How Fragile We Are, Between the Few Good Moments

— Ты опоздал, — первое, что сказал ему Римус, открыв дверь. Из дома пахнуло теплом и ароматом лаванды, которые тут же растворились в ночном воздухе. — В свое оправдание скажу, — Сириус поудобнее перехватил чемодан и шагнул ближе к порогу, — я вообще не говорил, во сколько приеду. Может, я планировал заявиться в два часа ночи. Может, я даже рано. — Я думал, ты умер, — на губах Римуса играла улыбка, на лице торопливо сменяют друг друга облегчение и любопытство — точно так же, как дрожащие тени от фонаря над крыльцом. — Не умер, — Сириус прошел мимо него в темную прихожую. — Просто готов засудить, покалечить или прикончить всех водителей «Ночного рыцаря». Чертовы лжецы, утверждали, что дорога займет два часа. — Родители думают, что тебя поглотили вересковые пустоши. — Да неужели? Как думаешь, у них получится убедить в этом еще и Вальбургу? Губы Римуса медленно расплылись в улыбке — той самой, почти незаметной, свойственной ему одному. Сириуса окатило холодной волной нахлынувшего облегчения. Свет, зажженный только на кухне, едва дотягиваясь до прихожей. Он скользил по контурам лица Римуса, и Сириус поймал себя на том, что пристально разглядывал морщинку у его левого глаза, складку между бровей — пытался сквозь темноту уловить малейшие оттенки его мимики. — Не уверен, что они поддерживают с ней связь, — ответил Римус, забирая у Сириуса сумку. — Но если ты хочешь прятаться в сырых замшелых топях до начала семестра — милости прошу. — Ты просто образец гостеприимства и изящества, Римус, — бросил он, пока Римус уносил его сумку в угол кухни. — Твоя мать, должно быть, гордится тобой. Он поставил чемодан Сириуса у входа. — Ты голодный? — спросил он через плечо. — На грани голодной смерти. В центре кухни стоял небольшой круглый стол, деревянный, старый, но явно ухоженный — из тех вещей, которые годами хранят домашнее тепло. Сириус опустился на один из стульев. — Только на грани? — переспросил Римус, направляясь к керамической хлебнице на столешнице. — Надо же было оставить что-то и тебе. Римус стоял к нему спиной. В мягком кухонном свете Сириус видел, как его плечи сначала напряглись, а затем снова расслабились. Два месяца назад он бы посмеялся над этой шуткой. Сейчас Римус лишь слегка качнул головой и ничего не ответил. Пока Римус хозяйничал на кухне — ставил кастрюлю с супом на плиту, поджаривал ломтик домашнего хлеба своей матери, — Сириус разглядывал обстановку. У него осталось смутное воспоминание о том, как однажды летом они с мистером Поттером трансгрессировали к этому дому, чтобы забрать Римуса, но тогда ему удалось лишь мельком заглянуть внутрь. Кухня была забита вещами до отказа. Над медной раковиной висели корзины, с потолка свисали пучки трав, а на краю столешницы небрежно лежала одна из книг Римуса — с загнутыми уголками страниц, затрепанная от частого чтения. От этой картины у Сириуса щемило в груди. Римус поставил перед Сириусом два кусочка хлеба и тарелку с супом. В другой руке он держал треснувшую фарфоровую кружку, от которой валил пар. Сириус потянулся к ней, но Римус вскинул брови и отодвинул руку назад. — Эй, вообще-то на дворе засуха, — возмутился Сириус. — худшая в истории Британии, если ты вдруг не слышал. Поделиться чаем — это твой патриотический долг. — Как будто тебя это волнует, — парировал Римус, делая глоток. — Поттеры могли просто наколдовать себе воду. — Ну, сейчас я не у Поттеров, верно? И я торчал в «Ночном рыцаре» несколько часов. Я почти умер от обезвоживания. Римус сделал еще один глоток. — Какая жалость. Сириус прикусил щеку изнутри, чтобы сдержать улыбку. В глазах Римуса плясали озорные искорки, которых Сириус не видел уже очень давно и которые, как он думал, возможно, больше никогда не увидит. Словно крошечный огонек в куче сухих щепок, и этот огонек ему во что бы то ни стало нужно было сберечь. Римус поставил кружку и выдвинул стул. — Так, — сказал он. — А почему ты вообще поехал на «Ночном рыцаре»? Поттеры разве не могли тебя трансгрессировать? Легкость и надежда, которые только что поднялись в душе Сириуса, мгновенно улетучились. Он расслабил стиснутые челюсти и пожал плечами: — Захотелось немного попутешествовать. Римус удивленно вскинул брови: — Ничего себе путешествие. Сириус промолчал. Он опустил ложку в тарелку и отправил в рот очередную порцию супа. Поттеры действительно предлагали трансгрессировать вместе с ним по пути на свадьбу. Они даже звали его на эту свадьбу с собой. Но если бы они доставили его к Люпинам магией, это означало бы официальное прибытие. А значит — знакомство с родителями, вежливость и то самое смутное, до мурашек неприятное ощущение, будто ты навязываешься. Всё то же самое он почувствовал бы, если бы изначально поехал с Поттерами в отпуск. Сириус уже проходил через это. Он прекрасно знал, каково это — завалиться туда, где тебя не особо ждут, и молча доказывать окружающим, что они не совершили ужасную ошибку, пустив тебя. В последнее время он вообще не понимал, как и кому это доказать. — Кстати, я сказал родителям, что ты приехал на неделю, — произнес Римус. Сириус замер с набитым ртом. Проглотив часть еды, он опустил ложку. — Ладно. — Ну, судя по твоему письму, планировалось именно столько. Хотя написано там было довольно туманно. Сириус зачерпнул еще одну ложку супа, не поднимая глаз. Он сделал вид, что полностью увлечен ужином, но в его голове крутились слова Римуса — он пытался понять, не послышалась ли ему в них колкость. Римус покашлял, и по этому звуку Сириус сразу понял, что ему стало неловко за свой тон. — Когда они ходят, чтобы ты вернулся на Гриммо? — спросил Римус уже мягче. Сириус снова пожал плечами: — Через несколько дней. Хотят повидаться со мной до конца лета. Вправить мне мозги или типа того. — Ублюдки, — тихо уронил Римус. В его голосе чувствовалась попытка примирения. Сириус улыбнулся. В пространство между ними снова вползло молчание. Сириус был слишком вымотан, чтобы его нарушать. Он со скрежетом водил ложкой по дну тарелки — зная, что этот резкий звук жутко бесил Римуса. Но Римус молча пил свой чай. Когда Сириус доел, Римус унес керамическую посуду к маленькой раковине и оставил ее до утра, потому что водопровод был отключен. Он проводил Сириуса вверх по короткой лестнице на второй этаж. Свет он не зажигал, так что они пробирались сквозь темноту. Римус шел на цыпочках по самому краю ступеней, где дерево не скрипело. Сириус тоже пытался идти тихо, но все равно каждые несколько секунд с грохотом бил чемоданом о стену. Даже когда Сириус в очередной раз врезался в стену и тихо выругался под нос, Римус промолчал. В спальне он указал на стопку одеял и подушку, лежащие на матрасе прямо на полу: — Это всё, что есть. Сириус качнул головй, показывая, что всё в порядке, и Римус скрылся в ванной дальше по коридору. Лежа на полу и не в силах уснуть, Сириус прокручивал в голове окончание вечера. Он думал о том, что Римус не пошутил и не шикнул на него, когда он шумел сильнее положенного. Думал о том, что они вообще не поговорили перед сном. О том, как Римус, пережив первое облегчение от его приезда, стал вести себя так, будто Сириуса здесь и не было. Когда сон наконец начал накатывать на Сириуса, он поймал себя на мысли: что это было — холод или доброта? Он никогда особо не умел отличать одно от другого. Когда Сириус проснулся, Римус уже сидел на краю кровати, засунув ладони под бедра. Его пятка отбивала ритм по ножке кровати — похоже, он сидел так уже довольно долго. Сириус поерзал на своей куче одеял и поднял глаза на будильник, стоявший на тумбочке Римуса. — Ты чего вскочил? — спросил он. — Уже восемь утра. — Вот именно. Римус нахмурился. Он не хотел поддерживать шутливый тон. — Мне что, нельзя проснуться раньше восьми? — В прошлый раз, когда я попытался разбудить тебя до восьми, ты тыщу раз послал меня на хер и зарылся носом в подушку. И это при условии, что спальня тогда, на минуточку, немного полыхала. Уголок губ Римуса дернулся в усмешке. — Немного, — пробормотал он. Утро только началось, но солнце уже вовсю пекло сквозь оконные стекла. Сириус сел, потянулся и сбросил с себя одеяла. Римус посмотрел на него, и на его лице снова возникла эта странная гримаса: какая-то эмоция на мгновение отразилась на нем наполовину, прежде чем лицо полностью разгладилось, и он снова отвернулся. — Да что с тобой такое? Чего ты сидишь тут как часовой на посту? Римус проигнорировал его выпад. Он пристально разглядывал неровное дерево спальной двери. — Мой отец уже ушел на работу. Мама тоже скоро уйдет, и тогда мы сможем позавтракать. — А почему нельзя прямо сейчас? Римус кинул на него быстрый взгляд. Сейчас он выглядел точно так же, как в те туманные утренние часы после полнолуния. Точно так же, как в ту ночь перед летними каникулами, когда Джеймс запер их в спальне и заявил, что не выпустит, пока они во всем этом не разберутся. Спустя полчаса они вышли наружу: Сириус вроде как извинялся, но в то же время и не извинялся толком, однако они объявили, что все в порядке. Но это выражение глаз у Римуса так и не исчезло. Он вздохнул и поднялся с кровати. — Ладно, — согласился он бесцветным тоном. Сириус пошел за ним вниз по лестнице, лихорадочно пытаясь сообразить, что он опять сделал не так — не считая, конечно, очевидного. На кухонной столешнице стояло старое радио. Из него доносились обрывистые, бодрые ноты свинг-джаза. Хоуп Люпин напевала себе под нос, одновременно замачивая кастрюлю в раковине, выкладывая остатки яичницы на тарелку и делая глоток кофе — казалось, она успевала делать все это в одну секунду. — Мам, — Римус указал рукой на Сириуса и слегка кивнул. Это было похоже не на представление гостя, а скорее на предупреждение. На секунду Сириус забыл, как дышать. Лицо миссис Люпин озарилось теплой улыбкой, от которой вокруг глаз собрались лучики морщинок. Она ничего не знала. Эта мысль наотмашь ударила Сириуса, и часть напряжения наконец спала. Он поймал себя на мысли: хотя он и догадывался, что его вряд ли пустили бы на порог, расскажи Римус матери о случившемся, окончательно уверенным он стал только сейчас. — Сириус, дорогой, — ласково сказала она. — Как хорошо, что ты добрался. Ты приехал вчера поздно ночью? — Да. Простите, если заставил вас ждать. Автобус задержался. Я вовсе не собирался… — они оба теперь пристально смотрели на него, а Римус нахмурился так, словно вообще видел Сириуса впервые в жизни. — …Навязываться. Миссис Люпин тихонько рассмеялась. — Не забивай себе голову, Сириус. Мы очень рады, что ты у нас. Повисла короткая пауза. Как раз в тот момент, когда Сириус сообразил, что ему нужно что-то ответить, она уже повернулась к Римусу: — Там на столе тарелка с яичницей. На двоих маловато, но, думаю, вы разберетесь. Если захотите сварить овсянку, возьмите то ведро, которое твой отец набрал с утра, — воду в кранах включат попозже. Она потянулась, чтобы взъерошить волосы Римуса, но тот оказался слишком высоким и с улыбкой увернулся. — Мне, к сожалению, пора бежать, — добавила она, снова поворачиваясь к Сириусу. — Располагайся и чувствуй себя как дома. Уже шагая к выходу, она быстро поцеловала Римуса в щеку и на ходу бросила через плечо: — Люблю тебя, дорогой. — И я тебя, — отозвался Римус. Сириус услышал шуршание в гостиной — она подхватила какие-то вещи. Затем хлопнула входная дверь, и они остались одни. Римус глянул на стол, улыбнулся и произнес утрированно-аристократическим тоном: — Я дико извиняюсь, если яичницы маловато. У меня и в мыслях не было нарушать ваш утренний рацион. В каждом слове слегка сквозил уэльский акцент, но у него было целых пять лет, чтобы научиться практически безупречно передразнивать Сириуса. — Пошел ты, — бросил Сириус, уже вовсю ухмыляясь. Римус улыбнулся ему в ответ — чуточку лукаво, и Сириус наконец-то смог облегченно выдохнуть. Римус сварил им обоим овсянку, пока Сириус ставил чайник — ведь это было единственное магловское занятие, в котором он хоть немного преуспел. Они сделали тосты и достали из холодильника варенье, которое мистер Люпин приготовил из садовой клубники. Большую часть яичницы Римус переложил в тарелку Сириуса. Ели они в молчании. Римус забрал себе раздел мировых новостей из газеты, но вырвал кроссворд и протянул его Сириусу. Подсказка к шестнадцатому вопросу по вертикали гласила: «блохастый». Римус вписал туда слово «Сириус», прежде чем передать листок, и на его губах снова застыл намек на улыбку. В Хогвартсе они занимались этим каждое утро. Римус ел и читал газету, книгу или проверял чье-то эссе. Сириус ел и читал малейшие изменения в выражении лица Римуса. Сегодня брови Римуса были нахмурены. Каждые несколько минут он вскидывал руку, чтобы убрать с лица непослушный кудрявый локон. Сириус поймал себя на мысли: если бы он протянул руку и коснулся этого локона, каким бы мягким тот оказался на ощупь? Сердце в груди болезненно екнуло. Раньше он всегда старался заталкивать подобные чувства глубоко на дно своего подсознания, не позволяя им всплывать наружу, но он никогда не умел контролировать собственные порывы. Его взгляд скользнул по щеке Римуса. Шрам на ней слегка сдвинулся, поймав кухонный свет, словно лезвие ножа. Он вспомнил, как миссис Люпин этим утром так просто, буднично поцеловала Римуса в щеку и сказала: «Люблю тебя, дорогой», — и эта сцена теперь намертво засела у него в голове. Сириус никогда толком не понимал, что такое любовь. Этому никто и никогда не учил, её можно было только увидеть со стороны. Сверстники на их курсе покупали друг другу одинаковые подарки на Рождество, неуклюже целовались по углам в коридорах и бросались фразами «Я люблю тебя» так, словно эти слова вообще не требовали объяснений. Родители зацеловывали своих детей на платформе и махали вслед «Хогвартс-экспрессу», пока тот не скрывался из виду, выкрикивая «Люблю тебя!» и «Береги себя!» в удаляющееся окно купе. И никто никогда не объяснял, что за этим стоит. Ты просто должен был знать, что поцелуй в щеку означает любовь. И точно так же должен был знать, что пощёчина её не означает. Это форма долга? Обязанность? Сросшаяся с костями, въевшаяся под кожу привычка? Или, может, это когда ты бежишь прочь от того хаоса, который вы натворили вдвоем, смотришь на человека и понимаешь, что вас обоих прошибает один и тот же дикий восторг? Или любовь — это когда ты ловишь каждое движение человека? От того, как он зажмуривает глаза во время смеха, до того, как дважды подворачивает носки, когда надевает их. Наблюдаешь за ним просто потому, что можешь, и потому, что сколько бы ты в себя ни впитывал, тебе все равно будет мало. Голос Римуса оборвал его мысли: — Ты не голоден? Его ложка замерла на полпути ко рту. Он держал ее между средним и указательным пальцами — как делал всегда. Сириус только сейчас осознал, что этот жест навечно выжжен в его памяти. — А? Римус кивнул на полную тарелку Сириуса: — Если нет, я заберу твой тост. Не задумываясь, Сириус пододвинул тарелку Римусу. Он завороженно смотрел, как тот стащил хлеб и слизнул со своего запястья каплю темного клубничного варенья. И только когда Сириус придвинул пустую тарелку обратно на свою половину стола, он вдруг понял, что чертовски, просто безумно хочет есть. После завтрака Римус исчез. Он не сказал, куда направляется, — просто встал, составил посуду в раковину и вышел за дверь. Сириус несколько минут простоял у окна, наблюдая, как тот ходит по двору: поливает огород, кормит кур. Римус ни разу не обернулся и не помахал ему. Он не позвал Сириуса с собой. Он просто методично выполнял свои повседневные дела — так, словно Сириуса здесь вообще не было. Сириусу оставалось только стоять и пялиться в окно, как глупый, беспомощный ребенок, который ждет, когда родители вернутся и скажут: «Все хорошо, все в порядке, я тебя прощаю». Хотя по собственному опыту Сириус знал, что такого, блядь, никогда не происходит. Ему хотелось со всей силы ударить по стеклу перед собой — возможно, так, чтобы оно разлетелось вдребезги. Возможно, чтобы Римус бросил все, что нес в сарай, и наконец наградил его тем самым отсутствующим, холодным взглядом, который в последнее время почти не сходил с его лица. Ему хотелось наорать на Римуса и заставить того орать в ответ — просто чтобы разрушить этот дурацкий баланс между «мы друзья» и «мы не друзья», между взаимной ненавистью и любовью. Вместо этого он глубоко засунул руки в карманы кожаной куртки и взлетел по лестнице наверх, нарочно грохоча как можно сильнее, хотя вокруг не было никого, кто мог бы это услышать. У Сириуса ушло секунд тридцать на то, чтобы отыскать траву, бумагу для самокруток и зажигалку, припрятанные в самом нижнем ящике комода Римуса. Для человека, который хранил страшную тайну вселенского масштаба, Римус отвратительно умел врать, а прятать вещи у него получалось и того хуже. Сириус скрутил косяк, уселся по-турецки на своей куче одеял на полу с таким видом, будто они принадлежали ему по праву, и уставился в приоткрытое окно. Оттуда веяло жарой, но Сириус знал: если он закроет окно, то просто задохнется от этого землистого запаха комнаты и человека, который ему не принадлежал. Он подковырнул самокрутку ногтем большого пальца, пока на бумаге не разошелся крошечный надрыв, затем поднес ее к губам и прикурил. Он никому и никогда в этом не признавался, но его легкие плохо переносили дым. Сколько бы сигарет или косяков он ни выкуривал, он никак не мог привыкнуть к этой скребущей, жгучей боли в груди при первой же затяжке. Мир вокруг замедлился и растянулся, словно время и пространство смешали в одну кучу и размазали, как тягучую патоку. Сириус откинулся на подушку и уставился в потолок. Тот едва заметно вибрировал, отчего Сириуса начинало подташнивать. Он сделал еще одну затяжку — не потому, что ему хотелось, а потому, что это причиняло боль и потому, что это взбесит Римуса. Он пытался внушить себе, что этот мелкий поступок — его месть, но почему-то не мог заставить себя почувствовать хоть что-то. Когда Римус вошел в спальню, комната уже перестала быть комнатой в привычном смысле. Она казалась скорее какой-то абстрактной мыслью, причем мыслью, которая Сириусу совсем не нравилась. Она была туманной, болезненной и обволакивала его своими стенами так, что вырваться на волю было невозможно. Сириус следил взглядом за лицом Римуса, пока тот шел от двери к его месту на полу. Это лицо было единственным, что удерживало Сириуса в реальности. Единственным настоящим, что Сириус вообще когда-либо видел в жизни. Он не мог оторвать от него глаз и не понимал, зачем ему вообще отворачиваться. Лицо Римуса заполнило собой почти все его поле зрения, потому что тот уже опустился на пол рядом с ним, протянул руку и тихо произнес: — А ну, давай сюда. После чего забрал косяк из пальцев Сириуса, которые в этот миг ощущались им как абсолютно чужие. Все атомы в деревянном полу, на котором сидел Сириус, в лоскутном одеяле ручной вязки, наброшенном на его ноги, в пронзительно-синем небе за окном — все они в конце концов вернулись на свои места. Мир снова обрел четкие, плотные контуры, в которых не осталось пустот. Голова перестала кружиться. И в этом пограничном состоянии, когда он одновременно чувствовал связь с собственным телом и терял её, Римус тихо произнес: — Мы уйдем в поход, идет? Прямо сейчас соберемся и уйдем. — Идет, — отозвался Сириус, потому что у него просто не нашлось сил задавать вопросы. Они выдвинулись ближе к вечеру. Римус воспользовался своей дурацкой магловской штуковиной — телефоном, чтобы позвонить матери и сказать, чтобы она не волновалась. За час до выхода, пока Римус рыскал по дому в поисках припасов, Сириус пытался разгадать кроссворд. Он чувствовал себя до тошноты, до неуютного трезвым и никак не мог оторвать взгляд от черточек, оставленных карандашом Римуса на полях страницы. Ему казалось, будто он видит их впервые в жизни, словно он вообще не знаком с человеком, который их написал. Едва поймав себя на этой мысли, Сириус запихнул аккуратно вырванный листок с кроссвордом под кипу газет на столе. Он поднялся в спальню, выудил маленькую бутылочку огневиски, которую берёг для Гриммо, и заткнул её за пояс брюк. Он твердо решил, что осушит её целиком при первой же возможности. Солнце нещадно палило, когда Римус протянул Сириусу тяжелый рюкзак, облегченный заклинанием, и кивнул в сторону торфяных болот. Сириус посмотрел на открытую дверь. Вся та пугающая, зловещая красота, которой болота манили его прошлой ночью, бесследно исчезла. В темноте они казались сотканными из бесконечных теней, но при дневном свете Сириус отчетливо видел все оттенки травы и подлеска, покрывавших эти холмистые просторы. Кое-где сочные зеленые луга были изуродованы полосами побуревшего кустарника. В лучах палящего, раскаленного солнца они светились, словно темные угли. Если в небе когда-то и были облака, солнце выжгло их дотла. Римус перешагнул порог и направился через поле. Он даже не прикрыл за собой входную дверь. Небо простиралось так далеко, что, казалось, вот-вот рухнет на землю. Мир вокруг был настолько огромным и открытым, что это причиняло почти физическую боль. Римус шагал вперед, словно за ним кто-то гнался. Они долго шли молча. Пересекли ухоженный газон, принадлежащий Люпинам, перешагнули через низкую изгородь из колючей проволоки и срезали путь через поля единственной видимой в округе фермы, выходя на узкую грунтовую тропинку, сбегавшую с холма. Отсюда земля становилась неровной и каменистой. Трава сменилась сорняками и жестким кустарником, среди которого им приходилось осторожно лавировать. Солнце пекло так, словно небо за что-то их наказывало. По спине Сириуса катился пот, собираясь в ложбинке между лопатками, прямо под рюкзаком. Он не знал, куда они идут. И он не спрашивал. Они шли уже, казалось, несколько часов. Зеленые поля сменялись пустошами, затем Римус забирал чуть левее, и они снова оказывались среди фермерских угодий. Сириус увидел корову и вдруг осознал, что это вообще первая корова, которую он видит живьем. Он ухмыльнулся и уже открыл было рот, чтобы сказать об этом Римусу, когда они проходили мимо, но вовремя осекся. Он проглотил слова и вместо этого принялся наблюдать за размеренной походкой Римуса и за тем, как тот покачивает руками при ходьбе. Деталями он пытался задушить внутри себя все то, что ему так отчаянно хотелось высказать. Он пытался убедить себя, что ему достаточно просто смотреть. В конце концов они вышли к небольшой дороге, и фермерские земли закончились. По ту сторону не было ни одного дома, холмы здесь казались более крутыми, скалистыми и обрывистыми. Почему-то они выглядели куда более живыми, чем плоские равнины ферм, — словно это были вовсе не холмы, а спящие великаны, пульсирующие чем-то невидимым, но важным, настоящим. На противоположной стороне дороги торчала табличка: Территория Национального парка. Данные торфяные пустоши закрыты для общественного посещения по распоряжению Министерства сельского хозяйства в связи с исключительной пожароопасностью. Разрешения на вход временно аннулированы до дальнейшего уведомления. ВХОД НА БОЛОТА КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН. Римус прошел мимо нее. На протяжении всего пути трава под ногами казалась более желтой и сухой, чем следовало, но теперь, с каждым их шагом, она словно умирала на глазах. Стоило подуть ветру, как она принималась громко, надсадно шуршать. Римус уверенно вел их вверх по склону — этот холм оказался куда круче всех прежних. Сириус не проронил ни слова с самого начала их прогулки. Он потерял счет времени, но солнце уже вовсю заигрывало с горизонтом. В тот самый момент, когда он был готов взмолиться о привале, они наконец взобрались на вершину, и Римус замедлил шаг, а затем остановился. Перед ними, зажатое в ладонях холмов, раскинулось высохшее русло реки. Воды в нем не было совсем. Земля на дне потрескалась на тысячи мелких осколков — точь-в-точь как иссушенная кожа, которая лопается до самой крови. Это зрелище оставляло ощущение чего-то безвозвратно, непоправимо сломанного. Когда Римус наконец заговорил, молчание длилось так долго, что Сириусу на мгновение показалось, будто голос друга ему почудился: — Дождя не было уже несколько месяцев, — тихо произнес он. Порывы ветра заставили сухую траву испуганно зашептаться. Сириус посмотрел на Римуса. Тот глубоко засунул руки в карманы и ссутулился, не отрывая взгляда от изувеченной, потрескавшейся земли внизу. — Как думаешь, он еще пойдет? — это был глупый вопрос. Но Сириус все равно его задал. Они встретились взглядами. В этот миг они оба остро почувствовали одно и то же. — Надеюсь, — ответил Римус. Но тут же опустил голову и отвернулся. В это мгновение Сириус ощутил физическую боль — мерзкое ощущение, будто их, сросшихся намертво, сейчас с мясом отрывают друг от друга. — Но я не знаю, — закончил Римус уже на ходу, начиная спускаться с холма. Сириус не стал его догонять. Он поддел носком ботинка подвернувшийся камень и со всей силы швырнул его сквозь сухую траву в сторону пустой реки. Камень несколько раз подскочил, проехал по земле и замер. Легче Сириусу не стало. До какого-то определенного места лагеря они так и не дошли. Они просто остановились на вершине одного из сотен безликих холмов, потому что солнце уже клонилось к закату. Голод болезненно скреб желудок Сириуса. Римус выудил из рюкзака палатку, протянул её Сириусу и коротко кивнул. Пока Сириус принимался собирать каркас, Римус достал откуда-то спички и заготовленные дрова. — Ты что творишь? — спросил Сириус. — Будем разводить костер. Сириус вспомнил про два месяца абсолютной засухи, про водопровод, который работал всего по четыре часа в сутки, про запрещающий знак, мимо которого они прошли пару часов назад, и покачал головой: — Это плохая идея. Римус сидел на корточках возле небольшого пятачка земли, который он только что очистил от травы. В руке он сжимал коробок спичек. Он отложил его, поднял глаза на Сириуса и с вызовом переспросил: — Да неужели? — Намек понял, — пробормотал Сириус и вернулся к палатке. К тому времени, как совсем стемнело, перед ними уже весело потрескивал огонь. Палатка была поставлена, у костра сиротливо примостились два походных стула. Они приготовили и съели ужин, а теперь сидели в глухом молчании. Сириусу это до боли напоминало ужины в родном доме после того, как его распределили в Гриффиндор. Или после того, как мать нашла письма от его школьных друзей. Или, если брать последнее время, вообще любой раз, когда он осмеливался показаться кому-то из домашних на глаза. То, что жило в этом пространстве, на самом деле не было тишиной. Тишина — это просто отсутствие звуков. А то, что висело сейчас между ним и Римусом — точно так же, как висело когда-то между ним и матерью, — было осязаемым присутствием чего-то удушающего и режущего. Это молчание служило не заменой шуму, оно служило наказанием. Оно пробирало его до костей, заживо сдирало кожу, пока внутри не закипали слезы. В груди Сириуса снова поднялось то самое давящее, болезненное чувство, которое возникает, когда хочется выплакаться, но слёзы никак не идут. Он не знал, как убить эту удушающую петлю, кроме как резко прошипеть: — Слушай, если ты на меня злишься, просто, блядь, скажи мне это в лицо! Римус даже не поднял глаз от огня. Наверное, это было самое худшее, что он вообще мог сделать. Сдавливающий узел в груди Сириуса затянулся еще крепче, буквально перекрывая доступ к кислороду. — Я же сказал, что прощаю тебя, — глухо и безжизненно обронил Римус. — Да ты до хера всякой чуши говоришь. Римус коротко и резко рассмеялся. Он покачал головой и уставился в небо. Оно было настолько черным, что казалось сплошной дырой — будто кто-то разорвал мир надвое, оставив между горизонтами зияющую, голодную пустоту. Костер продолжал потрескивать. В зарослях вокруг лагеря шуршал какими-то ветками дикий зверек. Сириус ждал, когда Римус заговорит. С каждой секундой этого молчания в его груди росло до ужаса знакомое чувство. — Я же сказал. Если ты злишься. Просто. Скажи мне, — сквозь зубы процедил Сириус. Римус не ответил; он все так же гипнотизировал взглядом ночное небо, а его челюсти ходили ходуном, словно он до крови кусал щеки изнутри. Сириус проследил за его взглядом вверх, туда, где серп луны, точно лезвие косы, вырезал полоску света в этой черноте. От этой тишины лунное сияние казалось невыносимым. — Прекрати, блядь, меня игнорировать. Он хотел, чтобы это прозвучало как приказ, но голос сорвался на мольбу. От этой неприкрытой, жалкой нужды в собственном голосе Сириуса передернуло. Ему безумно захотелось влепить самому себе пощечину — просто потому, что рядом не было никого, кто мог бы сделать это за него. Римус наконец посмотрел ему в глаза. — И что ты хочешь от меня услышать? — тихо спросил он. Римус сидел совсем рядом, перед ними горел костер, но Сириус чувствовал себя так, словно его бросили совершенно голым и замерзающим посреди темнеющих болот, и он кричит в пустоту, зовет человека, который за ним никогда не придет. — Ты же сказал, что не злишься, — выговорил он. — Зачем говорить, что все нормально, если ты потом собираешься просто… — Он осекся. Ничего менее детского на ум не шло. — Я не могу просто взять и отказаться от дружбы с тобой. — Это еще что, блядь, значит? — Сириус резко вскочил. Походный стул за его спиной с грохотом повалился на землю. Римус устало поднял на него глаза. — Это значит, что когда ты пишешь мне и говоришь, что тебе больше некуда идти… Сириус обошел костер и встал с другой стороны: — Я тебе, блядь, не нищий, чтобы меня из жалости подбирать! — Не обольщайся, я бы и не подумал. Сириус развернулся и встретился с ним взглядом прямо через языки пламени. Римус теперь тоже стоял на ногах. Его взгляд ожесточился и больше не дрожал, сталкиваясь со взглядом Сириуса. — Если ты хочешь, чтобы я убрался отсюда, — Сириус силой выталкивал из себя каждое слово, отчаянно пытаясь сохранить ровный тон, — просто скажи это. Между ними эхом повисла тишина. Римус вздохнул, опустил глаза на костер, а затем принялся разглядывать все что угодно, кроме Сириуса. Он покачал головой: — Зачем ты это сделал? — Его голос прозвучал тихо, но для Сириуса эти слова стали самым громким и отчетливым звуком, который он когда-либо слышал в жизни. Сириус открыл рот, но не смог проронить ни звука. Тысячи ответов одновременно рванули наружу, словно вода, прорвавшая плотину, но он был бессилен облечь в слова хоть один из них. Язык будто намертво отключился от мозга. «Потому что Снейп — злобный ублюдок», — подумал он, но промолчал, потому что сразу вслед за этой мыслью пришла другая: «Потому что я считал его трусом. Потому что я не думал, что он мне поверит. Потому что по его походке и манере говорить я вижу, что он считает себя лучше всех нас только из-за своей чистокровности. Потому что когда он ухмыляется, он точь-в-точь как моя мать. Потому что когда я вру, я сам точь-в-точь как моя мать. Потому что в июле я как-то забыл побриться на выходных, а когда наконец взялся за бритву, чуть не полоснул себя по горлу, потому что увидел в зеркале собственного отца. Потому что Северус — безжалостный, эгоистичный и одержимый. Потому что я сам точно такой же». Римус все еще смотрел на него, ожидая ответа. Сириус испытывал сейчас ровно то же самое, что и в тот момент, когда рассказал Северусу про Гремучую иву. Ему казалось, что он готов умереть или убить, лишь бы выпутаться из этих цепких колючек своей семейки и всех этих слизеринцев. Он бы весь мир разорвал пополам, если бы это помогло провести черту: оставить себя на одном краю обрыва, а их — на другом. Стоя тогда в темном коридоре со Снейпом, издеваясь над ним и беря его на слабо, Сириус был одновременно ближе всего к тому, чтобы навсегда перестать быть Блэком — и ближе всего к тому, чтобы стать им окончательно. Как бы он ни извивался, он в ловушке. Что бы он ни делал, он все разрушает. — Я хотел сделать больно ему, не тебе, — выдавил Сириус, словно это могло хоть что-то исправить. — Я отказываюсь верить, что ты настолько тупой, — бесцветно отрезал Римус. Он обхватил себя руками за плечи, будто ему было холодно. У Сириуса перехватило дыхание от дикого желания снять свою кожаную куртку и набросить её на Римуса. Но он знал, что тот её не примет. — Я не думал, что он пойдет туда! Я думал, он решит, что мы над ним издеваемся, и повернет назад. Я просто хотел выставить его идиотом, а не убивать! — Сириус шагнул вперед. Жар опалил ноги, напомнив, что между ними горит костер. На лагерь снова опустилось молчание. — Римус... — позвал Сириус, и это имя вырвалось из него так, словно его выдрали с корнем. Римус поднял на него глаза: — Чего ты от меня хочешь? Сириус и сам не знал, чего хочет. Он знал лишь, что ненавидит себя, ненавидит свою семью, ненавидит Снейпа — и абсолютно точно не ненавидит Римуса. Он любил Римуса так сильно, что порой это чувство буквально душило его, но Римус стоял здесь, и его лицо было искажено такой болью, что Сириусу хотелось выть на это черное пустое небо. — Я не знаю. Что мне, блядь, делать? — просипел Сириус. Римус сломал ветку пополам и швырнул обломки в огонь: — Мучиться чувством вины. — Да я и так мучаюсь! — Сириус попытался сдержать голос, но тот все равно сорвался. Свет костра полностью заливал лицо Римуса. Его брови были сдвинуты, а во взгляде читалось что-то на грани тревоги и удивления. — Мучаюсь, — повторил Сириус со всей злостью, на какую был способен, но даже сам услышал, как жалко эта агрессия прикрывала его кровоточащую уязвимость. — Я знаю, что поступил как ублюдок. Знаю, что я хреновый друг, который вечно все портит, припирается в самый неподходящий момент и съедает весь домашний хлеб твоей матери. Я знаю. Я строю из себя дурака, которому все равно, но я все знаю. Я думаю об этом каждую секунду. Он зажмурился. Перед глазами в темноте все завертелось. Он попытался сосредоточиться на этой круговерти, лишь бы заглушить дикое желание замолчать. — Я ведь пытаюсь не быть похожим на них, понимаешь? Вот почему я так ненавижу Нюниу... Севе... вот почему я так сильно его ненавижу! Я хочу быть другим, просто... — Сириус снова открыл глаза и поймал взгляд Римуса. — ...Я не знаю, я никогда не знал, как им стать. Руки Римуса бессильно висели вдоль туловища. Он был на целую голову выше Сириуса, но стоял так, словно сам этого не замечал. Боль и внезапная мягкость в его глазах окончательно разрушили что-то внутри Сириуса. — Я не хочу быть таким, какой я есть, — хрипло выговорил он. — Я тоже, — едва слышно пробормотал Римус. Сириус так и не понял, кого именно Римус имел в виду — себя или его, — но спрашивать не стал. И то, и другое могло быть правдой. На какое-то мгновение, которое показалось бесконечно, невообразимо длинным, способным вместить в себя весь мир, они замерли по разные стороны костра, глядя друг на друга. Языки пламени тянулись к звездам, выжигая весь кислород, что висел между ними. А затем Римус шагнул к нему. Он остановился прямо перед Сириусом — высокий, неуверенный в себе, состоящий из одних нескладных длинных конечностей и неловких движений. От одного его вида у Сириуса перехватило дыхание. Сириус и сам шагнул вперед, прямо в палящий жар. Они стояли так близко, что Сириус чувствовал чужое дыхание на своих щеках. Голова кружилась, и он смутно пытался вспомнить: неужели находиться рядом с Римусом всегда было вот так? Но мысли путались и упрямо ускользали. Они бесследно исчезали, заставляя Сириуса полностью сфокусироваться на изгибе носа Римуса и на этом уютном, странном запахе его свитера. — Сириус, — позвал Римус. — Да? — произнес он с трудом, горло сдавило. — Мне кажется... — Римус скосил глаза вниз, — ты, вообще-то, горишь. Сириус проследил за его взглядом к штанине своих спортивных брюк и резко отшатнулся назад, заметив, как пламя уже вовсю лижет ткань на лодыжке. — Блядь! — он принялся судорожно хлопать по тлеющей ткани голой ладонью. Римус крепко перехватил Сириуса за бицепс, чтобы тот не упал, и каблуком ботинка с силой прижал к земле последние искорки. — Ай! — шикнул Сириус, вырываясь из его хватки и хватаясь за ногу в том месте, куда пришелся удар. — Извини. — Нормально. Римус спросил: «Все?» и наклонился, чтобы осмотреть его лодыжку. В этот момент мягкий золотистый локон Римуса мазнул Сириуса по плечу. Сириус поспешно отступил на шаг назад: — Да. Все в порядке. Римус кивнул и выпрямился. Между ними повисла неловкая пауза. Наконец Римус почесал затылок, уставился куда-то на темную линию горизонта и выдавил: — Ну... Наверное, пора ложиться. — Угу, — бесцветно отозвался Сириус. Римус кашлянул и принялся разглядывать землю под ногами, словно выискивая там что-то, хотя вокруг не было ничего, кроме сухой травы. — Надо бы костер затушить, — пробормотал он и отвернулся. — Да, — снова согласился Сириус. Когда на следующее утро Сириус проснулся, Римус уже вовсю сворачивал лагерь, засыпая землей остывшую за ночь золу. — Уже уходим? — спросил Сириус, выбираясь из палатки в прохладный утренний воздух. Римус глянул на него через плечо и кивнул: — Подумал, что лучше вернуться и нормально позавтракать у меня дома, пока не стало слишком поздно. И еще... чтобы случайно снова тебя не поджечь. И... — Римус выпрямился и засунул руки в карманы. — Ну, знаешь, чтобы избавить тебя от необходимости делить со мной палатку еще одну ночь. Он коротко покашлял, словно это могло отвлечь Сириуса от картинки, которая мгновенно вспыхнула у того перед глазами: обжигающее воспоминание о том, как он лежал в темноте крошечной палатки рядом с Римусом, слушал его дыхание и кожей чувствовал, как от его спального мешка исходит живое человеческое тепло. Сириус ничего не ответил, потому что просто не доверял собственному голосу. Когда они вернулись, входная дверь коттеджа была распахнута, а дома никого не оказалось. Римус вошел внутрь так буднично, словно это было в порядке вещей, и бросил палатку в прихожей. Кто-то раздернул на окнах все шторы, и солнце, стоявшее в зените, заливало всё вокруг золотым светом. Даже пустующий коттедж, казалось, пульсировал жизнью. Шагнув в гостиную, Сириус в очередной раз поймал себя на мысли: как этот дом и Гриммо вообще могут существовать в одной вселенной? И за какие такие заслуги ему вообще позволено здесь находиться? Римус бросил рюкзак на мягкий ковер и улыбнулся: — Иди сюда, хочу тебе кое-что показать. Остаток утра они провели, сидя рядышком на полу в гостиной — близко, но не настолько, чтобы Сириус окончательно потерял способность соображать, — и смотрели телевизор. Ничего подобного Сириус в своей жизни не видел. Маленький ящик светился изнутри, выдавая столько образов и сцен, сколько разум Сириуса никогда бы не додумался изобрести самостоятельно. Машины всех мастей и расцветок с ревом проносились по экрану. Люди смеялись, плакали, кричали и хмурились в безумном калейдоскопе кадров, какие он раньше встречал разве что в магловских журналах. Во время рекламы какой-то маленький мальчик с упоением уплетал мороженое. Его отец улыбался — на экране вообще все улыбались, все были счастливы, — и бережно вытирал шоколад с подбородка сына, словно в этом не было ничего особенного. В памяти Сириуса на секунду промелькнул утренний образ миссис Люпин, целующей Римуса перед уходом. И Сириуса словно под дых ударило осознанием: как же легко навсегда потеряться в этом магловском мире, если тебя в нем никто и ничто не удерживает. Не подумав, он повернулся к Римусу и обнаружил, что тот уже давно пристально смотрит на него. Его взгляд снова стал мягким и непостижимым. — Тебе нравится? — спросил Римус. — Что? Реклама закончилась, и на экране снова появились знакомые лица персонажей. — Передача. Сириус запоздало осознал, что понятия не имеет, о чем вообще этот сериал и что там происходит — декорации были слишком непривычными. Тут он вспомнил, что Римус вроде упоминал что-то про магловский отдел мракоборцев. — Кто-то кого-то убил... да? — переспросил он, всё так же гипнотизируя взглядом Римуса и подмечая, как у того едва заметно дернулся вверх уголок губ. — Вроде того, — голос Римуса прозвучал низко и хрипло. Сириус попытался вспомнить, когда именно его голос стал таким, но моментально заблудился в дебрях воспоминаний о Римусе, которые копились в его голове с самого первого дня их знакомства в поезде. — За исключением того, — продолжил Римус, — что они не могут доказать его причастность. У него железное алиби. Правдоподобное отрицание. — Правдоподобное отрицание, — эхом повторил Сириус. В этот момент на телевизор уже никто из них не смотрел. Свет из окон падал на кудри Римуса, создавая вокруг его головы подобие мягкого нимба, и слепил Сириуса. Но Сириус не смел разорвать этот зрительный контакт, хотя глаза уже начинали неминуемо гореть. За последние несколько месяцев Римус впервые смотрел на него так долго. — Это когда человек знает, что что-то произошло, но ни за что не хочет в этом признаваться. И поэтому делает всё, чтобы никто никогда не смог найти доказательств... — Что он знал об этом с самого начала, — закончил за него Сириус. — Да, — выдохнул Римус, но это слово наполовину застряло у него в горле. С минуту они помолчали. Тишина разрослась вокруг них, покружила и улеглась, точно свернувшаяся клубком спящая кошка. Им никогда не требовалось долгих разговор, чтобы понять друг друга. То, как Римус придерживал пальцем кружку с чаем, как наклонял голову, как опускал плечи — всё это складывалось в язык, который Сириус знал в совершенстве, и уже забыл, каково это — на нем не говорить. Сириус отчетливо видел, что в эту секунду в чужой голове идет бешеная работа: тот одновременно взвешивал все варианты, пытаясь удержать бушующее внутри безумие под своим железным контролем. Римус едва заметно качнул головой и снова уставился в телевизор расфокусированным взглядом. — Так безопаснее, — тихо произнес он. — Для всех. Сириусу до безумия хотелось заорать «Да к черту эту безопасность, когда вообще хоть кто-то из нас играл по правилам?», — но тело словно парализовало. Он не мог заставить себя отвернуться. Его взгляд намертво прилип к мягкой линии шрама, перечеркивавшего левый висок Римуса, к россыпи веснушек на его носу, к нижней губе, которую тот искусал до крови. В горле Сириуса уже начали рождаться слова, но он задушил их в зародыше. Они бы безвозвратно разрушили хрупкий покой этого мгновения. Он должен был радоваться и тому, что имеет. Он просто не имел права испортить еще и это. Весь оставшийся день Римус показывал Сириусу мамины пластинки с магловским роком и протестной музыкой шестидесятых. Они крутили их на проигрывателе, выкручивая громкость на максимум. Затем Римус принес еще один косяк, и они выкурили его в окно тесной гостиной: Сириус — лежа головой прямо на подоконнике, а Римус — подперев подбородок рукой. Когда день начал медленно угасать, Римус достал колоду карт и принялся обыгрывать Сириуса в покер — раз за разом, пока Сириус наконец не повалил его на ковер в шутливой борьбе, пытаясь вернуть свои деньги. Им пришлось спешно отползти в разные стороны, едва они услышали, как к дому по гравийной дорожке подкатил старенький «Камаро» миссис Люпин. Дальше всё понеслось аллюром: они со смехом пытались проветрить гостиную до того, как войдет мать Римуса; потом был совместный ужин с его родителями, а позже — они потихоньку цедили привезенное Сириусом огневиски, лениво поглядывая в телевизор на какой-то глупый магловский фильм. Всё казалось настолько нормальным, что к тому моменту, как глубокой ночью на подоконник за окном Римуса опустилась одна из холеных сов семейства Блэк, Сириус почти позабыл о той глухой черноте, которая месяцами, если не годами, выедала его изнутри. Но стоило ему забрать письмо из клюва птицы, как эта тошнотворная тяжесть накрыла его с новой силой. В комнате Римуса горел всего одна лампа, и даже в его мягком полумраке хищная птица выглядела зловещей и ледяной. Сириус никак не мог разобрать, какая часть происходящего ему снится: это ли пугающее черное присутствие перед ним или уют и покой дома Римуса. Его разум отказывался вмещать в себя то, что он может быть окружен и тем, и другим одновременно. — Что это? — раздался сзади голос Римуса. Сириус обернулся, крепко сжимая конверт в кулаке, и услышал, как за окном с шумом взлетела сова. Он не ответил. Просто загнал ноготь под сургучную печать и выудил пергамент. Римус подошел ближе. «Сириус Блэк, Это напоминание — на случай, если ты по своему обыкновению проявил непростительную беспечность и позабыл, — что через два дня тебя ждут на площади Гриммо. Ты сам принял решение провести это лето вдали от семьи, а потому возвращаться тебе придется своими силами. Даже не рассчитывай, что тебе предоставят экипаж или министерский транспорт. Твой отец и я уже предупреждали тебя ранее: если ты не считаешься с интересами этой семьи, то и семья не станет считаться с твоими. Жду тебя в воскресенье. Нам предстоит обсудить весьма серьезные вопросы. Вальбурга Блэк» Сириус сложил письмо пополам. Сжимая его в ладонях, он тупо уставился на то место на подоконнике, где только что сидела сова. Он не мог пошевелиться. Римус ждал, что он хоть что-то скажет, но у Сириуса не нашлось слов. Мать — даже призрачная тень её присутствия — буквально опустошала его изнутри. Она знала все его слабости еще до того, как он появился на свет; ей было достаточно одного-единственного слова, чтобы превратить его в пустую оболочку. Сириусу до безумия захотелось лечь и не двигаться очень, очень долго. Римус осторожно забрал пергамент из его рук. Сириус кашлянул и взъерошил волосы, собираясь выдать что-то вроде: «Да пошла она, скажи?» или «Мне плевать» — лишь бы побыстрее проскочить этот момент. Но не успел он проронить ни звука, когда Римус принялся медленно рвать бумагу. Он разрывал её клочок за клочком, пока письмо не превратилось в бесформенное месиво, а затем швырнул обрывки в металлическое мусорное ведро. Сириус открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Римус уже не обращал на него внимания. Он наклонился к самому нижнему ящику своего комода, достал зажигалку и поджег содержимое ведра. Какое-то время они молча стояли вдвоем и смотрели, как горит бумага, после чего Римус придавил каблуком последние вспышки пламени и убрал зажигалку на тумбочку. — Ванна свободна, если хочешь умыться, — ровно произнес он, поворачиваясь к Сириусу. Сириус ничего не ответил. Он лишь потрясенно наблюдал за тем, как Римус откидывает одеяло на своей кровати и щелкает выключателем на тумбочке, погружая комнату в темноту. Когда стало окончательно ясно, что он не намерен говорить ни слова о том, что только что сделал, Сириус силой заставил себя развернуться и пойти в ванную. Ему отчаянно хотелось что-то сказать Римусу, но он даже представить не мог, с чего начать. ...В комнате было темно и пахло дымом. Он не мог понять, где находится — вокруг стояла такая темень, что границ было не разглядеть. Это мог быть Запретный лес или крошечный сад за его собственным домом. Его преследовало удушающее ощущение замкнутого пространства, словно весь мир был в шаге от того, чтобы рухнуть прямо на него. Он знал, что спит. Образ его матери появлялся в таком виде только в кошмарах: искаженное, болезненно-серое лицо, лишенное всего человеческого. Она смотрела на него с пугающей ненавистью, и в этом сне её присутствие ощущалось как физическая тяжесть, не дающая вздохнуть. Он отчаянно пытался вырваться из этого оцепенения. Он не мог говорить, но вкладывал все силы в свой взгляд, пытаясь найти хоть каплю милосердия. Но холод в её глазах только усиливался. Мир стремительно сужался. В воздухе плыл дым или туман — что-то до судорог тесное, перехватывающее дыхание. Он раз за разом пытался вдохнуть, но воздух казался раскаленным. Его тело словно опутывали невидимые путы, лишая возможности двигаться. Он пытался сопротивляться, чувствуя, как страх проникает в каждую клеточку тела, и метался, пока не ощутил под собой холодный пол. Он задыхался, по щекам градом катились слезы. Он пытался закричать, но из горла вырывался лишь жуткий, судорожный хрип. В приступе паники он яростно скреб пальцами по полу, пытаясь освободиться от невидимых цепей своего прошлого. Лозы страха медленно тянулись за ним, и он уже сам не понимал: то ли он пытается выбраться к свету, то ли тьма окончательно затягивает его за собой... — Блядь, блядь, блядь, — сорвалось с его губ вместе с хриплым выдохом. Комната была темной и бешено кружилась перед глазами. Одеяла и простыни, которые ему дал Римус, намертво запутались вокруг его ног; сам он в какой-то момент скатился с матраса и теперь лежал прямо на жестком полу. Сириус дернул ногой, сбрасывая путы постели, но так и не сдвинулся с места. Деревянные доски давили на затылок. Он закрыл глаза и попытался выровнять дыхание, изо всех сил стараясь концентрироваться только на ощущении жестких досок под головой и больше ни на чем. Кончики пальцев все еще противно немели. — Сириус, — голос Римуса прорезал темноту, точно протянутая рука помощи. Какую-то долю секунды Сириус всерьез подумывал притвориться спящим. За окном от порыва ветра качнулось дерево. Его листья шумно вздохнули, и их тени заплясали по потолку. Сириус заставил себя смотреть исключительно на это движение теней и тихо отозвался: — Да? Повисла короткая пауза. — Ты как? Нормально? — Нормально. Еще одна пауза. — Уверен? — Я тебя разбудил? — Я и не спал, — голос Римуса на концах фраз слегка дрогнул. Он врал. — Я ведь не сильно шумел, да? Пауза. — Нет. Сириус зажмурился, но в темноте стало только хуже. Он снова открыл глаза и принялся гипнотизировать взглядом тени на потолке. Внутри него, разрастаясь, пускало метастазы какое-то горячее, липкое чувство. Он отчаянно не хотел, чтобы Римус услышал это, чтобы узнал. Этот кошмар ведь даже не был по-настоящему страшным. Так, едва ли кошмар. Сириус поспешно попытался заглушить ту часть своего мозга, которая уже была готова задать панический вопрос: «Если так, то сколько еще моих криков во сне он слышал до этого?» — Прости, — сорвалось с его губ прежде, чем он успел себя остановить. Ему одновременно захотелось и ударить себя за эту слабость, и повторить это «прости» еще раз, и еще, и еще. Он знал, что способен произнести такое только в глухой темноте. Окно в комнате Римуса было слегка приоткрыто. Прохладный воздух проникал в помещение — легкий, мимолетный, словно заглянувший в гости ветерок. Сириус услышал какой-то шорох, но так и не понял, то ли это пошевелился Римус, то ли шумели деревья за стеной. — Можешь лечь ко мне, если хочешь, — произнес Римус, и было отчетливо слышно, каких титанических усилий ему стоило сохранить этот ровный, будничный тон. Сириус глубоко вдохнул и тут же со злостью осознал, что Римус прекрасно слышит этот судорожный вдох. — Ладно, — выдохнул он; слово вышло совершенно безвоздушным. Он поднялся. Одеяла все еще путались вокруг лодыжек, и ему пришлось раздраженно сбросить их пинком. Комнатные тени словно зашевелились, едва заметно качнувшись на периферии зрения Сириуса, пока он пробирался к кровати. Римус уже откинул одеяло с левой стороны и лег обратно, повернувшись к Сириусу спиной. Сириус скользнул под мягкую ткань. Простыни были идеальной температуры; они пахли домом; они ощущались так, словно их создали специально для того, чтобы утешать и дарить покой. — Спасибо, — прошептал Сириус в темноту. — Не за что, Бродяга, — сонно пробормотал он в ответ. На губах Сириуса сама собой появилась робкая улыбка. Он так и не уснул. Он просто лежал, наблюдая за калейдоскопом тусклого света на потолке, и прокручивал в голове то, как Римус назвал его Бродягой. Он думал об этом снова и снова, пока серый рассвет не начал медленно проступать в углах комнаты, и тогда уютная, ласковая усталость наконец утянула Сириуса глубоко на дно его собственных мыслей. Ему ничего не снилось. Когда он наконец вынырнул из сна, солнце уже вовсю светило прямо в глаза, а сам он нежился в теплом гнезде из подушек и одеял, которое успел свить в постели Римуса. Он чувствовал себя по-настоящему живым. Рядом с ним мерно и спокойно вздымалась грудь Римуса. Часы показывали почти одиннадцать утра. Сириус несколько минут чутко прислушивался, пытаясь уловить звуки шагов его родителей снизу. Не услышав ничего, он поудобнее устроился в простынях и решил, что встанет... но чуть-чуть попозже. Когда солнце поднялось почти к самому зениту, Сириус на цыпочках спустился вниз, на кухню Люпинов. Римус все еще спал. Сириус твердо решил: к тому моменту, как друг откроет глаза, он приготовит им обоим завтрак. И этот маленький поступок скажет за него все то важное, что он никогда не сможет облечь в слова. «Мне жаль». «Спасибо, что не стал спрашивать, про что был мой кошмар, ты же знаешь, как я это ненавижу». «Вот твой тост (я люблю тебя)». В любом случае, Римус все поймет. Теперь оставалось сущая пустяк — разобраться, как, блядь, вообще готовить еду этим дурацким магловским способом. Когда Римус наконец вошел на кухню, на его лице сияла широкая, искренняя улыбка во весь рот — Сириус не видел ее уже очень много месяцев. Сердце в груди Блэка сжалось в тугой клубок от нежности. — Что ты, черт возьми, делаешь? — спросил Римус, все еще продолжая улыбаться. — А на что это похоже? — Это похоже на то, что ты варишь... — Он подошел ближе к сотейнику, который Сириус водрузил на плиту (ее он, к слову, кое-как умудрился зажечь). — Суп? — недоуменно переспросил Римус. А затем наклонился, заглянул внутрь кастрюли и просто покатился со смеху: — Или ты просто варишь хлеб в кастрюле? Что здесь происходит? — Я вообще-то делаю тосты. Римус снова расхохотался. Всё его лицо озарилось той самой искренней улыбкой, и Сириус отчаянно, лихорадочно принялся соображать, что бы еще такого сделать, лишь бы она не угасала. Но, как оказалось, делать ничего не требовалось: стоило улыбке начать таять, как из груди Римуса снова вырвался тихий смех. Он покачал головой, жмурясь, отчего вокруг глаз собрались лучики мелких морщинок. — Зачем? — выдавил он сквозь смех. — Как тебе это вообще в голову пришло? — Ну, палочкой мне пользоваться нельзя, а все твои нормальные сковородки куда-то спрятаны. Твоя мать жутко скрытная, знаешь ли. Она прячет утварь получше, чем Макгонагалл — ключи от своего кабинета. — Она делает это только потому, что ты взламывал его трижды. — Может, я бы этого и не делал, если бы она не устраивала из этого целое шоу, — Римус, все еще улыбаясь, покачал головой и залез пальцами в кастрюлю, чтобы выудить оттуда размякший хлеб. — И вообще, — добавил Сириус, — чья бы корова мычала? Кто из нас вообще изначально подкинул мне эту идею? — Поаккуратнее на поворотах. Будешь и дальше на меня клеветать — вообще не научу тебя делать тосты, — Римус покрутил ломтики хлеба в руках и вдруг бросил на Сириуса недоуменный взгляд: — Ты же ненавидишь хлеб на закваске. — Зато ты его любишь. Что бы Римус ни собирался сделать в следующую секунду, он замер. Его руки окоченели. Это изменение было настолько крошечным, что заметить его мог только тот, кто непрерывно за ним наблюдал. — Ты пытался приготовить это для меня? — тихо спросил он. Сириус пожал плечами: — И чай тебе сделал. Он пододвинул кружку по столешнице в сторону Римуса. На какое-то мгновение показалось, что Римус вообще без понятия, как себя вести. Затем он осторожно протянул руку и взял кружку — так бережно, словно держал в ладонях что-то очень хрупкое. Он сделал глоток. — Ты добавил туда молоко и мед. — Ну естественно. Римус опустил взгляд, всматриваясь в глубину чашки. — Я всегда пью именно из этой кружки. Сириус отступил на шаг назад и глубоко засунул руки в карманы. Признаться в том, что он прекрасно об этом знал, было выше его сил, поэтому он просто смолчал. Римус еще долго и сосредоточенно разглядывал кружку в своих руках с абсолютно непостижимым выражением лица. Затем он аккуратно поставил её на место. Когда он снова поднял глаза на Сириуса, в его взгляде читалась такая неистовая, трепетная нежность, что у Сириуса буквально перехватило дыхание. Римус слегка мотнул головой, словно пытаясь прояснить мысли, и негромко произнес: — Ладно. Я научу тебя делать тосты. Римус научил его делать тосты, играть в «Джин-рамми» и смешивать коктейль джин-тоник из алкоголя, найденного в шкафу. К сумеркам Сириус буквально искрился от избытка безумной энергии. Он не мог подобрать ей название — он чувствовал себя так только рядом с Римусом. — Давай устроим что-нибудь веселое, — предложил он, наградив Римуса той самой фирменной ухмылкой, с помощью которой всегда подбивал друзей на всякие сомнительные авантюры. И — хвала всем высшим силам — Римус улыбнулся ему в ответ. Старшие Люпины уехали. Они укатили на машине миссис Люпин в город, чтобы поужинать в одном из единственных ресторанов в радиусе ста квадратных километров — они делали так абсолютно каждый месяц. Сама эта концепция казалась Сириусу дикостью: он просто не мог вообразить, чтобы его собственные родители добровольно делали что-то вместе, но списал это на очередные магловские странности. При всей своей искренней симпатии к мистеру и миссис Люпин, Сириус был чертовски рад, что они остались в доме одни. Будь родители дома, Римус никогда бы не улыбнулся ему в ответ, не полез бы в сарай на краю участка и не вернулся бы оттуда с целой охапкой фейерверков. И уж точно они не неслись бы сейчас по темной грунтовой дороге в сторону заброшенного пустыря, который, по словам Римуса, никому не принадлежал. На торфяных болотах не горело ни одного фонаря. Изредка в отдалении мелькал мягкий огонек какого-нибудь дома, или навстречу им проносилась редкая машина, спешащая в город, но в остальном всё вокруг поглотила густая тьма. Сириус понятия не имел, как Римус умудрялся хоть что-то видеть и ориентироваться в этой глуши, но в конце концов тот свернул с дороги, мягко примял колесами траву и заглушил мотор. Он повернулся к Сириусу с широкой, глуповатой улыбкой, от которой сердце Блэка как-то странно и болезненно екнуло, и объявил: — Приехали. Сириус огляделся. Они припарковались на краю огромного поля, которое бескрайне расстилалось перед ними, а затем плавно сбегало с холма прямиком в темноту. — И зачем мы тащились в такую даль? — Моя мама знает женщину, которая живет за соседним холмом, а все остальные поля тут частные. Стоило Римусу подхватить охапку фейерверков и выбраться из машины, Сириус тут же выскочил вслед за ним. Дневной зной окончательно испарился, и ночной воздух приятно покалывал кожу прохладой. Как только ноги коснулись травы, Сириус вскинул глаза к небу. Над ними лунный свет смешивался с сиянием звезд, призрачной дымкой окутывая просторы. На самом краю горизонта медленно клубились тяжелые тучи, одна за другой гася далекие звезды. Сириус так давно не видел дождя, что уже и позабыл о самом существовании облаков. — Как думаешь, мы подожжем тут что-нибудь? — с надеждой спросил Сириус. — Не-а. Мой отец заколдовал их. Так безопаснее. — Оу, — Сириус попытался скрыть разочарование в голосе. Римус усмехнулся и шагнул ближе. Фары машины погасли, и их окончательно поглотила прохладная ночная тьма. — Ты вообще когда-нибудь видел фейерверки? — спросил Римус. — Не, — Сириус посмотрел на него снизу вверх. Римус был настолько высоким, что когда он вот так вырастал перед Сириусом в темноте, казалось, будто он заслонял собой абсолютно весь мир. — Джеймс видел их на матче по квиддичу. В Швеции, кажется? Говорил, это было просто охренительно. Но меня на такие штуки никогда не брали. Вальбурга считает, что это пошло и безвкусно. Так что... Римус понимающе хмыкнул. — Ну что ж, — произнес он. — Тогда стой здесь. — Но... — Закрой глаза. Римус отступил на шаг назад, растворяясь в темноте. Сириус открыл было рот, чтобы запротестовать, но друг лишь развернулся на каблуках и бросил через плечо: — Закрой глаза, Бродяга. И Сириус подчинился. В этой плотной, искусственной темноте Сириус попытался вычленить малейшие звуки, танцевавшие на периферии его слуха. Ему казалось, что он слышит, как Римус удаляется, как шуршит трава и хрустит под ногами сухая веточка, но все эти шорохи исчезали и сливались воедино так же быстро, как и рождались. Каждая его клеточка была натянута до предела от сладкого предвкушения. Все его чувства были устремлены навстречу любому новому звуку, навстречу Римусу. Вдруг до ушей донесся отчетливый, торопливый топот бегущих ног. Сириус резко распахнул глаза и увидел, как Римус несется к нему через поле, сквозь темноту. Но прежде чем Лунатик успел скомандовать ему снова зажмуриться, тишину ночи расколол оглушительный, похожий на удар барабана грохот. Сириус вскинул голову и завороженно замер: прямо над ними ночной небосвод разлетелся вдребезги на сотни ярких, сверкающих нитей света. — Охренеть! — закричал Сириус, когда раздался следующий удар, и прямо за первым, тающим в небе призраком распустился огромный синий букет. Римус заливисто хохотал. Он весь дрожал от смеха, не сводя глаз с Сириуса. Казалось, вся та радость, что годами жила под его кожей и которую он каждое полнолуние отчаянно пытался в себе задушить, наконец-то хлынула через край. Сириусу до безумия захотелось протянуть руку, коснуться этой радости, впитать её в себя и остановить это мгновение навсегда. И лучшее, что он смог сделать — это рвануться вперед и повалить Римуса на траву, всем телом чувствуя, как внутри вибрирует этот чистый смех. Римус привычно оттолкнул его, и Сириус повалился на спину. А над ними продолжали греметь фейерверки, перестраивая стук их сердец под свой бешеный ритм. — Откуда ты вообще умеешь это делать? — спросил Сириус. Он закинул руки за голову и уставился в небо. — Отец научил. Когда я был мелким, после особенно тяжелых полнолуний он водил меня в поле и запускал салюты. Типа, хотел как-то меня подбодрить. Сириус повернул голову набок, разглядывая профиль Римуса: — Знаешь, Люпин, ты вечно строишь из себя такого правильного старосту, но я более чем уверен, что то, что мы сейчас делаем — незаконно сразу по нескольким пунктам. Римус приподнялся на локтях и улыбнулся: — Ну так я у тебя учился, разве нет? — Чему? Творить всё, что вздумается, не думая о последствиях? Римус промолчал. Раскатистые хлопки фейерверков заполнили тишину. Когда Сириус снова посмотрел на него, Римус уже почти сел, развернувшись к нему всем телом и загородив собой кусок неба. — В этом есть свой смысл. Это... — Он осекся. Его взгляд был прикован к огням в вышине. Интересно, понимал ли он сам, насколько близко сейчас находился? — Мне кажется, если ты чего-то отчаянно хочешь, но запрещаешь себе это иметь... Это как раз то самое чувство, которое способно сожрать тебя изнутри. — И ты... чего-то так сильно хочешь? Римус посмотрел на него сверху вниз: — Ты даже представить не можешь, как сильно. — Могу, — это слово прозвучало так тихо, что едва не растворилось в ночи. — Да? — Римус наклонился еще ниже. Теперь он завис прямо над Сириусом. — И чего же я хочу? Лицо Римуса заполнило собой всё поле зрения Сириуса. За его спиной взрывались огни, рассыпаясь на сотни оттенков, и казалось, будто Римус сам был причиной этого взрыва. Казалось, будто он и есть причина всего самого светлого и хорошего, что осталось в этом гребаном поломанном мире. — Ты хочешь, чтобы о тебе никто ничего не знал, — произнес Сириус. — Но в то же время ты отчаянно хочешь, чтобы кто-то вскрыл тебя, как замок, и вытащил наружу всё, что у тебя внутри. Потому что сам ты с собой такого никогда не сделаешь. Взгляд Римуса буквально пригвоздил его к земле. Окружающий мир стирался секунда за секундой. — Ты боишься заглядывать в собственную душу, но хочешь, чтобы туда посмотрел кто-то другой. Посмотрел и не испугался. Губы Римуса едва шевельнулись, когда он спросил: — А ты боишься? — Почти всегда. Но только не тебя. Грохот фейерверков, слепящие вспышки света, стрекот сверчков в ночи — всё это в один миг перестало существовать. Осталось только мимолетное прикосновение кудрявого локона Римуса о лбу Сириуса и его мягкая, но крепкая хватка на его запястье. А затем исчезло и это: Римус прижался своими губами к губам Сириуса, и вся вселенная сжалась до ощущения этого поцелуя. Какой-то глубокий, болезненный узел в желудке Сириуса, какая-то заноза, засевшая в самой нежной части его сердца, вдруг исчезла. Что-то надломилось внутри него — но так мягко, как только может что-то надломиться. Волна света и тепла, о существовании которой внутри себя он даже не подозревал, поднялась к горлу, и Сириусу пришлось силой сдерживать её, чтобы не улыбнуться — ведь невозможно одновременно улыбаться и целоваться. Сириус потянулся вверх настолько, насколько позволял Римус, который буквально прижимал его к земле, и запустил пальцы в его волосы. Он попытался притянуть Римуса к себе как можно ближе, вкладывая в этот поцелуй всю свою силу — словно этот яростный напор мог высказать всё то, что он отчаянно хотел прошептать все эти годы, но был слишком покалеченным и разбитым, чтобы произнести ртом. Они сплелись в единое целое, и Сириус до самой глубины души, на подсознательном уровне — так, как мало что вообще осознаешь в жизни, —осознал: они на всех парах неслись навстречу этому моменту целые годы. Римус отстранился, судорожно хватая ртом воздух, ровно в тот самый миг, когда зрение Сириуса затопил резкий, ослепительный свет. Сириус повернул голову на вспышку и наткнулся взглядом на горящие фары грузовика, припарковавшегося прямо на дороге. Машина не двигалась. Она лишь лениво выпускала клубы выхлопных газов в чистый ночной воздух. Они оказались буквально распяты в этих лучах, слишком ослепленные, чтобы разглядеть, кто сидит за рулем. Долю секунды Римус дико гипнотизировал грузовик взглядом, словно это был опасный дикий зверь. А затем, прежде чем Сириус успел хоть что-то сообразить, Римус мертвой хваткой вцепился в его запястье и потащил за собой к машине. Они спотыкались о камни и съезжали по насыпи, в панике пробираясь к дверям своего потрепанного грузовичка. Римус с грохотом рванул дверь на ржавых петлях и буквально втолкнул Сириуса внутрь, заставив перелезть на пассажирское сиденье. Стоило Римусу запрыгнуть за руль, как чужой грузовик резко тронулся и помчался прочь по дороге. Они остались сидеть в темноте, тишине и душном, спертом тепле кабины, провожая взглядом гаснущие вдали габаритные огни, пока те окончательно не растворились в ночных болотах. — Кто это был? — выдавил из себя Сириус, пока Римус заводил мотор. Римус упорно смотрел прямо перед собой, но его взгляд был абсолютно пустым, словно он гипнотизировал пустоту. — Какая разница? — бросил он. Сердце Сириуса бешено колотилось в груди. Фейерверки в небе все еще продолжали греметь, и их глухое эхо рикошетом отскакивало от обшивки машины. Этот электрический разряд, который теперь вспыхнул между ними, казалось, вибрировал в самом воздухе вокруг. Римус не дышал и не произносил ни слова. Он просто вез их домой. Фары разрезали темноту, но стоило отблескам салюта окончательно погаснуть, как ночь вокруг стала еще гуще. С каждым метром пути Сириус подсознательно ждал, что стоящая впереди темень откажется расступаться перед ними, но она каждый раз послушно двигалась прочь. Сириус опустил стекло и высунул голову наружу, лишь бы не видеть, с какой силой Римус сжимает руль. Он зажмурился и сунул кулак в карман кожаной куртки, подставляя лицо хлестким порывам ветра. Сириусу не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что они доехали до дома Люпинов. Он определил это по тому, как машина подпрыгнула на каменистой подъездной дорожке. Оказавшись у крыльца, Римус затормозил, но глушить мотор не стал. Яркий свет фар выхватил из темноты стену старого сарая и кусты, окрасив их в пугающе-белый цвет. Этот резкий контраст слепил глаза и заставлял Сириуса жмуриться, но он упрямо не отворачивался. Смотрел, пока не заболели глаза. Рядом с ним застыл Римус. Его пальцы лежали на ключе в замке зажигания. Они просидели так целую вечность, которая, казалось, никогда не закончится, но затем Римус крутанул запястье, капот глухо кашлянул, и фары снова погрузились в сон. В этой части болот больше не было других домов. Вокруг них плавала сплошная, бархатная тьма. Римус издал неопределенный звук — то ли вздохнул, то ли кашлянул, но на самом деле он просто пытался нарушить это молчание, не связывая себя никакими обязательствами. Сириус повернулся к нему, но хотя они сидели вплотную друг к другу, сквозь эту плотную темноту он едва мог различить черты его лица. Римус слегка опустил голову и уставился на колено Сириуса, одновременно запустив пятерню в свои волосы. — Мы можем просто... Сириус резко оборвал его на полуслове: — Нет, — негромко, но твердо отрезал он. В его венах мгновенно вспыхнул укол паники — странное, пугающее чувство. Точно так же Сириус чувствовал себя прошлым летом, когда они шли по самому краю морского обрыва и у Питера внезапно поехала по скользкому камню нога. Римус медленно поднял голову и посмотрел на него. Сириусу не нужен был свет фар или разум, не затуманенный желанием и стыдом, чтобы прочитать любую эмоцию на этом лице. Мысли Римуса всегда высвечивались у него на лбу — это была уникальная карта, которую Сириус кропотливо изучал годами. — Что? — тихо спросил Римус. — Ты собирался сказать, что мы можем притвориться, будто ничего не было. Они снова смотрели друг на друга в упор — в точности так же, как вчера в гостиной у телевизора. Сириус никак не мог это контролировать. В пространстве между ними, когда их глаза встречались, дышало что-то абсолютно неосязаемое, неуловимое и невидимое. И Сириусу до боли захотелось забрать это чувство с собой, сохранить его и удерживать внутри сквозь всё то дерьмо, что ждало его впереди. Ему отчаянно хотелось, чтобы эта невидимая связь существовала вообще везде. Римус молчал. Его губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать. Сириус не знал, какими будут эти слова — ему казалось, что и сам Римус этого не знает, — но на долю секунды Сириус отчетливо представил худшее. Он представил слишком тихое, удушающее утро за завтраком, ночь в своей постели на площади Гриммо, где он будет проклинать себя и весь белый свет, и эти долгие, тяжелые взгляды, от которых до боли сжимается грудь. Внутри него яростной волной взметнулись глухой гнев и тоска. — Нет, — негромко повторил он. Прежде чем разум успел включить тормоза, Сириус протянул руку и намертво вцепился пальцами в ткань мягкой футболки Римуса. — Мы не станем этого делать. Сириус так и не понял, то ли он сам рванул его на себя, то ли Римус подался навстречу, да это было и неважно — их губы столкнулись. Сириус мог находиться где угодно. Он мог быть под толщей воды или в туманных дебрях собственного воображения, где этот сценарий прокручивался куда больше раз, чем он когда-либо решился бы признать. Он мог трястись в «Ночном рыцаре», блуждать по пустыне или лететь к луне, на которой, по заверению Римуса, уже вовсю сновали люди. Он мог оказаться в любом самом невозможном месте, и Сириусу было бы абсолютно, глубоко насрать. Какое вообще имело значение то, что происходило вокруг, когда каждая крупица его болезненного внимания была прикована к ладони Римуса на его бедре, к требовательному движению его губ и к мягкому прикосновению его носа к щеке. Да и какая разница, где они, если у него было это. Затем Римус слегка отстранился, и Сириус буквально упал на него вперед — и вовсе не потому, что потерял равновесие. Но прежде чем Сириус успел вытолкнуть из себя хоть слово или отчаянно вернуть их губы в то единственное положение, в котором они должны были находиться всегда, Римус сам мертвой хваткой вцепился в лацканы его кожаной куртки и притянул еще ближе. Сириус торопливо перемахнул через сиденье. Их губы снова встретились, и две секунды спустя Блэк уже напрочь забыл, каким образом очутился у Римуса на коленях, — да ему было и плевать. В спину упирался жесткий круг руля, поэтому он приподнялся и подался вперед, и в ту же секунду Римус вскинул руку, чтобы его удержать. Это прикосновение к шее отозвалось почти невыносимым, обжигающим теплом. Римус провел ладонью по его затылку и запустил пальцы в длинные волосы, которые уже начинали липнуть к влажной коже. Запустил пальцы и потянул на себя. Их губы разомкнулись, и из груди Сириуса вырвался звук, который в какой-то другой жизни мог бы оказаться словом, но сейчас был лишь сбивчивым, хриплым стоном — настолько отчаянным, что Сириус сам себя не узнал. Римус судорожно втянул воздух, и ровно в этот миг высоко над ними раздался раскатистый гул — низкий, требовательный и глухой. Сириус прижался своим лбом ко лбу Римуса. На них обрушился ливень. Он вдребезги расколол тишину и тьму. Потоки воды забарабанили по крыше грузовика, оглушительно, словно марш победы. И иссушенная за лето земля жадно целовала каждую падающую каплю. — Сириус, — прошептал Римус ему самое ухо — именно так, как Сириус всегда мечтал слышать свое имя. Их глаза встретились так близко, что лица расплывались перед взором. — Всё хорошо. Дождь омывал растрескавшуюся землю, возвращая её к жизни. ...Рассвет всё-таки наступил. Когда ночное покрывало медленно приподнялось, на каждой травинке осталась лежать роса, обнимая стебли с нежностью того, кто знает, что ему скоро придется уйти. Римус стоял рядом с Сириусом на самом краю поля, у дороги, чутко вслушиваясь в грядущий рев «Ночного рыцаря». Одной рукой Сириус сжимал ручку своего чемодана. Вторая его ладонь была крепко переплетена с пальцами Римуса. У них оставалось всего несколько минут. И больше ничего. Римус сжал его руку чуть сильнее. Сириус глубоко вдохнул, собираясь что-то сказать, но воздух со скрежетом застрял в легких. Прежде чем он успел совладать с собственным голосом, Римус резко развернулся к нему и прижал его голову к своей груди, мягко обвив руками его шею. Его свитер ощущался удивительно нежным на щеке Сириуса. Он пах лавандовыми лечебными настойками и табачным дымом. Сириус вдыхал этот запах до боли в легких, словно пытался навечно выжечь, выклеймить этот момент внутри собственного тела. — Я ненавижу их, — хрипло выговорил он в ткань свитера. Римус лишь тихо хмыкнул в ответ. Он не стал говорить «да ладно тебе», не стал обещать «всё будет хорошо» или просить прощения. Он просто обнял его еще крепче. Сириус физически не мог вернуться в Лондон, но миру всегда было глубоко плевать на то, что он может, а чего не может. Навстречу ему неслось нечто — куда быстрее и чернее, чем «Ночной рыцарь». Он не мог подобрать этому имя или придать форму. Это был сплошной туман, который зловещим знамением завис на самых заворках его сознания. Сириус никогда не любил прорицания или астрологию. Ему не требовались чайные листья или звезды, чтобы понять, когда приближается беда. Этому навыку он научился задолго до всех остальных. Он освоил его одновременно с секретами, спрятанными в повадках матери, и с той жестокой математикой, что крылась за каждым стаканом, который осушал его отец. Он знал без всяких доказательств: он идет прямиком в объятия чего-то ужасного. — Как ты... — глухо спросил он, уткнувшись в мягкую ткань свитера Римуса. — Разве тебе не страшно? В полнолуние? Римус не стал отвечать на слова — он зрил в саму суть. Он бережно отодвинул в сторону всю напускную броню Сириуса и задел то самое живое, что тот так отчаянно пытался спрятать. — Ты ведь гриффиндорец. Храбрый, — пробормотал Сириусу в макушку. — А если ты хочешь быть храбрым, тебе должно быть страшно. Сириус еще сильнее вжался лицом в его грудь — сил смотреть в глаза у него не было. Оглушительный грохот и резкий порыв ветра обрушились на них. Им пришлось выпустить друг друга из объятий, когда двери «Ночного рыцаря» со вздохом и скрипом распахнулись. — Ну, ладно, — тихо произнес Римус и отступил на шаг назад, привычно пряча руки в карманы. Еще несколько секунд они просто стояли на расстоянии метра, глядя друг на друга в упор. А потом Сириус бросил чемодан прямо на пыльную дорогу. Он обхватил лицо Римуса ладонями и поцеловал его — отчаянно, с напором, и целовал долго, пока хватало дыхания. Он попытался вложить в этот поцелуй абсолютно всё, что вибрировало у него внутри. Попытался украсть из него столько сил, сколько вообще было возможно. Римус вскинул руку и бережно провел большим пальцем по предплечью Сириуса, и тот понял: он всё чувствует. — Я буду здесь, — едва слышно пообещал Римус. Сириус отстранился. Подхватил свой чемодан. Водитель автобуса вовсю глазел на них через зеркало заднего вида. Сириус шагнул на подножку — он понимал: если не сделает этого сейчас, то не сделает уже никогда. Когда автобус дернулся и начал стремительно набирать скорость, Сириус ухватился за поручень и стал смотреть, как фигура Римуса тает вдали. Прямо перед тем, как окончательно исчезнуть из виду, Римус поднял руку. Сириус поднял руку в ответ — хотя Римус его уже точно не видел. Пока торфяные болота за окном стремительно сменяли друг друга и уносились прочь, Сириус думал о том, что в этом мире осталось ничтожно мало вещей, которые его мать не способна у него отобрать. И то, что произошло между ними — было одной из них.