рубин — не мог же он, в самом деле, перестать на мозг давить, жить тогда станет незачем, — но потом всё-таки вернулся к делу. — Нет. Три асцита, несколько соплей, сломанная рука. Один пацан упал, рана неглубокая, но на поллица. Твой шкет шил. — Ты хоть приглядывал? Или Спичка без спроса полез?.. — Приглядывал. Но я ему не особо нужен. Твёрдая рука, — а сам губы кривил так, будто похвала язык иголкой колола. — Понятно, почему твой отец с ним возился. — Спичка умеет, когда не дурит. Это да… Инцидент исчерпан: Рубин больше не спрашивал об отлучке, а Бураха не тянуло рассказывать, что он видел. В этот день, слава… кому теперь осталось им славить… никто не пришёл с переломами, и констатировать никого не пришлось. Дома тоже почти чинно. Мишка сидела, раскачиваясь на стуле взад-вперёд, с прилипшими к надутой щеке зёрнышками булгура. Бурах утёр ей лицо краем полотенца. Она отворачивалась, как могла. — И вовсе не за что мне тебя любить… — бормотала. — Знаю-знаю, — Бурах отряхнул полотенце и швырнул его на стол. — Поела уже? — Мишка кивнула. — И что, даже Спичку не звала?.. — покачала головой. — Самостоятельная ты у меня, умница… — Скучно… — вдруг сказала: уж на что, а на скуку от Мишки, которой травки дороже живых людей, жалоб не услыхать. — Гручально. — Тут или «грустно», или «печально», — поправил Бурах. — А отчего, маленькая? Обидел кто? — Джинн обидел. Не рассказал до конца, дверь не открыл. И тарбаганчик опять бросил… — А тарбаганчик у нас кто?.. — Злой и маленький, — буркнула Мишка. — Малодушный. Был бы большедушный — не бросил бы. Остался бы нам вместо дедушки, как дедушка обещал… — Данька, что ли? Она кивнула. Бурах вздохнул. Вот и что с ней делать, а? Бросил, бросил… Бураха тоже много кто бросил, и он до сих пор — положа руку на сердце — понятия не имел, что с этим делать, кроме как прикрываться работой и долгом. И что ей сказать-то? Чем утешить? — …слушай, Джинн сейчас занят и поэтому не может никому ничего рассказывать, — начал Бурах с простого. — Я его попросил сделать очень сложное дело, и его нельзя отвлекать, понимаешь? А Даня… ох, Даня… ну, письма долго ходят. Когда придёт ответ — я его тебе прочитаю, хочешь? — Хочу, — смилостивилась Мишка. — А в Джинна кинь яблоком. Бурах усмехнулся. А она смотрела серьёзно — так, будто стоит ему не согласиться, она одна пойдёт и, посмей Стаматины запереться, швырнёт это яблоко прямиком в окошко третьего этажа… Мишка не сможет, конечно. Но если она скажет Спичке, а Спичке станет смешно, то он за неё сделает… ох, достались же ему цветочки жизни с крапивными листьями. — Хорошо-хорошо, — согласился Бурах — к тому же, не верилось, что эти пьяницы сумеют сами себе пожрать организовать, а Городу они сейчас нужны сытые и думающие… да. И надо бы проведать, собираются они вообще хоть что-то делать. — Прямо сейчас пойду и кину, хочешь? — В печень, — кровожадно добавила Мишка. — Она у Джинна слева. — Да?.. вот сыскался подвох на ножках… ну, потом расскажу, как кинул. Не скучай, маленькая. Бурах собрал краюху хлеба, несколько зимних яблок и ломоть копчёного мяса, и вышел из дому. По осеннему времени закат наступал рано, и в темноте становилось до боли ясно, сколько жизней унесла песчаная язва — окна не горели. Дома пялились на улицы чёрными стёклами, и за ними ни звука, ни шороха… Бурах поёжился и плотнее запахнул куртку. После такого зрелища ванна с дюжиной зелёных бутылок, в которых рыжими линиями отражался свет сверху, была почти родной — ведь это значило, что где-то остались живые. Бурах поднялся наверх. Как всегда, не заперто. В ванной пусто. Картина на мольберте сменилась — теперь вместо перекошенных лиц трагиков там, на вертикально вытянутом холсте, то ли обнимались, то ли душили друг друга две костистые фигуры с по-мертвецки синюшными ногтями, у которых вместо лиц — дикие цветастые вихри. Хозяин отыскался за столом. Судя по бумагам и осколкам на полу, разбирать его никто не стал, — приспособив вместо табурета одну из деревянных стремянок. Андрей развалился на диване, локтём облокотившись на стопку книг, и лениво листал одну. — Какие гости в наших Палестинах, — усмехнулся он и, спустив книги на пол, похлопал ладонью рядом с собой. — На первый раз прощаем, так и быть, но ты бы не привыкал. Брат не любит, когда его отвлекают от работы. — Брат и работать-то не любит… — Пётр отложил карандаш и запустил пальцы себе в волосы, с силой растирая голову. — Еле вспомнил, с какой стороны держаться за карандаш… — Вот до чего шабнаки зелёные доводят, — хмыкнул Бурах. Он глянул на Андрея — Стаматины дурно на него влияют — и достал из свёртка яблоко. Дождался, когда Пётр потянется за карандашом, и тронул яблоком его бок. Тот посмотрел на него искоса и мрачно, как кладбищенский ворон. Благо, Бурах отнял руку раньше, чем его клюнули. — Мишка просила кинуть в тебя яблоком, — пояснил Бурах, садясь на диван. — А, то есть это замена казни ссылкой? — пробормотал Пётр. — Ну, легко отделался… хвала степной Фемиде… — Она, кстати, верит, что у тебя печень слева, — Бурах глядел на его спину, но по ней ничего не угадаешь, даже будь он без рубашки. — Это правда так, или байка? — Посерёд ними, — Андрей захлопнул книгу, сунул её Бураху — название то ль французское, то ль немецкое, чёрт не разберёт — и взял следующую. — Печень слева у меня. Полная транспозиция органов, как-то так Данковский это обозвал… я в студенчестве развлекался, когда медикам нужен был доброволец на пощупать. Всегда эти умники понять не могли, куда я сердце дел! — С тебя синяки потом неделю сходили… — пробурчал Пётр. — Синяков бояться — к врачам не лезть, — усмехнулся Андрей и хлопнул Бураха по колену. Тот нахмурился. Хотел было стряхнуть чужую руку, но у него одна занята книгой, вторая — пакетом… пакет. — Я чего зашёл-то… вам веры нет, вы одним спиртом питаетесь, так что… вот, — Бурах всё-таки положил пакет на диван. — Яблоки, хлеб, копчёное мясо… негусто, но… да что я перед вами оправдываюсь. — Спасибо, конечно… — Андрея как-то странно передёрнуло, и он убрал ладонь, — …но обойдёмся. — Ты, Стаматин, мне нужен, чтобы думал, — напомнил Бурах. — А на голодный желудок не думается. — Спасибо, — тихо сказал Пётр. — Но мясо лучше себе оставь. Тут… тут его не держат теперь. Бурах хотел спросить, почему, но наткнулся на тяжёлый взгляд Андрея и передумал. Вместо этого глянул на страницы книги — в углу нарисованы арки разных конструкций, подписаны какие-то расчёты с пятью неизвестными… а он ещё, пока пытался в Столице учиться, на каналы височной кости грешил, что в них чёрт ногу сломит. У архитекторов весь Ад переломается. — Ну как? — кивнул Бурах на листы. — Выходит что-то, или?.. — Не стану ручаться… ручался бы, да мы их ставить не останемся, а без этого… как бы тебе объяснить… — Пётр вдруг схватился за стакан в латунном подстаканнике и выплеснул в себя остатки чая. — Ну и дрянной в этой дыре чай, каждый раз удивляюсь… в общем… И грохнул стаканом об край стола. Когда отнял руку — стакан остался то ли стоять, то ли висеть. Половина была на столе, и ровнёхонько половина свешивалась над полом. По-хорошему, он должен грохнуться — стакан вдребезги, и подстаканник из тонкого металла всмятку. Бурах моргнул раз, другой, третий. Стакан так и висел, и падать не собирался. — А теперь потрогай пальцем столешницу… одним пальцем и аккуратно, не как ходишь… Бурах протянул руку. Не успел он толком почувствовать дерево под кожей, как стакан полетел вниз, и от судьбы стать частью груды бутылочных осколков его спасла только быстрая рука Андрея. — То есть ты не только зодчий, но и фокусы показываешь, — усмехнулся Бурах. — Могу ещё «три карты Монте» сделать и тарбаганчика из рукава достать… — буркнул Пётр. — Проблема в том, Бурах, что вот из-за этого мне объяснить, как вещь должна быть сделана, куда сложнее, чем другим. В голове всё работает, на моделях те же эффекты, а как начнёшь объяснять — не понимают, хоть убейся. По-хорошему моим вещам нужны руки Андрея, но… — Так оставайтесь, — сказал — голос дал петуха, и он сам поморщился — Бурах. — Сами проследите… меньшой Влад за всё платить согласился. Вас не обидит. — Влад-то, может, и не обидит… а вот ты обижаешь, — Андрей отвернулся и почесал шею до красных полос на коже. — Ноги моей больше в этой дряни не будет. Сдохну, но не полезу. Так яснее? — Куда уж яснее, — пробурчал Бурах. — Только… сам же говорил, что если не ты — то никто. Да и Башня ваша… Пётр выдохнул и, судя по звуку, хлопнул себя ладонью по лбу. Андрей только хмыкнул и развалился, но это обманчивая мягкость — так кошка ложится рядом с загнанной мышкой. Бурах осёкся. М-да. Видать, эту Башню лучше не поминать всуе — что Данковский из-за неё с ума сходить начинал, что эти… — Что Башня? Ты договаривай, раз начал. На месте не топчись. Не люблю, — Андрей махнул кистью. — …да вы прекратите, а? — теперь Пётр хлопал уже не по себе, а по столу. — Бурах, ты раз пришёл, то думать не мешай!.. и ты, брат, тоже хорош. Думаешь, будто ничего кроме Многогранника у нас нет, смешно же… нет, бежать отсюда. К Танцующему мосту, к Аллее, к Холодному холлу… стен коснуться… не выйдет — хоть на мостовую лечь рядом, чтобы видеть, как они вверх уходят… бежать. — Нашлись ещё одни тарбаганчики… — цыкнул Бурах. — Вы откуда знаете, что в Столице вас ждёт что-то кроме преследований и эшафота, а? Вроде тоже дел наворотили… совсем себя не бережёте? — Ты прав, — усмехнулся Андрей, закинул ногу на ногу. — Не бережём! Беречься — это мелко и пошло. Если реальность не кусает в ответ — значит, ничего ты с ней не сделал, только зря небо прокоптил. Вот и вся математика. — Больной, — заключил Бурах, и Андрей только рассмеялся в ответ. Опять хлопнули по столу. Пётр посмотрел на них через плечо и держа заточенный уродливо, как ведьмин палец, карандаш, ткнул его острием на Бураха. — Вон отсюда, — посмотрел на коленку брата и добавил: — Оба. Андрей, так и продолжая смеяться, выволок Бураха из мансарды. Внизу он опёрся бёдрами на ванну. Потянулся к груди, где у куртки был бы внутренний карман, но наткнулся только на свитер и чертыхнулся. — Куришь? — спросил он у Бураха. — Бросил. — С тех пор, как Юлия уехала, только на бросивших и натыкаюсь… общегородской заговор, что ли? — недовольно цыкнул Стаматин. — И не бери в голову, что Пётр бесится. Если его сейчас не довести — он бы так и будет носом клевать… думаю, дня в три-четыре управимся. Будут тебе и крепи, и инструкции, по которым даже дурачок из церковно-приходской школы справится!.. туда я и под дулом винтовки не полезу, но надо признать — задачку ты нашёл интересную. Бурах вздохнул. «Задачку», подобрал же слово… но сказал другое: — И всё-таки вы это… подумайте, надо ли вам оно. Если с Каиными трудно, то я поговорю. Найдётся вам дело… да и даже без дела — вы за эти крепи, ну, хоть «спасибо» заслужили… — «Заслужили»! — цыкнул Андрей. — Заслуги, знаешь, дурная вещь. Зыбкая. Нам с братом нужно только то, что мы можем выгрызть сами. А не то, что нам присуждают со стороны хоть ты, хоть Каины, хоть кто ещё. — Что же вас всех, утопистов, гордыня душит… — вздохнул Бурах. — Лучше своя гордыня, чем чужая петля. Тогда Бурах ушёл. И, памятуя слова Андрея, заходить не пытался — три дня так три дня. Помочь Бурах не мог, но мог не вредить. Мысли путались. Крючьями цеплялись за картину ту с синюшными ногтями и затёртыми лицами, за Петрово страстное желание бежать и за Андреев смех — не более злой, надо сказать, чем смех Данковского, которого Бурах быстро научился прощать… страшно представить, каких бед он бы наворотил, если попалось бы что-то серьёзней сезонных соплей и разбитых коленок… На следующий день после захода к Стаматиным Спичка после «обеденного перерыва» — выгона из больницы на пару часов, на который ворчали и Рубин, и Спичка, но Бурах стоял на своём: даже будущим врачам надо жрать и с другими детьми ерундой маяться — вошёл в кабинет гоголем и шлёпнул перед Бурахом два конверта. Один — белая плотная бумага с маркой, похожий на прошлый. Второй — плотный, вздутый, в тетрадь размером. — Не прислал ничего тарбаганчик, только депеши какие-то, — Спичка почесал нос, на котором после забора всё-таки остался бледный шрам, терявшийся в россыпи веснушек. — Ну, хоть живой. И то хлеб. — Ты расписался? — Бурах взялся за конверт и придвинул стул к стене — не хватало, чтобы ему любопытные пацаны через плечо заглядывали. — Или как в прошлый раз? — Дядь Бурах, я же не совсем дурак, — оскорбился Спичка. — И с первого раза понимаю. — Смотри у меня, үнэгхэн, — осадил Бурах для порядку и распечатал конверт. Inimicus amantis, Во-первых, придётся Вам извинить мой дурной почерк: суровость коллеги заставляет меня лишний раз не покидать кладовой, что немногим меньше городских гробов, и ради Вашего удобства сталкиваться с нею я не стану. Во-вторых, мудрее всего с моей стороны было бы прекратить общение с Вами: Вы чрезвычайно дурно на меня влияете. Как бы городской патриарх не делал из меня всемудрого Плутона, по Вашему примеру я остаюсь Сизифом. Я знаю, что, как бы не повернулись события, обречён на неудачу. Не потому что мне не позволят (от этого меня страхует тот факт, что песчанка, неразгаданная пока что Столицей, действует как заклинание: стоит мне произнести «У меня есть материал по песчаной язве!», как передо мной распахиваются любые двери и вчерашние гонители подносят кофе со сливками), но потому что теперь отравлен знанием: чтобы миссия «Танатики» имела хоть призрак шанса исполниться, нужно чудо. А единственное знакомое мне чудо было низвергнуто с Вашим участием. Когда Вы были перед глазами, Вас было просто прощать. Есть в Вас, когда Вы не держите скальпель в бурых пятнах, что-то трогательное и располагающее… надамтай, пользуясь Вашим же словечком. Но то ли вихрь блестящих фантиков Столицы, то ли моя собственная неумеренность, идущая в сравнение разве что со Стаматинской, задвигают Ваш образ куда-то ближе к заднику. Оставляют только те впечатления, которые впиваются иголками именно в мой мозг. Заставляют вопрошать: неужели Вы не видели того, что видел я? Были ли мы в одной точке пространства и времени, или на наших глазах творились истории, сходные только в декорациях и лицах, да и то лишь частично? Неужели Вы не понимаете, что без Многогранника все эти смерти ушли впустую панацея не способна достичь Вашей цели: гарантировать, что Город безопасен для обитания? Знаете, сперва я не хотел писать, тратить время на упаковку и отправку… тяготы по устройству новой лаборатории, необходимость улыбаться тем, кто ещё недавно с удовольствием хрустели моими костьми, и невозможность из-за бюрократических препон отдать моему ассистенту то признание, что он заслуживает («Особая комиссия для предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею в случае её появления в Отечестве им. действительного тайного советника Б. Б. Бонковского» там, где уместно только «Инфектологическая лаборатория им. Я. Точечки» — хуже плевка в лицо), сделали меня желчным донельзя. Заставили меня хотеть отплатить Вам той же монетой, забрать у Вас вашу награду. Но по зрелом размышлении это не делает смысла: пусть Бессмертник и старался убедить меня, что Город — всего лишь постановка, теперь его нет рядом. У меня есть только моя память. И моя память вопит о реальности происходящего. Неудобной для меня и болезненной, несмотря на выигрыш, для Вас. Итак, коллега, после епифании, вызванной распитием цимлянского чёрного в три утра над картой, и консультации с несколькими геодезиками (их мне порекомендовал Андрей Стаматин, так что цените, Бурах: я, как Прометей Зевесу, приношу Вам свою печень), я уверен: Город стоит на крови в самом прямом из смыслов. Не спрашивайте. Не задумывайтесь, как и почему. Если Вы когда-либо убеждались в правоте моих суждений, примите на веру следующее: пещеры, исследование которых стоило Фархаду жизни, выстланы совсем не горной породой, а довольно развитой мышечной системой. Только это может объяснить их ненормально-высокую несущую способность: давление в живых тканях такого объёма достаточно, чтобы выдерживать огромный вес и при поверхностном залегании. И, как танатолог (сиречь, разбирающийся в процессах гниения лучше, чем мне самому того бы желалось), я Вам торжественно сообщаю: циклопические сосуды, залегающие в 10-20-ти метрах под Городом, потеряют способность выдерживать давление строений над ними уже к зиме. Карта этих сосудов, стоившая создателю жизни, приложена к письму. Как врач, обязан Вам приказать, чтобы Вы бежали с гиблого места, не оглядываясь. Как человек, узнавший Вас достаточно неплохо, понимаю: Вы так и продолжите держаться за то, что гниёт у Вас в руках. В таком случае назначаю переехать в Седло как можно ближе к Горхону и ходить на каждое прибытие и отправление поезда, чтобы привыкнуть к грохоту и не удивляться ему, когда Город станет проваливаться.

Почётный академик вивисекцировавшей меня Государственной Медицинской Академии,

магистр медицины Д.Д. Данковский.

P.S. Не исключено, что благородство и нежелание признавать проигрыш толкнут Вас на порог Стаматиных с просьбой «сделать с этим что-то». На этот случай заклинаю: ни при каких обстоятельствах не показывайте им саму карту! Это кончится трупом — либо Вашим, либо Андреевым, и в обоих случаях мне опять придётся приносить в жертву поминальным предрассудкам печень. Не навредите, коллега, и без того повреждённому. Рассчитываю на Вас. Бурах опустил письмо, всё ещё не веря, что в нём написано, и, ничего не объяснив Спичке, разорвал больший конверт. Из него — после трёх слоёв газет и каких-то гранок — вывалилась карта. Пусть грубая, неполная и без указанных длин коридоров, но всё-таки та же самая, которую делал Стаматин. И дата — шесть лет назад. Год до того, как Стаматины Башню воткнули. — Блять… — в сердцах выругался Бурах и закрыл этой картой лицо. Вот ей богу. Вроде ничего нового не узнал, да и недостаточно было бы той карты для проектировки… а всё равно противно. Что Данковскому мешало её сразу отдать, а не везти за собой?..

***

Как Андрей и предрекал, свои бумаги Стаматины закончили через три дня. Узнал об этом Бурах случайно: увидел, когда пользовал вывихнувшего руку кладовщика, как эти двое мимо больничных окон прошли. С кладовщиком он закончил и вылетел из больницы, на ходу всовывая руки в рукава куртки. — Эй, кабатчик! — окрикнул; хорошо Пётр ходил медленно, один Андрей давно уж убежал бы. — Хоть бы посмотреть дал. Интересно же. — А ты себя не бережёшь, Бурах, — Андрей развернулся к нему и упёр руки в бока; брат его накинул широченный ворот тулупа на голову и нарочно ни на кого не смотрел. — Посмотришь, пока в Управе торчим, они никогда не выходят сразу… но я бы на твоём месте Петра ни о чём не спрашивал. Не любит. — Только время потеряешь… всё равно ничего не поймёшь, — вздохнул тот. — Бурах, ну правда. По инженерной части тебе самому неинтересно будет… а кроме неё там ничего и нет. Голая техника. Безо всяких претензий… — По мне так претенциознее некуда. Когда Бог мёртв, первым делом кидаются его подменять. Вот и мы тоже, как оказалось. Вроде только того и ждали, а сами… menschliches, allzumenschliches, — цыкнул Андрей. — Чёрт с ним. Всё равно в этой дряни больше года не продержится. Дерево разъест, а без котлована ничего тяжелее не втащишь. — Может, и не разъест. Уберётся эта дрянь оттуда. Тела ведь до костей выгнивают, — говорил Бурах, а сам ёжился от собственного святотатства — разве можно так о Бодхо?.. — Это ты у Данковского выясняй, если он твои письма не жжёт, — отмахнулся Андрей. В Управе, пока на редкость противный белобрысый секретарь выкликал младшего Влада, Бураху и правда дали посмотреть бумаги. Их набралось на папку в палец толщиной. На одной из копий карт, почищенной от лишних линий, цветом размечено, в каком коридоре через сколько метров надо устанавливать эти «крепи», чьи развёртки в срезах коридоров занимали следующий десяток страниц. Потом шли исписанные убористым каллиграфическим почерком инструкции: как собирать, куда впихивать, как понять, если несущей способности не хватает… — Это кто из вас писал-то? — не удержался от вопроса Бурах. — Тебе-то какая печаль? — спросил в ответ Андрей. — Завидую. Нет бы Данковский так писал, а… об него только глаза ломать. — Допустим, я, — отозвался Пётр как-то неуверенно. Бурах посмотрел на его руки — узкие ладони с выдающимися жилами и очерченными венами, отросшие неровно ногти, кое-где обломанные и тёмные из-за забившегося под пластину грифеля, кое-где побледневшие мелкие шрамы… в общем, обычные руки для пьяницы. — И не дрожат? — Бурах кивнул на пальцы. — Да я привык давно… — пробормотал Пётр, отвернув голову. — Они у меня всю жизнь подрагивают… в последние годы сильнее, конечно… но приучен уже. Пока не говорят — не замечаю. В проёме дубовой двери показалась прилизанная башка секретаря. Андрей выхватил папку и, отсалютовав брату, скрылся за дверью. Бурах глядел ему вслед. Сходить с ним, что ли? Всё-таки он голову Владу полоскал, чтобы тот что-то сделал… — Сиди ты, — осадил его Пётр, когда Бурах уже начал подниматься. — Один Андрей и луну продать сумеет. Отвлечёшь зря. Вышел Андрей довольно быстро. Что-то бросил, как пролаял, секретарю, а потом хлопнул Бураха по плечу. — Во-первых, Бурах, ты своё ещё отходишь. Влад, как его слесари детали выточат, собирается подписать на работы молодчиков Сабурова. Придётся тебе их там успокаивать, чтоб не свихнулись… а во-вторых, сегодня последний день, когда я ещё кабатчик и могу творить у себя всё, что вздумается, — усмехнулся Андрей. — А это-то почему? — не понял Бурах. — Продаю. Честнее было бы Володе отдать, но у вас владение считается по трём семьям. Да и что они с Айян будут делать, как обвалится… в общем, я сказал — ты услышал. При Ольгимском за счёт заведения наливать не станут, а мне уже всё равно. Бурах усмехнулся. Потом всё-таки вернулся в больницу, получил ушат презрения от Рубина, досидел смену — после того вывиха только за тинктурами приходили — и потом, щурясь на рано садящееся солнце, поймал вылезшего из окна Спичку за плечо. — Так… ты это, держи, что ли, — Бурах отсыпал ему немного наличных. — Сгоняй в бакалею, купи себе и Мишке чего-нибудь. Проследи, чтобы поела нормально, а потом гоняйся, сколько хочешь. Я буду поздно. Может, вообще в Берлоге заночую… ну, вы ребята самостоятельные, справитесь. Я вам так, собаке пятая нога. — Да ладно тебе, дядь Бурах… — Спичка почесал затылок. — Ничего ты не нога и не собака. — Это я так… перед собой оправдываюсь. У «Разбитого сердца» уходящий бармен кивнул Бураху и, закрыв лицо шарфом, пошёл к Жильникам — туда, где темнела фигурка невесты. Бурах открыл дверь и спустился. В кабаке, где он не видел никого, кроме угнездившегося перед стойкой Петра и стоящего за ней Андрея, не было пусто и тихо. Как будто есть у так называемых утопистов способность заполнять собой всё отмеренное пространство. С Данковским тоже так было. Его одного хватало, чтобы Омут со всеми его комнатушками и коридорами, даже когда хозяйка приказала долго жить, не казался пустым. Бурах спустился по лестнице. На стойке стояла початая бутылка коньяка. Он предпочёл бы родной твирин, но куда там. Если он и правда из-за Бодхо попортился, то теперь подвалы «Разбитого сердца» годятся только на растопку… — Пришёл всё-таки, — усмехнулся Андрей и выставил третью рюмку. — Проиграла мне Айян. — Вы с ней на меня об заклад бились? — Они так про всех бьются, — махнул рукой Пётр. — Не тобой единым. Выпили. Бурах смотрел на пианолу — отбитая передняя крышка выставляла напоказ какие-то валики, цилиндры… вот делать нечего людям. Бурах, кажется, слыхал подобную вещь в Столице. Так и не понял, чем она отличается от обычного пианино. — Работает? — спросил он, кивнув на пианолу. — Какой там… блоковы шавки всю пневматику погнули, — недовольно цыкнул Андрей. — И кто-то после этого пишет лубок про солдатиков с роялем… — А если по-человечьи играть? — Умеешь? — спросил Андрей таким тоном, что сразу понятно: уж решил для себя, что нет. — Думаю, на кой чёрт надо было изобретать это всё, если можно самому выучиться, — Бурах допил коньяк и постучал пальцем по ободку рюмки. — Или живому человеку заплатить, приятное сделать. А так үхэһэн хугжойа выходит. Андрей рассмеялся. Может, выпивка его смягчала, может, из-за гнили всей этой притёрлись… в общем, Бурах не слышал в этом смехе злобы. Снисхождение — да, но их порода без снисхождения не умеет. Андрей похлопал его по руке, но так, нежненько — погладил почти. Бурах ощутил, как рукам и животу становится теплее. И почему-то он был уверен, что причиной тому совсем не — довольно недурной, надо сказать — коньяк. — Скажи ещё, что любая печатная книга — это үхэһэн үгэ! — сказал Андрей, отсмеявшись. — Не скажу, — отозвался Бурах. — Хотя живой голос и живое дело лучше книг. В моём ремесле уж точно. Это в Столице вечно забывают. — Ты там учился? — Немного, — Бурах передёрнул плечами; не самые приятные воспоминания. — После службы на фронте в медицинский взяли, без этого вашего дохлого языка… зря штаны там протирал. Сплошное книжество. Пока в фельдшерском пункте подрабатывал — и то больше узнал. — Может, ты прав. Слово на то и слово, чтобы избавлять значение от всего лишнего, а человек весь сделан из «лишнего»… но совсем уж без «книжества» тоже нельзя. К врачу, который знает не больше тебя, идти обычно боятся. Я бы точно забоялся… — Пётр почти что лёг на стойку. — Да ты всего боишься, — отмахнулся Андрей. — Как и положено смертным… это ты всего хочешь, будто неуязвим, — вздохнул Пётр. — Нет, всё-таки буду я скучать по местным… немного, конечно. Не умею я много. Но буду. Бурах ещё достаточно трезв, чтобы проглотить порыв сказать: «Так и оставайтесь». Вместо этого он — пока что — спросил: — И чего так? — Взгляд у вас свежий. Такой, какого больше нигде не отыщешь — в других местах уж по-иному решают… — Люди везде одинаковые. — Люди-то да, но думают о себе по-разному… нигде больше не обменяют связку травы на компас, просто потому что так жрец сказал, — Пётр пожал плечами. — Степняки ещё не научились за себя думать. У вас в Укладе всё ясно, как в шахматах: кто как ходит и сколько стоит… не сидишь на иголках, как в картах, не зная ни черта — ни какая рука у соседа, ни когда самому шулерить. И на искусство вы смотрите так же ясно. Видите ещё вещь, а не только картину мира, которая вам не подходит, следовательно, нуждается в сносе… или хотя бы в газетном разносе. — Ну да, — не удержался от усмешки Бурах. — В Столице бы Башню не только «небесной будкой» приласкали. — …а Многогранник — это другое, — Пётр, не отрывая рук от стойки, махнул кистью. — Он вообще не по разряду искусства идти должен. Уж не знаю теперь, по какому… но точно не искусства. — Ну, началось… — Андрей налил себе ещё. — Не имею ничего против самоутешения… но себе врать-то не надоело? — Кто из нас кому врёт, пусть уж Бурах решает. Назвался менху — отделяй правду от лжи, пока они ещё есть… вот смотри, — Пётр всё-таки оторвался от стойки, придвинулся к нему и пальцем ткнул на одну из кабацких картин — пятна апельсинового, чёрного и песочного связывались в фигурку женщины. — Вот ты видишь тут танцовщицу, да? — Я бы покрепче назвал… — сказал Бурах; Андрей усмехнулся в кулак, — …но допустим. — Допустим, — повторил Пётр. — А вот если мы возьмём мышь… хотя мышей у вас и не бывает, только тарбаганчики… то она бы увидала только еду. Не лучшую, конечно, но голод не тётка, и холст с маслом сойдёт. А что тут кто-то танцовщиц задумывал — это ей так, на один зуб… это я к тому, Бурах, что вещь ещё не искусство, да? Искусством она становится, когда её видит кто-то, кто может… пусть не понять, но хотя бы представить, что эту вещь сделал кто-то и сделал зачем-то, да? Что у вещи, помимо неё самой, есть какое-то содержание. Сообщение, которое она передаёт… следишь пока? — Ты сейчас про почту начал? — Думай про почту, если тебе так проще… в общем, сообщение. Для сообщения нужны двое — адресант и адресат. Не важно, как сообщение передаются, знают ли друг о друге, жив ли адресант вообще и не тождественен ли он адресату… но он должен быть, верно? Без адресата, пусть даже самого плохонького, само понятие «сообщения» перестанет делать смысл. Значит, и искусство в какой-то мере делает аудитория… — Делает. Но мы про Башню вашу вроде начинали. — А вот тут и начинается интересное!.. — Пётр криво усмехнулся, но усмешка быстро сошла на нет. — Теперь понятно, что чума случилась из-за Многогранника… никто же не будет спорить? — Пётр кинул быстрый взгляд на Андрея; тот, хоть и помрачнел, смолчал. — Не будет… так вот, Бурах. Ты как думаешь — можно ли считать искусством то, что убивает свою аудиторию? Бурах смотрел то на одного, то на другого Стаматина минуту. Вторую. Во-первых, захотелось извиниться перед Данковским — его завихрения разума и то было осмыслить проще. А во-вторых… — …меня спрашивать нечего, — выдохнул Бурах. — Я-то вообще не о том думал, когда к Блоку с бумагами шёл. Искусство или нет, Город надо было спасать. Вот и всё. Будь у нас на том месте музей — точно так же поступил бы. — Ты, брат, уже загибаешь. Чума чумой, но говорить, что Многогранник — не искусство, только поэтому!.. — Андрей поморщился. — Как будто Герону не помнишь. — Да помню я всё… только у тебя в зрителях я был, да ещё полплощади Святого Нарцисса… короче говоря, Многогранник не искусство. Чудо — да… но всё-таки не искусство. Он не про триумф человека, как мы надеялись, а про триумф над человеком. А это… ну… — Пётр покачал головой. — Не хочу я такого. И не могу хотеть. Лицемерно будет. Сами же такое в Аллее героев приговаривали, а теперь что… — Что теперь, что… да ничего, — мрачно сказал Андрей. — Вот и хорошо, что «ничего». И бояться нечего, и оправдываться не за что… уедем, — Пётр положил ладонь поверх кисти брата, погладил зарубцевавшиеся костяшки — так часто их сбивали. — Вернёмся и всё заново начнём… будет, как было, только ещё лучше. И вот тут Артемий всё-таки не удержался: — Вы двое тоже загибаете. Не начнёшь «заново» там, куда уже врос… хотите заново — оставайтесь. Каины… покозлят, конечно, но выдохнут. Не могут не понимать, что если вы умеете Многогранник, то сможете вообще всё. — Мочь-то сможем, — криво усмехнулся Андрей. — А вот хотим ли? — Хочешь, — убеждённо сказал Бурах и хлопнул его по предплечью. — Не хотел бы — оставил всё проваливаться и дёрнул бы за Блоком… не доделывал бы поганую карту и не торчал бы с чертежами. Сбеги ты — я и слова сказать бы против не смог. А ты не сбежал. Значит, и тебе есть что беречь в этом Городе. — …а, ну да, — Андрей залез пальцами — горячими, как свежие угли — под рукав Артемиева свитера. — Всегда вас, степняков, за это не любил. Все вы себя держите так, будто тебя лучше тебя самого знают. И хоть бы один поделился! Ещё и смотрел так — то ли недоверчивым зверем, то ли будто сам уж всё про Бурах понял. Будто и сам мог бы многое объяснить про него самого. Не только про Бураха… В этом всём было что-то бесовское. Пётр испарился куда-то, но Артемию и дела нет. Целовались они, перегнувшись над стойкой, и кончилось это тем, что Андрей — как и положено лисице — куснул его за нижнюю губу, рассмеялся недобрым лающим смехом, когда Артемий зашипел, и, ни говоря ни слова, потянул его за собой. В подсобной кабака одуряюще пахло прелой травой. Артемий краем глаза видел свернувшиеся стебельки твири и поникшие головки сечи, которой во всей степи столько не найдёшь, сколько здесь — бедовая трава для бедового человека. Андрей открыл ещё одну дверь и толкнул его на голый, без простыни, уж запылившийся холостяцкий матрас. Андрей не жалел — продавливал и зубами пробовал, будто его хотел завалить не только в койку, но ещё и в землю. Артемий — человек простой. Как с ним — так и он. Только шрамы не трогали, которых у зодчего оказалось не меньше, чем у него самого — бока и живот у него все исчерчены. Андрей шипел и скалился, ругался невнятно. Когда Артемий довёл их обоих — протяжным выдохом приласкал его «блядью». Тот только скатился на матрас и, загнанно дыша, пялился в потолок, чувствуя, как в теле разливается отупляюще-ласковая истома, а в голове становится тихо. Так они и лежали, больше не замечая друг друга, пока Андрей не достал откуда-то ещё одну бутыль — в полумраке подсобки Бурах не видел, чего, — и не полулёг, и не откупорил. — Будешь? — Хватит уж, — Бурах поднял ладонь. — Мне ж ещё домой дойти хорошо бы… детей-то одних можно оставить, конечно… но скотство. — Не повезло тебе, Бурах, — сбоку послышался громкий глоток. — От древа ещё не вкусил, а из Эдема выгнан… ну, иди к своим детям. Что тебя держать. Но не хотелось — не прямо сейчас. Хотелось — хоть ненадолго, — чтобы кто-то свернулся под боком, голову на плече устроил, бормотал что-то — пусть бессмысленное, но ласковым голосом и про тебя… да только Андрей, получив своё, убрался в себя не хуже брата. Ногу на ногу закинул, глаза прикрыл, только ногтем по шейке бутылки постукивал… Даниил делал, как надо. Даниил, несмотря на всю его снисходительность, хотел того же, что Артемий. С ним они похожи, как два рога одного быка. Так Артемию и нужно… …только прав Андреев брат. В Укладе как в шахматах — у всякого своя роль, и равен тебе только тот, кто занимает ту же роль, что и ты. Только тут Бураху не повезло: всех на доске подвое, кроме менху-ферзей. За дверью приглушённо грохали нижние ноты. Бурах скатился с матраса и стал одеваться, всё цепляясь взглядом за Андрея — вдруг всё-таки заметит? Но тот как лежал с закрытыми глазами, так и лежит. Будто Бураха для него и нет.