How Fragile We Are, Between the Few Good Moments

Кикимер всегда был мерзким, визгливым созданием — репутация, которую на площади Гриммо было трудно удерживать из-за высокой конкуренции, но Сириус был готов поклясться, что эльф стал ещё более мерзким и (каким-то образом) еще более визглиавм. — Молодой хозяин Сириус, — произнес он, открывая дверь и кланяясь до самого пола, словно собирался поцеловать Сириусу ноги. Сириус подхватил свой сундук и шагнул мимо него. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Давай без притворства. — Я приветствую вас, хозяин, — растягивая слова, проскрежетал эльф. — Кто вообще научил тебя сарказму? — пробормотал Сириус, наблюдая за удаляющимся на кухню Кикимером. Едва эльф исчез за дверью для слуг, как в прихожую вышел отец с бокалом скотча в руке. — Сириус, — произнес он. Отец направлялся в свой кабинет и едва замедлил шаг, словно твердо решил не позволять этому короткому разговору задержать его. Он баюкал свой напиток в руке, как младенца. — Ты рано. — Вообще-то, нет. Орион на секунду замер. — Что ж, — обронил он и пошел дальше. В фойе ещё какое-то время эхом отдавались его удаляющиеся шаги. На кухне гремел посудой Кикимер. Эти звуки окружали Сириуса, но словно не касались его. Ему казалось, будто его затянуло в туманное безвременье самой дороги сюда; словно дни, проведённые у Люпинов, всё ещё неохотно распутывались внутри него, и сам он на площади Гриммо присутствовал пока не до конца. Он всегда чувствовал себя так, когда возвращался. Вообще-то, это было неправильно — просыпаться утром в одном месте, а к полудню оказываться в совершенно другом. Открыть глаза в тёплой постели Римуса, а засыпать в холоде собственной комнаты — вместить такое в один-единственный день было слишком тяжело. Наверху хлопнула дверь. В коридоре послышались шаги. Сириус вздрогнул, схватил свои вещи и бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и мысленно проклиная себя за то, что так долго топтался внизу. Едва он добрался до верха парадной лестницы, как из полумрака коридора вышла мать. Он выпрямился и попытался выровнять дыхание, чтобы не казалось, будто он бежал от неё. — Добрый день, мама. — Сухо произнес Сириус. — Вижу, ты вернулся. — Ну, после твоей милой записки я просто обязан был поспешить домой. Она одарила его оценивающим взглядом и начала спускаться по лестнице. — Кикимер, — бросила она в пустоту фойе прямо на ходу. Сириус выдохнул и повернул по коридору к своей комнате. Ужин в тот вечер выдался отвратительным. Кикимер приготовил свиные отбивные, которые буквально истекали кровью, пачкая тарелки. Никто не разговаривал. Сириус не ужинал на площади Гриммо с прошлого лета, и теперь, в этой до боли в ушах звенящей тишине, он пытался вспомнить: разговаривали ли они вообще когда-нибудь? Единственные воспоминания, которые ему удавалось выудить из памяти, были взрывными: как его стул с грохотом отлетает от стола и падает на пол, как отец бьет кулаком по столешнице и кричит — всегда кричит, пока Регулус тихо ускользает прочь. Мать кашлянула, привлекая внимание. Она сидела в добрых трёх метрах от Сириуса, во главе стола. Он метнул в неё быстрый взгляд. Она пристально смотрела через всю комнату на отца. Каждый раз, когда Орион злил её, она раздвигала стол, добавляя по секции, и теперь они сидели на противоположных концах столовой, едва ли не прижавшись к стенам. От этого Сириусу до боли в груди захотелось рассмеяться, и он сделал большой глоток вина, чтобы подавить этот смешок. Она снова кашлянула. На этот раз отец поднял глаза. Сириус подозревал, что тот услышал её ещё в первый раз, но просто не хотел лишать себя удовольствия пить в одиночестве на своем краю стола. Родители обменялись взглядами. — Ну что, Сириус, — Орион откинулся на спинку стула. — Как дела в школе? Сириус замер, не донеся вилку до рта. Оба родителя пристально смотрели на него. Он кожей почувствовал, как внутри закипает предупреждающий сигнал опасности. — Нормально, — бросил он и откусил кусок отбивной. — И это всё, что ты можешь сказать? — Подняла бровь мать. — Я получил «Превосходно» за все СОВ, — выпалил он прежде, чем успел себя остановить. Последовавшая тишина напоминала липкую ловушку для мух, тошнотворную и вязкую. Его слова намертво увязли в ней. Он смотрел на родителей и проклинал себя за то, что вообще открыл рот. Отец откинулся на спинку стула, неторопливо потягивая напиток. Свою часть работы он выполнил и мысленно уже находился не здесь. Мать принялась пилить свой кусок мяса. Скрежет металла о фарфор эхом разнёсся по столовой. — Как поживают твои друзья? — поинтересовалась она. — С Джеймсом всё в порядке. — А остальные? Сириус ощущал окружающий его вакуум как вторую кожу. Никто на него не смотрел. Никто не разговаривал, и всё же он находился в самом центре, и они чего-то ждали. — Раньше вас это не интересовало, — холодно отозвался он. — Ты говорил, что был у Поттеров, — произнесла она. Её взгляд скользнул к нему и замер. В углу стояли старинные напольные часы. Сделанные из мореного дуба, украшенные витиеватой резьбой, они были выше любого из присутствующих. Часы высились там, словно призрак или тень — едва ли не единственное украшение в этой полупустой комнате с высокими потолками. Встретившись с ней взглядом, Сириус подстроил стук своего сердца под ритм их размеренного, осторожного тиканья. — Так и было. — Любопытно, — легко обронила она. Её глаза блестели от удовольствия — так кошка наблюдает за маленькой птичкой, которая пытается взлететь со сломанным крылом. — Когда я отслеживала сову, заклинание показало, что она летала в Северный Уэльс. — Я ездил с ними в короткую поездку на вересковые пустоши, мама. Разве это преступление? — слова прозвучали резче, чем он планировал. Нож с ещё большим хрустом въелся в фарфор, когда она снова принялась резать мясо. — Видишь ли, это тоже весьма любопытно. Судя по последним известиям от миссис Поттер, вы с ними были на свадьбе в Индии. — Я не… — паника подступила к самому горлу. — Она закончилась раньше, и… Её нож с грохотом упал на тарелку, словно разорвавшийся маленький снаряд. В комнате с громким хлопком появился Кикимер. Он начал было: «Хозяйка…», но, оглядев лица за столом, тут же исчез с очередным хлопком. Мать подалась вперед. Жестокий блеск в её глазах угас. Сириус выдержал её взгляд. — Ты считаешь меня дурой? — прошипела она. Тело Сириуса не понимало, какому импульсу подчиниться первым. Дверь находилась в метре от него, в руке он крепко сжимал нож, и ему хотелось кричать. Все эти желания столкнулись в сокрушительной аварии панического страха, и он остался неподвижен, не отрывая от неё глаз. Она снова нашла способ выбить у него почву из-под ног и сделать его абсолютно беспомощным — как делала всегда. — Я знаю, кто живёт в Северном Уэльсе, — она улыбнулась, но эта улыбка выглядела так, словно её полоснули ножом по лицу. Сириус впервые за вечер посмотрел через стол на брата. Взгляд Регулуса оставался нечитаемым, сам он сидел не шевелясь. — Тварь, — выплюнул Сириус. Регулус дернулся, и на долю секунды в его глазах промелькнула боль. Прежде чем Сириус успел усомниться в себе, мать заговорила снова — медленно, будто с маленьким ребёнком: — Римус Люпин — грязнокровка, а его семья — отребье. — Сириус напряг каждую мышцу тела, чтобы не двинуться и не издать ни звука. — Я запрещала тебе водиться с подобными отбросами. С ним и… — она пренебрежительно махнула рукой, — …с этим мальчишкой Петтигрю. Так что будь добр, объясни мне, почему ты ошивался в доме этого… — она с трудом выдавила слово, — …этого мальчишки. На мгновение Сириус застыл. Он так и не разжал челюсти, и ему казалось, будто его заживо варят изнутри. Когда он наконец заговорил, звуки словно с трудом протискивались сквозь зубы. На пределе сил он процедил: — Если Люпины — отребье, то мы — подонки. Всё тело Сириуса содрогнулось, когда отец с силой ударил кулаком по столу. Стул Регулуса с визгом проехался по полу — брат резко отодвинулся, вцепившись в подлокотники. Сириус заставил себя окаменеть. Посмотрев отцу в глаза, он увидел там ярость, страх и проблеск предупреждения. Это было почти похоже на любовь. Мать упёрлась руками в стол и поднялась. Ткань её мантии струилась, словно она восставала из могилы. Сириус тоже встал. В руках он всё ещё сжимал свой дурацкий маленький нож для масла. Волшебная палочка осталась наверху. Он даже не мог приготовиться к проклятию, которое, как он знал, сейчас последует — ведь она заметит это, а он не мог позволить ей увидеть, сколько боли она ему причиняет. Но удара не последовало. Вместо этого она произнесла голосом столь тихим, что он едва расслышал: — Для тебя всё кончено, Сириус Блэк. Все присутствующие в комнате замерли, замерла сама жизнь. Кровь перестала течь, сердца остановились, лёгкие слиплись. Абсолютно ничего не двигалось. Тишина осела вокруг, словно пыль. В последовавший за этим миг безмолвия Сириус заставил себя двигаться ровно и размеренно. Он сложил салфетку, опустил её на стол — надеясь, что это мелкое действие заставит мать закипеть от злости, — и вышел из комнаты, задев её плечом на ходу. Она его не задержала. Едва оказавшись в коридоре, он сжал кулаки так крепко, что ногти вонзились в ладони, словно в наказание. Он открыл рот в беззвучном крике, безмолвно, одними губами посылая всё к чёрту, к чёрту, к чёрту. Он вкладывал в это всю ярость, которую только мог выжать из спрессованных, годами копившихся в груди слоёв этой не имеющей названия боли. Оказавшись в безопасности, запертый в тёмной коробке своей комнаты, Сириус принялся мерить её шагами. Он до дыр затирал ковёр, прокручивая в голове все мыслимые эмоции и музыкальные альбомы. Слушал «Роллинг Стоунз», «Смитс», Синатру и ждал, когда всё это закончится. Он всегда только и делал, что ждал. Ждал, когда сможет уехать с площади Гриммо, когда закончится очередное школьное взыскание, когда Римус снова его простит; ждал, когда вырастет, сбежит отсюда и больше никогда в жизни не вспомнит о своей семье, чтобы наконец почувствовать себя невыносимо лёгким, счастливым и живым. От этих мыслей хотелось кричать, хотелось содрать с себя собственную кожу. Одна его половина умоляла прямо сейчас спуститься в столовую, нарваться на скандал и огрести по полной — просто чтобы почувствовать хоть что-то. Другая половина хотела рухнуть в постель, как в омут, и забыться сном, спрятавшись на ночь от грызущего холода этого дома. Ни одна сторона не победила. Он просто ходил из угла в угол, матерился сквозь зубы и гонял по кругу «There is a Light that Never Goes Out», пока мысли не превратилась в глухой белый шум. Когда ночь окончательно вступила в свои права и дом затих, он был смертельно голоден. Сириус выключил в комнате все лампы, прокрался к двери и медленно потянул её на себя. Скрип гулко разнёсся по темному коридору. Не успел он опомниться, как дверь напротив тоже приоткрылась со знакомым скрипом, и Сириус оказался лицом к лицу с тёмным силуэтом брата. — Пришёл донести на меня? — прошипел Сириус. — Я ей ничего не говорил. — Ты что, всю ночь караулил меня у двери? Регулус не ответил, лишь продолжал стоять, наполовину скрывшись за дверью и нерешительно сжимая пальцами ручку. Помолчав, он добавил: — Она и раньше перехватывала твои письма от них. Она знает, кто он такой. Я ей не говорил. — Тогда откуда она узнала, где он живёт? Регулус лишь пожал плечами. Он не врал — просто не умел этого делать. Он настолько виртуозно научился быть невидимкой, что ему проще было вообще молчать, чем лгать. Внутри Сириуса завязался болезненный узел: внутренний голос твердил, что он несправедлив к брату, бросая ему в лицо эти обвинения. Мышечная память требовала обнять брата и защитить его от всего мира, а не отталкивать прочь. Но Сириус изо всех сил старался заглушить то, что помнило его тело. Он развернулся спиной к Регулусу и пошёл по коридору. — Мы учимся в Хогвартсе вместе уже четыре года. Не думаешь, что если бы я хотел рассказать ей о вас, то уже давно бы это сделал? — донёсся со спины голос брата. Сириус замер, не оборачиваясь. — О чём ты говоришь? — фраза прозвучала совершенно плоско. Дверь Регулуса тихо щёлкнула, закрывшись. Сириус обернулся, хотя и знал, что брата там уже нет. — Откуда ты узнал? — спросил он у пустого коридора. Спускаясь на цыпочках по бархатному ковру лестницы в сторону кухни, Сириус никак не мог выкинуть этот вопрос из головы. Когда они были маленькими, Регулус следил за каждым шагом Сириуса, как за флюгером, и учился предсказывать грядущие бури по катастрофическим выходкам старшего брата. Логически было понятно, что он продолжал наблюдать за ним и в Хогвартсе. Но эмоционально от этого Сириусу хотелось взлететь обратно по лестнице и колотить в дверь брата до тех пор, пока тот не разрыдается. Но голод брал своё. Сириус замер на нижних ступенях. Не услышав ни звука и не заметив света на кухне, он сошёл на пол и двинулся к столу. — Сириус. Он застыл как вкопанный. Да твою же мать. Он мысленно проглотил вертевшееся на языке: «Да что нужно сделать, чтобы вы все просто отъебались от меня?» — и спокойно повернулся к отцу, стоявшему в дверях своего кабинета. — Да? Орион едва заметно кивнул в сторону комнаты и скрылся внутри. На долю секунды Сириус подумал о том, чтобы вернуться к себе и умереть с голоду, но отец говорил и двигался как-то непривычно тихо, а матери нигде не было видно, поэтому он зашёл в кабинет. В отличие от всех остальных комнат этого убийственно депрессивного дома, кабинет Ориона тонул в тёплом сиянии ламп. Отец зажёг все настенные бра и свечи; казалось, он поймал кусочек солнца и заставил его плясать на тёмных дубовых книжных шкафах и расставленных на них диковинках. В этом отчаянном стремлении к свету было что-то почти трогательное, и от этого разительного контраста Сириусу до боли захотелось знать своего отца ещё меньше, чем он знал его сейчас. Очередных душевных сложностей он сейчас просто, блять, не вынесет. Его отец был по натуре одиночкой, запертым в тесном доме собственной семьи, которого токсичный коктейль из кастового воспитания и алкоголя лишь изредка подталкивал к вспышкам насилия. Он никогда не приглашал никого к себе в кабинет. И никогда не пытался удержать солнечный свет, который уже давно угас. Сириус бухнулся в одно из кожаных кресел перед столом Ориона — то самое, с блестящей обивкой и декоративными пуговицами. Оно оказалось на удивление удобным, и Сириус поймал себя на мысли, что совершенно не понимает, откуда оно здесь взялось. Отец стоял к нему спиной. Его плечи были расслаблены, и он двигался вполне уверенно, усердно копошась у небольшого домашнего бара перед собой. Сириус никак не мог определить, трезв тот или нет. Орион повернулся. Сириус инстинктивно напрягся, выискивая на его лице то самое выражение, которое обычно появлялось прямо перед тем, как отец входил в штопор — тяжёлый взгляд налитых кровью глаз. В такие моменты Орион смотрел на него как на чужого человека. Или, возможно, как раз как на сына, но такого, в чьей душе отец видит абсолютно все совершённые грехи и все те, которые Сириус совершит в будущем. Однако, когда отец опустил на стол два небольших хрустальных бокала, Сириус разглядел на его лице лишь смертельную усталость. Орион наполнил бокал Сириуса рубиновой жидкостью и кивнул ему с чем-то, отдалённо похожим на жалость. — Что это? — Хорошая вещь, — отец снова кивнул. — Пей. Сириус поднёс изящный бокал к губам и сделал глоток. Язык обволокла сладость, смешанная с резким привкусом алкоголя. Отец опустился в своё кресло и слегка развернул его в сторону, чтобы смотреть в окно — туда, где за стеклом мягко мерцали огни Лондона. Сириус ждал, что он заговорит, но отец так и не проронил ни слова. Они осушили свои бокалы в полном молчании, после чего Орион налил себе ещё. На мгновение он помедлил, глядя на пустую посуду Сириуса, но затем отставил бутылку в сторону и произнёс: — Ну что ж. Сириус молча ушел. Он не желал отцу спокойной ночи с тех самых пор, как вышел из неразумного детского возраста. Прикрывая за собой дверь, он украдкой взглянул на Ориона: тот снова смотрел в окно, тихий и неподвижный, тоскующий о чём-то, чего Сириусу было не дано узнать. Дверь закрылась. Сириус остался стоять в коридоре, пытаясь примирить то, что только что произошло, с поведением отца за последние несколько лет. В зияющей пустоте тёмного дома Сириус почувствовал, как та хрупкая связь, которую они только что разделили, сжалась и бесследно исчезла, словно её никогда и не было. Это ощущалось так, как заключённый чувствует, что его жизнь безвозвратно катится к концу, когда он встаёт из-за стола после своего последнего ужина. Миг близости был — и вот его нет, и больше нечего сказать или сделать. Он лёг спать голодным. Лёжа ночью в постели, Сириус попытался связаться с Джеймсом через зеркало связи, но ответа не получил. Он провалился в сон под воспоминания о том, как проснулся этим утром у Люпинов — его ноги переплелись с ногами Римуса, словно в этом и заключался весь естественный порядок вещей. Этот миг казался прекрасным, но совершенно нереальным. Сириус тянулся, отчаянно тянулся к нему, пока наконец не уснул. Он проснулся с первыми блёклыми лучами солнца и сразу же выскользнул из комнаты в коридор. На цыпочках дошёл до самого конца, где матовое окно уже начинало наливаться серым утренним светом, и с тихим скрипом приоткрыл его, замирая и прислушиваясь к звукам в доме. Прямо снаружи, слева от окна, зажатые в пазах строительных лесов, лежали его письма. Регулус знал про этот тайник, и всё же мать до них так и не добралась. Когда Сириус прижал письма к груди, на сердце у него осела тяжёлая глухая тоска. Вернувшись в спальню, он разложил исписанные страницы на полу. Ни одно из писем не было от Джеймса. Прежде чем прикоснуться к остальным, Сириус взял в руки перо. «Сохатый, Что за херня с твоим зеркалом, приятель? Я пытаюсь связаться с тобой как минимум сутки. Если ты сдох, я забираю твою метлу и твою комнату (она больше моей, хотя мы оба знаем, что я любимый ребёнок в семье). Я сейчас на Гриммо. Мать вчера выдернула меня от Римуса. Чини своё зеркало связи, потому что здесь уже начался ад, а бесцельно орать в небо как-то не помогает — хотя за чистую театральность этого жеста можно накинуть пару баллов. Ты там ещё не лопнула от своего самомнения после того, как все твои тётушки повторили тебе, какой ты красавчик? Ты поэтому не отвечаешь? Или ты зеркало потерял? Если потерял, я точно сойду с ума. Твой лучший и слегка брошенный друг, Бродяга». Сириус отложил письмо в сторону, чтобы отправить позже, и принялся за следующие. Записка от Питера была короткой; казалось, её черкнули на коктейльной салфетке из бара его отца. «Бродяга, Римус сказал, что ты уже дома. Надеюсь, в твоей тюрьме дела идут не слишком паршиво. Если хочешь, могу прислать тебе парочку уродливых карикатур на твою мамашу. Я не очень помню, как она выглядит, но могу пофантазировать и добавить ей побольше бородавок. Хвост». На обороте красовался грубый рисунок — именно так, по мнению Питера, и должна была выглядеть Вальбурга. Сириус улыбнулся и приколол записку к стене, рядом с фотографиями друзей. Письмо от Римуса лежало на полу последним. Сириус поднял его и несколько секунд просто держал в руках, прежде чем начать читать. Оно было написано на одном из тех плотных обрывков пергамента, которые Римус вечно складывал стопкой на левом краю стола, рядом с потрёпанными учебниками. На одном краю остался водяной след от чайной чашки. Другой край был аккуратно сложен гармошкой — Римус всегда так делал, когда напряжённо думал, нервничал или и то и другое сразу. Сириус провёл пальцем по этим складкам, и ощущение их неровных краёв отозвалось в венах чистым электричеством. На лице сама собой расползлась глупая улыбка. Вдоволь налюбовавшись этими деталями и выжав из них все возможные эмоции, он принялся за чтение: «Бродяга, Даже не знаю, как начать это письмо. Как бы мне хотелось, чтобы тебя сейчас там не было. Я понимаю, что слать мне письма, когда твоя семейка караулит за каждым углом, может быть непросто, но, ради моего душевного спокойствия, ответь, как только сможешь. Знаю, бесполезно спрашивать, как у тебя дела, — ты либо разразишься мелодраматичной шуткой о том, как планируешь их придушить, либо вообще проигнорируешь вопрос. И всё же я спрошу. Я знаю, что тебе там паршиво, и тебе незачем это от меня скрывать. Без тебя здесь стало слишком тихо. Мне иногда хочется обуть рабочие ботинки и с грохотом попрыгать на лестнице, чтобы дом снова казался живым. К твоему вечному топоту привыкаешь быстро, а вот отвыкать — целое дело. Кстати, ты оставил у меня свою рубашку. Я собирался отправить её тебе, но потом вспомнил, сколько раз ты совершенно «незаметно» утаскивал мои свитера (кстати, где серый? С тёмно-синими зигзагами на манжетах? Даже не думай, что я не заметил). В общем, я решил оставить её себе, чтобы ты немного помучился. Она пахнет огневиски и Лондоном. Ну да ладно. Если говорить прямо, без всех этих хождений вокруг да около — я скучаю по тебе. Очень сильно скучаю, и мне просто нужно было тебе об этом сказать. Надеюсь, ты не сочтёшь это странным. Писем чертовски мало. Осталась всего неделя, Лунатик». Сириус сидел на полу своей комнаты, а написанные и полученные письма лежали вокруг него маленьким светящимся нимбом в лучах утреннего солнца. День уже вовсю вступал в свои права, и Сириус безумно хотел есть, но спускаться на кухню он не планировал ещё несколько часов. Он подождёт, пока все разойдутся по своим углам, а потом, возможно, отвоюет у Кикимера какие-нибудь остатки ужина. А пока он просто водил большим пальцем по замятому краю письма Римуса и перечитывал его снова и снова, словно это могло вернуть его в тот момент, когда Римус выводил эти строки. Сириус пожалел, что Римус не указал время отправления — так было бы проще представить, где именно он сидел и как выглядела комната, когда он мял пальцами этот пергамент. Но у него ничего не было. Письма друзей всегда значили для него всё — и одновременно их всегда было мало. «Лунатик, Я всё ещё жив, не переживай. До крайностей они пока не дошли. Я не в восторге от пребывания здесь, но всё терпимо — по крайней мере, уровень кошмара держится на своей привычной планке. Мамаша визжит и сходит с ума; мне кажется, она искренне верит, будто я рождён на свет лишь для того, чтобы созерцать её припадки. (Сириус запнулся. Вчерашний ужин уже почти стёрся, превратившись в очередной лоскут на безумном полотне выходок его матери, но сейчас воспоминание о её словах накрыло его с головой). Не хочу тебя пугать, но она узнала, что я гостил у тебя. И где ты живёшь, она тоже разузнала. А ещё она до сих пор уверена, что на четвёртом курсе я переехал в другую спальню и больше не живу с вами, и я её пока в этом не разубеждал. Просто делюсь информацией — на случай, если ты вдруг окажешься на светском вечере и завяжешь непринуждённую беседу с этим адским демоном в юбке. Но ты не волнуйся, она ничего не сделает — во всяком случае, тебе. (Сириус снова замер. Будь Римус рядом, он бы сейчас издал тот самый тихий звук или просто посмотрел бы на Сириуса своим фирменным взглядом, который означает: «Я знаю, что ты врешь». И Сириус принялся бы путано защищаться, доказывая, что говорит правду, пока наконец не признался бы, что и сам не знает, врёт он или нет, но ему просто до безумия, до дрожи страшно, что это может оказаться правдой. И Римус мягко покачал бы головой, так, что качнулись бы лишь несколько кудряшек, и, возможно, поцеловал бы его, и...) Да даже если бы она и сунулась к тебе, Лунатик, я бы раскатал её на дуэли в пух и прах. На моей стороне молодость и азарт, к тому же я гораздо стройнее и обаятельнее, а это должно чего-то стоить. В любом случае, она слишком занята: часами наряжается как королева перед собственной казнью или висит вниз головой под потолком, как летучая мышь, так что на заклинания у неё времени нет, да и плевать ей на всё. Уверен, она уже забыла, кто ты такой. Абсолютно уверен. И если говорить прямо, без хождений вокруг да около — я скучаю по тебе. Иначе зачем, по-твоему, я утащил твой свитер? Неделя — это вечность, Бродяга». Весь день он безвылазно просидел в комнате. Здесь его мир сужался до крошечных размеров, и он мог наполнять его любыми звуками. Он давно наложил на стены Заглушающие чары, так что теперь мог врубать музыку на полную громкость, пока она не начинала отскакивать от стен, возвращаясь к нему эхом, словно подарок. Если очень постараться, можно было представить, будто эта комната парит высоко в небе, совершенно свободная, не привязанная ни к какому дому и ни к какой семье. День лениво проплыл за окном и скрылся из виду. Когда солнце начало садиться, он подозвал к окну семейную сову. Привязал к её лапке письма и едва успел уклониться, когда птица попыталась в знак протеста клюнуть его в лоб. На ужин он доел свои редеющие запасы еды, спрятанные под прикроватной тумбочкой. За окном постепенно сгущались сумерки. Факелы на стенах его комнаты тихонько потрескивали, отчаянно пытаясь разогнать темноту. Сириус сидел за столом и набрасывал планы для Карты — те самые, о которых он собирался рассказать Джеймсу сразу после того, как убьёт его за игнорирование попыток достучаться до него через зеркало, — когда услышал тихий скрип двери. Он отложил перо и обернулся. В колеблющемся свете факелов, проникавшем из коридора, вырисовывался силуэт его брата. Регулус бесшумно прикрыл дверь и шагнул вперёд. Его голова была опущена. Капюшон мантии он натянул на самый лоб, словно носил траур; из-под ткани непослушными прядями выбивались мелкие чёрные кудряшки. Брат научился ходить настолько тихо, что если бы Сириус не смотрел на него, то вообще не догадался бы, что в комнате кто-то есть. Сириус молча наблюдал, как тот подошёл к изножью его кровати с балдахином и сел. Регулус провёл ладонями по красным простыням, заворожённо глядя, как ткань топорщится и собирается в складки между его пальцами. — Что? — спросил Сириус. Наконец брат поднял на него глаза. У Регулуса с самого детства был странный, тяжёлый и глубокий взгляд. В прошлом семестре Сириус ради интереса прочитал магловскую книгу по астрономии — просто чтобы узнать, что они думают обо всём этом. Там он вычитал про чёрные дыры, которые неумолимо поглощают абсолютно всё вокруг. Внутри них могли скрываться целые вселенные, но никто и никогда об этом не узнает. Сириус всю жизнь пытался сделать так, чтобы взгляд Регулуса оставался лёгким и ясным. И ни разу не преуспел. — Что такое? — повторил он уже мягче. Регулус лишь пожал плечами. Сириус положил ладони на подлокотники кресла, собираясь встать, но вовремя передумал. Если бы он сейчас подошёл и сел рядом на кровать, это выглядело бы так же неестественно и чуждо, как если бы Регулус действительно ответил на его вопрос. Регулус сложил руки на коленях и принялся ковырять воспалённую заусеницу на большом пальце. — Дядя Альфард умирает, — произнес он. — Я знаю. — …Да? — Он писал мне какое-то время назад. Регулус коротко кивнул: — Понятно. — Его голова по-прежнему была опущена. Он слегка сутулился, словно он в любой момент был готов сжаться и исчезнуть при малейшем намёке на опасность. Сириус никогда не видел себя со стороны без зеркала, но точно знал, что сам сидел сейчас абсолютно так же. — Он, скорее всего, просто не хотел тебя тревожить, — попытался смягчить углы Сириус. — Да и вы вроде как не то чтобы… — …Не то чтобы очень близки. — Ну да. Между ними потянулось долгое молчание. Регулус замер, сидя на постели. Он перевёл взгляд на стены, впитывая обстановку комнаты так, словно видел её впервые — хотя, в каком-то смысле, так оно и было. Его взгляд скользнул по гриффиндорским вымпелам и замер на плакатах с магловскими девчонками. — Это выглядит нелепо, — заметил он. — Во всех смыслах. Сириус предпочёл пропустить шпильку мимо ушей. — Как думаешь… — начал Регулус, и его взгляд переместился на потолок. Вся его поверхность была расписана звёздами. Наткнувшись на них, он замолчал. Они нарисовали их здесь вместе, когда ещё были детьми, — причём в комнатах обоих братьев, чтобы всегда, когда Регулусу не спалось, он мог отыскать в этих созвездиях утешение. Тот день намертво врезался Сириусу в память: краска, которую он украл, стремянка, с которой он едва не рухнул, и то, как отчаянно он притворялся, будто точно знает, что делает. Тогда они вдвоём запечатлели собственные имена на этом штукатурном небе, словно они сами были чем-то священным. Теперь это воспоминание прокручивалось в голове как фильм, где стёрли все лица. Сириус не мог узнать в нём никого. — Что — как думаю? — спросил он. Регулус резко отвёл взгляд от потолка. Его рот был слегка приоткрыт, но он явно потерял мысль, которую собирался озвучить. Какое-то мгновение он бессмысленно смотрел на Сириуса, затем взял себя в руки и уставился на столбик кровати, на стену — куда угодно, только не на брата. — Я просто хотел спросить… — он поднялся и разгладил мантию, косясь на дверь. — Как всё будет, когда его не станет? Сириус нахмурился: — Ты ведь всё равно с ним не разговариваешь. — Я имел в виду маму и отца. И всех остальных. Какими они станут? — Такими же, как всегда. Разве что ещё сильнее свихнутся. Они ведь вечно его игнорировали. Регулус сухо кивнул. — Что ж, — обронил он и направился к выходу. Прямо у самого порога он замер, полуобернулся и через плечо добавил: — И ещё… мама ищет тебя. — Она знает, где моя комната. Регулус пожал плечами и выскользнул за дверь. Сириус со вздохом повернулся обратно к столу, но так ничего и не сделал. Если мать явится сюда, кто знает, на что она наткнётся. Ей, небось, просто не терпится сжечь что-нибудь в камине внизу. Он запустил пальцы в волосы, взъерошил их и поднялся на ноги. Спальня родителей находилась на противоположной стороне коридора, за поворотом. С самого детства для Сириуса это была заповедная, запретная территория. Пока он шёл по коридору, портреты на стенах высокомерно провожали его взглядами, вскинув брови. Когда он свернул за угол, мать уже стояла в дверном проёме своей спальни. Её волосы по-прежнему были уложены в высокую причёску, а на лице оставался безупречный макияж. В ушах и на тонкой шее блестел жемчуг, несмотря на то что на часах было уже девять вечера. Она скрестила руки на груди и произнесла: — Прекрасно. Сириус. Мне нужно с тобой поговорить. Сириус застыл на месте, ожидая, что она сделает шаг ему навстречу, но она не двинулась. — О чём? — спросил он. — «О чём»? — повторила она. В уголках её губ проступило брезгливое отвращение, но она сдержала его. — К чему этот вопрос? Разве я недостаточно ясно выразилась? — Ну, обычно, когда люди говорят «мне нужно с тобой поговорить», они начинают говорить… — а не стоят посреди темноты, уставившись на тебя, как грёбаное викторианское приведение, чуть было не сорвалось у него с языка, но он вовремя прикусил язык. Она развернулась на каблуках и вошла в спальню, проигнорировав его реплику. Сириус искренне пожалел, что всё-таки не сравнил её с викторианским привидением. Она направилась к огромным креслам в углу у камина — Сириусу казалось, что в них вообще никогда никто не сидел. Пойти за ней в комнату, куда ему строго-настрого запрещали совать нос всю его жизнь, казалось неправильным решением. Но остаться в коридоре было бы ещё хуже. Переступая порог, он поймал себя на мысли: если матери захочется, любой его выбор окажется неверным. Она уселась в бархатное вольтеровское кресло, расправляя вокруг себя подол юбки, и упорно не глядя на сына. Сириус опустился в кресло напротив, изо всех сил стараясь не оглядываться по сторонам. В последний раз он был здесь четыре года назад — пробрался летним днём, пока мать гостила у Ноттов, надеясь отыскать конфискованные письма друзей. Так и не нашёл. Интересно, что Римус писал ему тогда? В углах горело всего несколько факелов, отбрасывая тусклый свет на рубиновые стены. Сириус всегда мечтал съязвить по поводу столь ироничного выбора цвета, но благоразумно помалкивал. Он взял со столика рядом пустую чайную чашку. — И почему мы никогда вот так не пьём чай, Вальбурга? — спросил он, притворяясь, будто делает глоток. — Нам определённо нужно находить на это время. Стоило ей понять, что над ней насмехаются, как её взгляд заледенел, скрывая пульсирующий под ним страх. — Поставь на место, — огрызнулась она. Сириус опустил чашку. — А печенье найдётся? — поинтересовался он. Вальбурга резко взмахнула волшебной палочкой. Щёку Сириуса обожгло хлёстким ударом невидимой затрещины. — Простого «нет» было бы вполне достаточно. — Ты вечно меня позоришь. — Клянусь, я делаю это не ради тебя. Но она уже начала свою тираду и больше его не слушала: — Если бы я знала, каким ты вырастешь, я бы, честное слово, утопила тебя в ванне ещё в младенчестве. Сириус подался вперёд, уперевшись локтями в колени. — Это было бы чудесно, мама. Говорят, так умирать очень спокойно, — его голос звучал певуче и игриво. Внутри же он чувствовал себя как телевизор Римуса, настроенный на пустую частоту, — сплошные помехи и глухое безмолвное гудение. — Но ты мой старший сын, и этого уже не изменить. В глазах общества ты — наследник. На твоих плечах лежит наше наследие. Ты обязан продолжить род. — Сириус призвал на помощь все остатки своей силы воли, чтобы не расхохотаться в голос. — И учитывая все это… — она неопределённо махнула в его сторону рукой, — …тебя вряд ли удивит, что мне стоило невероятных трудов подыскать достойную партию, которая согласилась бы выйти за тебя замуж. — Замуж? Брак? Она пренебрежительно отмахнулась, затем упёрлась локтем в подлокотник кресла и подпёрла голову рукой в этой своей манерной, бесполезной аристократической манере. — Разумеется, не прямо сейчас, но не притворяйся, будто не знаешь, как устраиваются подобные дела. Для такой семьи, как наша, унизительно не иметь гарантий чистоты крови к моменту выпуска ребёнка из школы. А с тем, как всё идёт сейчас, мы можем опоздать. — Она тяжело вздохнула. — Твоё поведение ложится на семью неизмеримым бременем. Понятия не имею, как ты с этим живёшь. Меня бы чувство вины и стыда заживо сожрало. — Так ты ради этого меня позвала? Чтобы сказать, что я тебя разочаровал? Боже, мама, если бы я только узнал об этом раньше! Она поднялась на ноги, обошла кресло и бросила через плечо: — Я это все к тому, что завтра у тебя встреча у Малфоев. — Это что, свидание вслепую? — Я понятия не имею, что это значит. — И мне полагается переспать с этой цыпочкой? — Сириус сохранил все свои конечности в целости только потому, что Вальбурга не знала значения ни одного из этих магловских слов. Она уже мерила комнату шагами взад-вперед, заложив руки за спину и снова полностью его игнорируя. — Грядут перемены. Многие предпочитают жить в невежестве и не замечать тени на горизонте, но они там есть. И они будут только крепчать. — О чём ты вообще говоришь? — Мы уже показали, на что способны. Вековое молчание, которое маглы навязывали чистокровным, наконец-то нарушено. Мы дадим отпор. Сириус поглубже вонзил пальцы в мягкую обивку кресла. Щёку всё ещё жгло от пощёчины. Вся показная лёгкость, за которую он цеплялся, окончательно растаяла во тьме. — Ты говоришь об убийствах? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде горело такое дикое, безумное пламя, что Сириуса передёрнуло от озноба. — Он называет это очищением. Сириус попытался подняться с кресла, но она резко взмахнула волшебной палочкой, и его плечи с силой впечатались обратно в мягкую спинку. — Ты знаешь, кто за этим стоит? — он едва мог дышать. Она проигнорировала вопрос: — Появился человек. Возможно, он даже больше, чем просто человек. Он понимает чаяния таких людей, как мы. Он понимает, что нам нужно восстановить баланс, очистить волшебный мир, отнять у маглорождённых то, что они забрали у нас. — И что же они забрали? — на этот раз Сириус встал во весь рост, и она не стала его удерживать. — Всё! — прошипела она. — И они заберут ещё больше… — Ты сама-то себя слышишь? — Регулус не проявлял свои магические способности почти до семи лет! А ведь в его жилах течёт чистейшая волшебная кровь. Он должен был подтвердить свой статус мага на годы раньше! И подобные истории происходят по всей стране, ты только послушай! Они разбавляют нашу силу, воруют её для себя… Сириус отступил на шаг и запустил пальцы в волосы, сжимая их мёртвой хваткой и всем телом содрогаясь отчаянного желания заорать. Она протянула руку и стальными тисками вцепилась в его локоть. Её взгляд буквально ввинтился в его глаза: — Завтра ты поедешь к Малфоям. Ты предложишь им свои силы и свою преданность. Ты искупишь свою вину, — она резко отпустила его. Сириус задыхался. — У тебя нет другого выбора, — она покачала головой. — Я была слишком снисходительна к тебе. Даже после Андромеды я свято верила, что ценности, которые я тебе прививала, окажутся сильнее твоего бунтарского духа, и ты вернёшься в лоно семьи. Но моё терпение иссякло, Сириус. Для тебя больше не осталось милосердия. Его взгляд намертво приковало к её лицу. Он уже много лет не смотрел на неё так долго. И пока смотрел, поймал себя на мысли, что вообще не помнит, глядел ли на неё когда-нибудь по-настоящему. Он готов был поклясться, что никогда прежде не видел такого лица. — Я понял, — прошептал он. Она отступила назад: — Вот и славно. Безумный блеск угас в её глазах так же стремительно, как и появился. Она коротко кивнула в сторону двери, разрывая зрительный контакт: — Можешь идти. К тому времени как он ворвался в свою комнату и захлопнул дверь, словно та могла гарантировать безопасность, его дыхание стало частым и прерывистым. На столбике кровати висел свитер Римуса. Он ему нужен. Он обязан забрать его с собой. Вернулся ли Джеймс домой? Должен был. Но дом Питера ближе — он прямо в Лондоне. Когда Сириус в прошлый раз гостил у Питера, один из его братьев спал на полу, потому что на всех не хватало кроватей. У них на кухне стояла жестяная банка из-под кофе, куда они складывали сикли и которой пользовались все вместе. Нет, туда нельзя. Нельзя. Римус. Римус. Римус. Римус принял бы его без лишних раздумий. Но что если за Сириусом установят слежку? К Римусу нельзя. Придётся идти к Джеймсу. Он достал зеркало связи и позвал Джеймса по имени. Никакого ответа. Блять. Он рухнул на колени перед сундуком у кровати. Родители ещё не спали и могли зайти в любой момент. Он не осмеливался начать собирать вещи, но и оставаться здесь до утра было невозможно. Всё должно было пройти совсем не так. Не сейчас. Он планировал устроить грандиозный скандал, показать им всем средний палец, уйти красиво и гордо, а не трястись в одиночестве на полу собственной спальни. Он снова сжал ладонями голову. Всё к лучшему. Он ведь этого хотел. Разве он не мечтал об этом всю жизнь? Вырваться на волю. Покончить со всем. Сбежать от удушающего безумия своей семейки и никогда не оборачиваться? Да, мечтал. Всё к лучшему. Сириус зажмурился. Образ матери возник перед глазами сам собой, без всяких усилий: вот она снова сжимает его локоть, пока он беззвучно кричит. Она выглядела одержимой, точно оживший портрет, который воскресило само сумасшествие. Эта картина застыла в сознании, со всех сторон скованная ужасом. Но затем она дала трещину, и её лицо пересобралось, воссоздавая другое воспоминание. Сириусу пять лет. Она сидит напротив него за чайным столиком в саду его дяди. На её губах играет мягкая, несмелая улыбка, а в длинных пальцах она держит шоколадное печенье. Она тихонько смеётся над шуткой отца. Маленький Сириус не испытывает к ней обожания или слепой любви — он слишком мал для этого. Он просто смотрит на неё, как на солнце. Смотрит, потому что на кого ещё смотреть ребёнку, как не на собственную мать? Неужели то пугающее нечто, что он только что видел в её глазах, уже тогда копошилось у неё под кожей? Пряталось ли оно в уголке той самой улыбки? Не оно ли заставило её прогнать его из-за стола во время ужина с дядей в тот вечер и заставить сидеть голодным в комнате, в полном одиночестве — просто потому, что он случайно пролил воду из кубка, который был слишком велик для детских рук? Неужели оно крепло с годами, тихо развиваясь в ее костях? Или оно всегда было там и просто дожидалось своего часа? Сириус уставился на резные узоры на крышке своего сундука. Казалось, они шевелятся, прокручиваются, насмехаясь над ним. Неужели это безумие ждёт своего часа и внутри него самого? Часы пробили полночь. Их усталые, глухие удары эхом разнеслись по затихшему дому. Свет в комнате родителей погас. И в этой звенящей тишине Сириус принялся собирать вещи. Он наложил на старый рюкзак, который когда-то отдал ему Питер, чары Облегчения веса и Незримого расширения, чтобы внутрь поместилось всё что угодно. Всё содержимое сундука отправилось в рюкзак. Сириус смахнул со своей прикроватной тумбочки книгу, сорвал со стены фотографии, где он был вместе с друзьями. Зеркало связи Джеймса скользнуло в карман, волшебная палочка спряталась в волосах. Он огляделся вокруг. Все его плакаты так и остались висеть на стенах — он не смог бы снять их, даже если бы попытался. Полки со старыми книгами, которые он уже прочитал, были ему без надобности, да он и не унёс бы их, даже будь они нужны. Сова в углу была не его. Но всё равно укусила его на прощание. Эта комната не была его комнатой. Он не любил её. Она не была его домом. Он прожил здесь с перерывами шестнадцать лет. В каком-то смысле это было всё, что он вообще знал в своей жизни. И до безумия смешно — и одновременно ни капли не смешно, — как теперь всё это внезапно потеряло всякое значение. Перед уходом он взял со стола клочок пергамента и написал: «Вы меня больше никогда не увидите». Положил записку прямо поверх семейных мантий и родового кольца, которые кучей свалил на кровать, и вышел за дверь. У него была целая жизнь, чтобы выучить, в каких именно местах скрипят половицы этого длинного коридора. Он держался ближе к краям, пригнулся под портретом, который обожал истошно орать, а добравшись до бюста деда, одним широким шагом перемахнул на другую сторону. Факелы на стенах отбрасывали тени, похожие на зловещие предупреждения, и в каждой из них Сириус высматривал знакомый силуэт отца или матери. Дойдя до лестницы, ведущей в фойе, он съехал по перилам и бесшумно приземлился на пол. Выпрямившись, он почувствовал, как на лицо наползает глупая, мальчишеская улыбка. До входной двери оставалось подать рукой. Всего-то и нужно — пересечь фойе, и он на свободе. Он глянул по левую сторону от лестницы: горит ли свет в кабинете отца? Заглянул дальше: есть ли свет на кухне? Прислушался, не гремит ли где Кикимер. Ничего. Больше не оставалось ни единой причины медлить. Позади раздался скрип. Регулус стоял на самом верху лестничного пролёта. В тусклом свете, в своей длинной мантии, он сам походил на призрака. — Ты куда? — прошептал он. Сириус едва расслышал его. — Наружу, — выдавил Сириус. Горло сожгло внезапным спазмом, говорить стало тяжело. — Надолго? — Да так… ненадолго. Регулус молча кивнул и не двинулся с места. Сириус заставил себя развернуться, вложив в это простое действие все оставшиеся силы, словно в обычное, ничего не значащее движение. Он тупо уставился на собственные ноги, наблюдая, как они несут его к выходу. Земля под ногами почти не воспринималась сознанием. Всё, что он видел перед собой, — это застывший на вершине лестницы силуэт брата. Тяжёлая дубовая дверь выросла прямо перед ним. Он протянул руку, коснулся её холодной ручки и потянул на себя. — Пожалуйста, подожди. Эти слова гулким эхом разнеслись по замершему между ними пространству холла. Они отозвались эхом в груди Сириуса, прошили насквозь рёбра и само сердце. Сириус замер, держась рукой за приоткрытую дверь. Он оглянулся, но в темноте не смог разобрать лица брата. Он не мог даже приблизительно угадать, какое на нём сейчас выражение. Эту способность он утратил ещё много лет назад. — Да? Повисшая между ними тишина казалась живой. Казалось, она измерялась не секундами, а тем расстоянием, которое росло между ними все эти годы. Оно растягивалось, растягивалось и растягивалось, пока не стало настолько немыслимо огромным, что его невозможно было объять взглядом человеку, стоящему на одном месте. Сириус не слышал дыхания Регулуса. Не мог понять, такое же оно частое и прерывистое, как его собственное, или нет. Он видел лишь тень брата на вершине лестницы; одна рука Регулуса была мягко отведена в сторону и покоилась на перилах, служа опорой. Тишина длилась, наверное, уже целую минуту. И продолжала растягиваться. Сириус знал: если он сейчас не шевельнётся, они так и останутся стоять здесь целую вечность, глядя друг на друга, но не имея возможности друг друга разглядеть, в ожидании абсолютного ничего. Они не сдвинутся с места до самого рассвета, пока не станет слишком поздно. Наступит день, Сириусу придётся бежать следующей ночью, Регулус снова его поймает, и они опять будут стоять и ждать рассвета. Так продолжаться не могло. Регулус ничего не сказал. Сириус ушёл. Едва шагнув в прохладную свежесть ночного ветра, он судорожно, со свистом выдохнул — словно его с размаху приложили спиной о стену. Дверь за ним захлопнулась. Прежде чем он успел обернуться, чтобы взглянуть на неё в последний раз или коснуться гладкого дерева, прежде чем успел подумать о брате, всё ещё стоящем на вершине лестницы, — он побежал. Воздух с хрипом разрывал его лёгкие, стук крови глухо отдавался в ушах. Он припустил ещё сильнее, срываясь на яростный спринт. Наклонённые ветви деревьев тянулись к нему в темноте, точно руки. Дома, которые годами были свидетелями каждого его возвращения и ухода, угрюмо взирали на него сверху вниз. Мимо промелькнул силуэт какой-то женщины — она стояла на крыльце своего дома, вцепившись в перила. Из его груди вырвался надрывный, сухой всхлип. Он бежал так быстро, что казалось, будто сознание вот-вот помутится, а тело откажет. Бежал до тех пор, пока каждая клетка его тела не принялась умолять о передышке, угрожая разойтись по швам. Но он бежал, потому что должен был. Должен, должен, ведь разве мог он остановиться теперь, когда увидел то, что увидел, и сделал то, что сделал? Он не думал о том, куда направляется, но ноги сами вынесли его к реке. Прибрежный парк тонул в жидких сумерках. Ночь была глубокой и абсолютно тихой. Он пересёк парк и, спотыкаясь, замер у самой кромки воды. Опершись о металлическое ограждение, стоявшее здесь, чтобы люди не падали в реку, дал волю охватившей тело дрожи и попытался выровнять дыхание. Ощущения были такими, словно его слегка било током. Это не был парализующий удар — скорее вялотекущий, болезненный разряд энергии, который циркулировал по телу круг за кругом, вдребезги разбивая остатки его самообладания. Это электричество покалывало заднюю часть шеи, заставляя все мышцы натянуться струной. Стоять вот так неподвижно было небезопасно. Они могли выследить его. Они могли идти по пятам. «Да нет, конечно же, нет. Они спят. Если только не услышали, как хлопнула дверь — тогда они точно уже здесь». Пальцы Сириуса крепче впились в холодный металл. Он метнул быстрый взгляд через плечо. Сзади никого не было. Всё в порядке. Внутри собственной кожи всё зудело и вибрировало. Суставы подкашивались от дикого изнурения. Каждый волосок на шее встал дыбом — казалось, мать прямо сейчас разглядывает их, выискивая доказательства его слабости. Сириус отпустил перила и принялся мерить пятачок шагами. Вокруг не было ни души, на дорогах — ни одной машины. Для ночного Лондона стояла какая-то противоестественная тишина. Ему хотелось заорать во весь голос: «Какого черта вы все делаете?! Где вы?!» Ему хотелось требовать ответов. Почему они все молчат?! Ему жизненно необходим был шум! Может, стоило ввязаться в какую-нибудь драку? Вот только сил на драку у него не оставалось. Может, стоило лечь? Нет, ложиться нельзя, да и куда он ляжет — он ведь посреди Лондона, к тому же спать совсем не хочется, он вообще не хочет ложиться, на самом деле ему просто до безумия нужна сигарета, а ещё — поговорить с Римусом, и чтобы Джеймс наконец ответил по этому чертову зеркалу. Он рывком вытащил зеркало связи из кармана. — Джеймс! — громко позвал он. Тишина. — Джеймс! — чуть громче. А затем сорвался на крик: — Джеймс! Ничего. — Сволочь! — крикнул он в пустоту. Стёклышко лишь тускло блеснуло чернотой в ответ. — Я ненавижу тебя! Он со всей силы швырнул его на землю. Зеркало отскочило от бетонных плит, точно резиновый мячик. Ну конечно. Поттер наложил на него чары. Этот придурок наверняка знал, что Сириус так поступит, и заколдовал его. На мгновение Сириуса сковало ледяным чувством вины. Пока Джеймс не ответит, ему просто некуда идти. А Джеймс никогда раньше не игнорировал его вызовы. Сириус запустил пятерню в волосы и снова повернулся к реке. «Мне некуда идти». Эта мысль упрямо крутилась в голове. Прямо сейчас он мог сделать абсолютно всё что угодно, и никому в мире не будет до этого дела. Сириус никогда прежде не думал ни о чём одновременно столь упоительном и столь ужасающем. Лицо исказила безумная ухмылка. Ветер, проносившийся над рекой, хлестал по лицу и обжигал щёки. — Я свободен! — закричал он в простирающуюся впереди темноту. А затем, поскольку ни одно слово в мире не могло выразить это лучше, выплюнул: — Охуеть! Голубь, сидевший на перилах неподалёку, шумно захлопал крыльями и взлетел, явно устав от его выходок. Сириус заколотил кулаком по холодному металлу, сотрясая вросшее в бетон ограждение, и, всё ещё безумно улыбаясь, принялся орать ругательства одно за другим, пока не заболели лёгкие, словно ободранные до крови. Прежде казавшийся незыблемым мир наконец-то раскрыл свои карты. Было предельно ясно, что очень скоро всё это рухнет в хаос, войну и кровопролитие, — вопрос был лишь в том, когда именно. Но этот момент ещё не настал, и хотя Сириус знал, что в самом фундаменте зияют глубокие трещины, всё вокруг пока стояло незыблемо и гордо. Было бы милосердием оборвать это томительное ожидание и просто сжечь всё дотла. Но Сириус мало что понимал в превращении целых городов в пепел, поэтому он просто вложил остатки воздуха в лёгких в один яростный крик: «Да что это за хуйня?!» Огни на противоположном берегу Темзы лишь нагло подмигнули ему в ответ. Город продолжал стоять. Он напоследок пнул металлическую перекладину и тут же скрючился от резкой боли, прошившей ступню. — Да пошли вы все! — крикнул он ограждению, но этот возглас оборвался истеричным, лихорадочным смехом, запузырившимся в груди. — Пошли вы все нахуй! — заорал он в пустоту. Смех вырвался наружу, и сдержать его было невозможно. Он подчинил его себе, точно какой-то призрак. Смех сотрясал его грудную клетку и буквально разрывал лицо, и Сириус пьянел от этого собственного безумия. — Посмотрите на меня теперь! — выкрикнул он и широко взмахнул рукой, словно цирковой артист, объявляющий следующий трюк. Но в следующую секунду рука безвольно упала вдоль туловища, и он отступил от перил. Нахлынувший бред в одно мгновение сменился чем-то тяжёлым, беспросветным и тёмным. Улыбка сползла с его лица. Он тяжело опустился на холодную скамейку у кромки воды и обхватил голову руками. Дыхание окончательно вырывалось из-под контроля. Лёгкие раздувались и сдувались сами по себе, без его разрешения. Всё внутри него скручивалось в тугой узел: перехватило горло, сдавило сердце, судорогой свело желудок. Он со всей силы ударил ладонью по скамье. Глухая, пульсирующая боль пронзила руку до самого локтя. Единственным звуком, который он теперь был способен издать, оказался хриплый, свистящий выдох. Он буквально задыхался собственным воздухом. «Возьми себя в руки, возьми себя в руки, возьми себя в руки, пусть это прекратится, соберись, возьми себя в руки…» Ссутулившись и уткнувшись лицом в колени, — прячась от всего мира, хоть он и сидел посреди абсолютно пустого парка в час ночи, — Сириус разрыдался. Целый час слезы выжимали из него последние силы. Уже на середине он безумно устал, но собственное тело больше его не слушалось. Оно не позволяло грудной клетке перестать содрогаться. Не позволяло прекратить издавать эти жуткие звуки. Он сполз со скамейки на бетон и сел прямо на землю, прижавшись спиной к деревянным рейкам. В рюкзаке у него лежала бутылка «Джемисона», которую он успел прихватить из своей комнаты. Он припал к ней. Алкоголь медленно размывал границы, смешивая то, что происходило у него внутри, с окружающим миром. Всё сложное исчезло, потому что даже самые простые вещи теперь давались с трудом. Бутылка опустела словно сама собой. В горле пекло, как печет ободранная коленка, и Сириус закрыл глаза, поддаваясь этому ощущению — сейчас это было единственное, что он вообще хотел чувствовать. Лицо было мокрым, а легкий ветерок неприятно обжигал щеки. Горлышко бутылки в руке оставалось холодным, и он был благодарен ему за это. Он искренне любил это холодное стекло и эту скамейку, давившую ему в спину. Он так сильно устал. Но лечь на этот жесткий, безжалостный тротуар было выше его сил. Спотыкаясь, он побрел по бетону — наполовину смеясь, наполовину плача, не в силах остановиться на чем-то одном, — и наконец повалился на мягкий островок травы у самой кромки воды. У него получилось! Он смог дойти, он смог лечь, как же это великолепно… Кран внутри него перекрыли, и всё окончательно погрузилось в темноту. — Сириус, — какой-то голос звал его по имени. Все дремавшие до этого инстинкты сработали одновременно. Он мгновенно выхватил волшебную палочку из волос. Темнота вокруг него заплясала. Яркие огни на том берегу реки размывали контуры, мешая зрению сфокусироваться в ночи. Каждый древесный ствол казался чьим-то силуэтом. Он судорожно схватил рюкзак. — Сириууус! — пропел голос. Голос Джеймса. Из его заднего кармана. — Твою же мать, — пробормотал он и вытащил зеркало связи. — Дружище! — Джеймс широко улыбался ему из полумрака своей спальни. Сириус разглядел светящуюся в углу лампу — ту самую, которую Джеймс всегда зажигал поздно ночью, когда не хотел будить родителей. Пульс начал замедляться. — Долго же ты, — пробормотал он. Сириус и сам слышал, как сильно заплетается его язык, но Джеймс лишь усмехнулся: — Ой, неужели ты так сильно по мне соскучился? Ну, тебе повезло, я его в итоге нашел. — Ты потерял зеркало? — в голосе Сириуса прорезалась улыбка. Мир вокруг возвращался к своей привычной скорости, но теперь он замедлялся как-то слишком сильно. — Ну можно подумать, ты сам его никогда не терял. Да, потерял, но только потому, что нам пришлось срочно возвращаться домой — в больнице случилось какое-то ЧП, и им срочно понадобилась мама. Зеркало завалилось на самое дно сумки, и… — Сириус открыл было рот, чтобы спросить: «А почему ты просто не применил Акцио?», но Джеймс поднял палец, перебивая: — …и я не мог просто взять и призвать его, потому что наложил на него чары Противопризывания. Ну, помнишь, из-за… — …Из-за нашей войны розыгрышей с Римусом и Питером, — закончили они хором. — Классика, — отозвался Сириус. Левой рукой он всё ещё сжимал волшебную палочку до боли в пальцах. Джеймс откинулся на кровать и завел руку за голову. — Короче, — продолжил он. — Что я пропустил? — Да ничего особенного, — слова Сириуса прозвучали так, словно он зачитывал их по бумажке. Он уставился на огни за рекой. Мир казался таким туманным, его было тяжело удерживать в сознании. — Что? — переспросил Джеймс. Сириус не ответил. Джеймс резко сел на постели. — Ты где вообще? Сириус огляделся по сторонам: — Э-э… — Ты разве не должен быть на Гриммо? Я думал, они запрут тебя там на неделю до Хогвартса. Ты что, опять сбежал? Сириусу до безумия захотелось запихнуть зеркало обратно в карман. Теперь, когда адреналин спал, голова шла кругом от алкоголя, а вопросы Джеймса жалили, точно иголки. — М-м-м, — промычал он, надеясь, что это положит конец расспросам. — Что ты… где ты? — снова повторил Джеймс, и в его голосе появилось напряжение. — Да в лесу я, блять, расслабься, ладно? — огрызнулся он. — Ты что, пьян? — Возможно. — Какого хера ты нажрался в лесу? Сейчас три часа ночи! Сириус закатил глаза, отводя взгляд от зеркала: — Ой, посмотрите, кто у нас тут заделался таким ответственным. — Эй, издевайся надо мной сколько влезет… — Нет, вы только посмотрите на него! Будто это не он прошлой весной накидался со мной в хлам прямо в Запретном лесу… — …Я просто хочу знать, какого черта мой лучший друг пьяный шляется посреди леса! — Да я спать укладывался, ясно тебе?! — В лесу?! — Как мне тебе ещё понятнее объяснить, Джейми? — Да почему ты ведешь себя как козел? — Хочешь знать почему? — Сириус сорвался на крик. — Ах ты любопытная скотина. Да потому что мои родители хотели, чтобы я стал грёбаным Пожирателем смерти! Слышал когда-нибудь о таких, а? Газеты вообще читаешь? Пока ты там прохлаждался на своей счастливой семейной свадьбе… — Сириус неопределенно взмахнул рукой, хотя Джеймс не мог этого видеть, — …и занимался… чем ты там занимался. — Алкоголь тяжелым грузом давил на язык. Фразы связывались с трудом. — А ты не отвечал по своему ёбаному зеркалу, пока я сидел в этом ёбаном лесу… Вообще-то это парк… Я сидел здесь, блять, и пил, чтобы забыть об этом… Чтобы попытаться… — Я сейчас приеду за тобой. — Ну прямо разбежался, так я и позволил тебе приехать, — Сириус опустил зеркало на землю, так что Джеймс теперь мог видеть только верхушки деревьев. — Подними зеркало, Сириус! — Он не шевельнулся. — Я прилечу на метле. — Я уже думал об этом, павлин ты грёбаный, — Сириус хохотнул, сочтя дико забавным то, что он только что назвал лучшего друга павлином. — Но лететь слишком далеко, да? — Садись на «Ночной рыцарь», дружище, ну, — мягко произнес Джеймс. — Не думаю, что они ходят в такое время. — Ходят, конечно, потому он и называется «Ночной рыцарь». У Сириуса не было сил объяснять Джеймсу, насколько тот не прав. — Рыцарь он, Джейми, а не просто ночной... — попытался выдавить он. — Просто вызови автобус, ладно? Умоляю. Сириус растянулся на спине. Небо было темно-синим, но слишком светлым для звезд. Из-за деревьев выглядывал острый кончик луны. Плотная крона листьев срезала её, превращая в полумесяц. Казалось, луна ухмыляется глядя на него. Он ухмыльнулся в ответ, но тут же насупился, вспомнив, сколько зла эта тварь причинила Римусу. Грёбаная луна. Ночь теперь казалась прохладной и мягкой, словно бархат. Алкоголь утягивал его в сон, как чья-то рука, насильно погружающая голову под воду. — Как думаешь, чем сейчас занимается Римус? — через силу выговорил он. — Я… что? Наверное, спит? — М-м-м, — протянул Сириус. — Не отключайся, ладно? — пробормотал он. — Просто садись в автобус, приятель, — голос Джеймса доносился словно издалека. Сириус позволил глазам закрыться. — Бродяга, пожалуйста, — ветерок приятно коснулся его лица. Он улыбнулся. — Ты правда думаешь, что сможешь пролежать так до самого утра? Сириус резко открыл глаза. Одно тяжелое, липкое слово всплыло из его подсознания: Блять. «Ночной Рыцарь» с таким грохотом и шумом выскочил на улицу у парка, что Сириус пошатнулся и едва не полетел на землю. Внутри тут же всколыхнулась тошнота, но он вцепился в поручень и сумел-таки ввалиться в салон. — Всё путём, друг? — поинтересовался водитель. Сириус хмыкнул, но смешок вышел каким-то вымученным и фальшивым. — Ага, путём, — выдавил он и полез в карман за одиннадцатью сиклями. Но едва серебряные монеты оказались в руке, он понял, что у него просто нет сил их пересчитывать, и просто высыпал всё ладонь кондуктора. На ходу бросив через плечо нужный адрес, он, покачиваясь, добрёл до кровати в углу и плашмя рухнул на неё. — Бродяга, — Джеймс снова звал его по имени. Автобус резко рванул вперёд, и Сириус соскользнул на самый край постели. Упёршись спиной в стену, он вытащил зеркало связи. — Гляди, я в этом грёбаном автобусе. — Не прячь меня обратно в карман. Сириус откинул голову назад, прижавшись к стеклу, и безучастно уставился в противоположное окно на проносящийся мимо чёрный силуэт Лондона. — Что хочу, то и делаю. — Не убирай зеркало, пока не доедешь, обещаешь? Сириус закрыл глаза. Он чувствовал себя якорем, зависшим в толще воды. Чувствовал себя так, словно умирал. — Обещаю. Когда почти час спустя автобус с сильным толчком замер, Сириус начал понемногу приходить в себя. Мозги всё ещё колыхались в голове, как желе, но идти по прямой было уже вполовину легче. На нижней подножке он всё же оступился и полетел коленями прямо на асфальт, ободрав их до крови сквозь прорехи в джинсах. Автобус тут же растворился в воздухе. В доме Поттеров горели абсолютно все окна. Он сиял в ночи, словно зверь с горящими глазами. Этот дом принадлежал к той тёплой породе живых домов, которые не спят по ночам и манят к себе своим уютом каждого прохожего на улице. Джеймс, должно быть, всё им рассказал. Сириус бессильно опустил лоб на холодный асфальт. — Бродяга. — На этот раз голос донёсся не из зеркала. Джеймс стоял прямо на лужайке перед домом, засунув руки в карманы фланелевых пижамных штанов — тех самых, которые он носил лет с тринадцати и которые теперь были ему безбожно коротки и едва доставали до лодыжек. Сириус попытался подняться и сделать хоть шаг навстречу, но не успел: Джеймс уже подхватил его подмышки, закинув его руку себе за шею. В полном молчании они двинулись к дому. Внутри тоже вовсю горел свет. Родителей Джеймса нигде не было видно. Сириус был слишком пьян, но даже в таком состоянии мысленно задыхался от благодарности за это. Джеймс довёл его по широкой изогнутой лестнице до второго этажа. На лестничной площадке они ненадолго перевели дух. В комнате старших Поттеров горела лампа, но оттуда не доносилось ни звука. Джеймс потащил его выше, преодолевая последний пролёт к своей спальне. Постель была не заправлена. Зеркало связи стояло на подоконнике — так, чтобы Джеймс всегда мог его видеть. На столе ждали две тарелки со сэндвичами, разрезанными по диагонали, как всегда делал мистер Поттер. Сириус бросил рюкзак на пол, кое-как скинул ботинки и плашмя рухнул на кровать. Она пахла этим дурацким снадобьем для волос, которым вечно пользовался Джеймс. Сириус забился в самый угол, поближе к стене, и натянул одеяло до самых плеч. Свет погас. — В этот раз насовсем? — спросил Джеймс, когда матрас прогнулся и заскрипел под его весом. Сириус едва заметно кивнул. Ему казалось, будто вместо него самого в постели лежит его хрупкая копия из папье-маше и стекла. Эта ночь аккуратно, по капле выжала из него все силы, превратив во что-то невероятно надломленное. Джеймс лёг рядом, и матрас снова качнулся. — Вот и отлично. Между ними воцарилось долгое молчание. Находиться рядом с Джеймсом было так же естественно, как находиться в собственной коже. Здесь не нужно было пытаться соответствовать или заслуживать право быть своим. Сириус знал, что Джеймс скажет и сделает, ещё до того, как тот успевал пошевелиться. Он точно знал, что друг произнесёт в следующую секунду: — Ты цел? — Это не прозвучало как вопрос, но в этих словах сквозило слишком много тревоги, чтобы оставить их без ответа. Сириус перевернулся на спину, и теперь они лежали плечом к плечу, уставившись в потолок. — Да, — пробормотал он. Весь потолок Джеймса был заклеен рисунками, фотографиями, старыми плакатами и даже письмами — правда, они висели слишком высоко, чтобы их можно было разобрать. Сириус как-то спросил его об этом. Джеймс ответил, что когда вся его жизнь вот так разложена перед глазами, ему легче засыпать по ночам. Глубокая, щемящая боль осела где-то посреди мешанины органов в груди Сириуса. Затаилась там, тихая и пульсирующая. Сириус изо всех сил старался не думать о своём имени и о силуэте брата, застывшем на вершине лестницы. Он просто позволил этой боли жить внутри, в тайной, робкой надежде, что она не станет больше. Другого выбора у него не было. — Что они сделали? — прошептал Джеймс. Сириус тяжело выдохнул. — Я… — Внутри него было столько всего, словно в одну его грудную клетку умудрились запихать добрую сотню прожитых жизней. — Я просто устал. — Да, — выдохнул Джеймс. — Да, я знаю. Прости. — Он помолчал, а затем тихо спросил: — Будешь сэндвич? — Не. Не хочу. Они снова провалились в тишину. Сириус позволил глазам закрыться. Трезвость начинала колоть и раздражать его изнутри, словно старый колючий свитер. Ему до безумия не хотелось быть в сознании, когда она окончательно завладеет его телом. И когда сознание Сириуса уже уплывало куда-то вдаль, отрываясь по кусочку, словно воздушные шары, Джеймс едва слышно прошептал: — Я не знаю, что делать. Сириусу хотелось сказать: «просто помолчи», но это прозвучало бы слишком резко, а они так друг с другом не разговаривали. Да и на самом деле он вовсе не хотел, чтобы Джеймс молчал. Ему просто хотелось, чтобы никто больше ничего от него не требовал. — Просто останься, — пробормотал он. И Джеймс остался. Где-то в глубоком, бескрайнем пространстве между сном и явью он едва слышно прошептал: «Ты спас мне жизнь». Эти слова прошелестели, словно шорох задевших простыню ног, и Сириус так и не понял, сорвались ли они вообще с его губ. Возможно, он просто подумал об этом, и фраза потерялась в уголках его рта, которые вечно удерживали то, что ему следовало сказать, но не получалось. Проваливаясь в сон, он лишь надеялся, что Джеймс всё поймёт и так. Сириус проснулся с худшим похмельем в своей жизни. Солнце нещадно палило сквозь шторы. Если бы этот свет был звуком, он оглушил бы, как воздушная тревога. Если бы у этого мира был вкус, это был бы металлический вкус крови после того, как сильно прикусишь язык. Сириус действительно прикусил язык. Он мучительно пульсировал. Он долго лежал в постели, позволяя этой яркой, безрадостной белизне бить по глазам. В конечностях было такое чувство, словно в них сделали миллион уколов, закачав внутрь какую-то мутную, тяжёлую жидкость; тело ныло сладкой болью, двигаться было невозможно. Он повернул голову вбок. Простыни рядом всё ещё хранили очертания тела Джеймса, но сам друг уже ушёл. Дверь спальни была осторожно приоткрыта — ровно настолько, чтобы впустить внутрь золотистый свет из коридора. Снизу, из кухни, доносилась песня, тихо лившаяся из радиоприёмника, который миссис Поттер держала над раковиной. Она подпевала, слегка не попадая в ноты, и каждые несколько секунд прерывалась, чтобы что-то весело и резко сказать тому, кто возился на кухне вместе с ней. Сириус медленно приподнялся на локтях и провёл ладонью по лицу. Он чувствовал, что должен прямо сейчас что-то испытывать, но каждый раз, когда он пытался прислушаться к себе, невообразимая лавина всего того, что может случиться дальше, неслась на него, точно поезд на привязанного к рельсам человека. И в груди, прямо над сердцем, всё намертво сковывал лёд. На лестнице послышались шаги. Сириус уронил голову на ладони и закрыл глаза. Он чувствовал, как сквозь пальцы струятся мягкие, влажные от пота пряди волос. Шаги приближались. Они затихли прямо у двери. — Со мной всё в порядке, Джеймс, — через силу выдавил Сириус. Его голос звучал так, словно горло слегка ободрали наждаком. Дверь тихонько скрипнула. — Ну разумеется, — слова перекатывались в этом говоре, точно холмы, ворочались во рту, как округлые камешки. Прежде чем Сириус успел подняться, Римус уже закрыл за собой дверь и пересёк комнату. Матрас застонал, когда он сел рядом, и на мгновение Сириус забыл, как дышать. Присутствие Римуса окатило его, словно ледяная вода. Сириуса парализовало и одновременно вернуло к жизни этим сокрушительным, похожим на удар тока толчком. Разделяя то крошечное пространство, что оставалось между ними на кровати, Римус протянул к нему ладонь — этот жест сам по себе был вопросом. Сириус раскрыл собственную ладонь навстречу, и кончики их пальцев едва соприкоснулись — точь-в-точь как на той старой магловской картине, при взгляде на которую у Сириуса по какой-то необъяснимой причине всегда перехватывало горло и наворачивались слёзы. — Бродяга, — прошептал Римус. Шершавая подушечка его указательного пальца едва заметно коснулась линий на левой руке Сириуса. Это ощущалось так, словно кто-то перерезал нити марионетки. Каждая мышца в теле Сириуса облегчённо выдохнула, и он повалился вперёд, точно идущий ко дну корабль, утыкаясь лицом в согнутое колено Римуса. А Римус склонился над ним, укрывая его в колючих объятиях своего свитера и баюкая осторожным, похожим на взмах крыльев бабочки ритмом своего дыхания, которое мерно вздымалось и опадало прямо над головой Сириуса. — Бродяга, — снова прошептал Римус, будто это слово было для него величайшим откровением. Сириус закрыл глаза. Впервые в своей жизни он позволил себе просто отдохнуть.